Она Мальвина-3

26

ЭТО СДЕЛАЕТ НАС ГОРДЫМИ

   — Я хочу сказать, что теперь кукол надо кормить лучше, — объяснила Мальвина. — И не только. Кое в чём надо навести порядок. Два раза в день им дают варёную крупу в общем тазу. Еды мало и каждый хватает её столько, сколько может, получается, одни съедают больше, а другим достаётся совсем мало или вообще ничего, если руку не дотянет до таза. Возле таза с варёной крупой давка, толкание, пихание, драка. А нужно, чтобы каждый получил свою порцию. Поэтому у каждой куклы должна быть своя миска или плошка.
   — Я должен купить им миски?!
   — Да. И каши надо варить больше. И не два раза в день, а три. И можно подсаливать.
   — Ты с ума сошла! Это же траты!
   — Вам нужны чахлые больные куклы или такие, чтобы приносили вам доход?
   Карабас-Барабас раздражённо почесал бороду.
   — Ладно, куплю миски и каши пусть варят больше. Только пусть попробуют мне вот так валяться на полу!
   — Это ещё не всё, — продолжала Мальвина. — Куклам нужно молоко. Хоть вечером, по стаканчику.
   — Ты мне это говоришь назло? — прорычал Карабас. — Чтобы испортить мне настроение?
   — Воля ваша, но голодный артист — не артист. Или, хотя бы тогда не загружайте их домашней работой. Наймите слугу.
   — Слуга мне обойдётся дороже!
   — Вот видите. Значит, вы должны решить, что вам выгоднее — поить кукол молоком или отдавать деньги слуге.
   Мечта деревянных кукол сбылась: они снова пили молоко и оно казалось им лучше самых изысканных блюд.
   — Это Мальвина выхлопотала для нас! — говорили они. — Спасибо тебе, Мальвина! Спасибо! — благодарили они, потому что до них стало доходить, что Мальвине было нраву всё хорошее, что могло проявляться в них, в том числе и чувство благодарности.
   Кашу им раскладывали в металлические миски по порциям и давали её столько, что можно было насытиться лучше, чем раньше, к тому же, соль в ней казалась теперь чем-то по неземному вкусным.
   Не испытывали чувства благодарности по отношению к Мальвине только Дьяволино и Прозерпина.
   — Что-то будет нам худое от этого! — говорили они. — Как бы не пришлось нам слишком дорого заплатить за эти подарки — больше каши, да ещё и молоко. Вот если бы мы заслужили это у синьора Карабаса послушанием, тогда можно быть спокойными, что не придётся за это расплачиваться. Только это всё нам выхлопотала Мальвина и что-то теперь с нами будет? Видно, ничего хорошего.
   Кукол тревожили эти разговоры, они не могли найти себе покоя.
   Каждый вечер Мальвина читала куклам книги и они с интересом слушали её, получая от этого удовольствие. Но когда она взялась обучать их азбуке, вот тут дело застопорилось. Если сама Мальвина выучилась читать всего за несколько дней, то деревянные куклы никак не могли за такое же время запомнить даже первую букву алфавита. Даже Пьеро и Арлекин, о которых Мальвина была лучшего мнения, чем о других, никак не усваивали уроки.
   — Ну, как же вам не стыдно, Пьеро! — упрекала Мальвина своего товарища. — У вас совершенно нет интереса к учёбе!
   — Но как же я могу думать об учёбе, если все мои мысли только о моей любви к вам! Я думаю о вас постоянно и даже вижу вас в своих снах! И мечтаю жениться на вас!
   — Как же вы мечтаете стать моим мужем, если вы ни на что не способны? Вы не смогли побить за меня Дьяволино, значит, не в силах меня защитить. Это вы уже доказали. Теперь вы безграмотны, но не хотите учить азбуку. Право, мне с вами будет неинтересно! Ну, о чём я могу с вами говорить?
   — Вы можете слушать мои стихи! Они летят из меня, как стая птиц, вы — моя муза!
   — Мне было бы приятнее, если бы вы умели так же читать и писать!
   Но Пьеро никак не давалась учёба и он с великим трудом запомнил из всего алфавита только букву М, потому что с неё начиналось имя Мальвины.
   А у других кукол не было успеха и в этом.
   И однажды Мальвина услыхала, как Дьяволино говорил куклам:
   — Вся эта грамотность не доведёт нас до добра. Зачем это нам? Только лишняя трата времени и сил. Грамотному тяжелее, чем неграмотному. Это сделает нас гордыми, мы будем хотеть для себя бОльшего, а где это взять, если ничего этого нет? Значит, мы будем страдать от того, что мы чего-то хотим, а этого нет. А зачем нам страдать? Разве нам это нужно? Не нужно. Значит, и грамота эта нам ни к чему!

27

НОВЫЙ ТЕАТР КАРАБАСА-БАРАБАСА

   Мальвина вышла из-за розовых занавесок своего закутка и поманила Дьяволино пальцем:
   — Ну-ка, подойди сюда!
  Дьяволино, понурив голову, нехотя побрёл к ней и угрюмо взглянул на неё исподлобья.
   — Я думала, Дьяволино, почему у тебя такой мерзкий характер, — заговорила Мальвина, замораживая его взглядом, — и никак не могла понять. Тебе же не хуже и не лучше, чем другим куклам. И только сейчас поняла: причина кроется в твоём имени. Уж очень оно нехорошее!
   Она сделала паузу и руками подозвала к себе других кукол, стоявших в отдалении. Это было время обеда и они доедали кашу из своих мисок.
   Когда куклы окружили её и Дьяволино, она громко и отчётливо произнесла:
   — С этой минуты у Дьяволино будет другое имя. Его будут звать Анжело. Вы все должны звать его Анжело!
   — Меня всегда звали Дьяволино! — едва сдерживая злобу, прошипел куклёнок. — Даже когда я был частью дерева! Так меня назвали птицы, потому что в той части дерева, которой был я, они даже не могли вить свои гнёзда, я сбрасывал их на землю!
   — А теперь ты будешь Анжело. И ты станешь откликаться на это имя. И все тебя будут так называть или пеняйте на себя.
   Дьяволино никак не соглашался, чтобы его звали Анжело. Когда его так величала Мальвина, он отзывался, не решаясь ей перечить. А на других кукол он кидался с кулаками, требуя, чтобы его как прежде звали Дьяволино. От злости у него всё шло наперекосяк и во время ежедневных репетиций у него совершенно не получались танцевальные движения и Карабас-Барабас порол его так, что он терял сознание не один раз и его отливали холодной водой.
   Наконец, неприятности и плётка обострили его ум и он понял, что лучше согласиться с Мальвиной и, наконец, перестал противиться своему новому имени. И это дало позитивные результаты: с каждым днём эта озлобленная зловредная кукла становилась мягче и покладистей, что очень нравилось другим куклам, которым прежде было нелегко с ним.
   Карабас-Барабас словно заразился каким-то азартом, во что бы то ни стало выдрессировать кукол так, чтобы они научились танцевать. Он не ленился и репетировал с ними самолично днём, перед выступлением в балагане. И за несколько месяцев выучил их вполне неплохо танцевать и даже петь слова песни «полька-птичка», единственную песню, которую знал он сам. Он очень гордился тем, что у него получилось научить чему-то бестолковых деревянных кукол. Он то и дело указывал на них Мальвине рукояткой плети и хвастливо заявлял:
   — Ну, что, видела, фарфоровая, как ты не смогла, а я смог! Скоро все куклы будут у меня артистами, может, ты мне будешь даже не нужна.
   Он всерьёз на это надеялся. Строительство здания его театра подходило к концу и Карабас-Барабас с головой уходил в созданные им самим иллюзии. Да, за счёт выступлений Мальвины за все эти месяцы он сумел построить себе здание театра, только благодаря этой кукле у него появились большие деньги. Но он ненавидел свою зависимость от неё, что именно её он не может бить, мучить, унижать. И она заставляет его подчиняться ей. Но теперь, считал он, у него будет самый настоящий солидный театр, а не какой-то там полотняный балаган и зрители будут воспринимать его представления всерьёз и платить ему деньги, даже если на сцене будет твориться полная ерунда. И тогда он поставит на колени эту Мальвину, он будет обращаться с ней, как со всеми остальными куклами, а может, ещё хуже.
   Кроме танцующих кукол Карабас-Барабас собирался преподнести зрителям другое зрелище. Он самолично написал так называемую остросюжетную пьесу «Тридцать три подзатыльника», которую поставил в разряд комедий.
   — Зрители любят острые ощущения! — говорил он. — Это вам не девочка с голубыми волосами. Всем нравится насилие! За это будут платить золотом и серебром!
   Когда здание театра было, наконец, достроено, Карабас-Барабас въехал вместе с куклами в своё новое жилище и заказал новые афиши для представления в своём театре. И в этих афишах не было упомянута девочка с голубыми волосами. Театр Карабаса-Барабаса обещал показать пьесу «Тридцать три подзатыльника» и танцы новых деревянных кукол.
   — Кончилась твоя сладкая жизнь в моём доме, — говорил Карабас-Барабас Мальвине. — Теперь ты не станешь так интересна зрителям, как раньше. Смотри на это и страдай!
   Так он говорил, но всё же не решался отнять у Мальвины её закуток за розовыми занавесками, который теперь располагался в чулане. Там же в чулане находились и кровати Пьеро и Арлекина, отгороженные от жилища Мальвины занавесками. Не смел он и поднять руку на Мальвину и лишить её хорошего питания. Какой-то внутренний голос говорил ему, что слишком рано это делать.

28

ДРУЗЬЯ МАЛЬВИНЫ

   Новое жилище Карабаса-Барабаса разительно отличалось от прежнего. Здесь была большая комната с очагом в центре, где хозяин мог поджаривать себе дичь; кухня с погребом; спальная; ещё одна большая комната; кладовые и чуланчики. Большие окна пропускали в помещение солнечный свет.
   Карабас-Барабас приобрёл для себя широкую кровать, огромный круглый стол, мягкое удобное кресло, шкафы, сундуки. В его спальной было дверь в другой маленький чуланчик, Карабас решил сделать из него хранилище для денег и заменил обычную дверь на стальную.
   Когда он въехал в это жилище, он на радостях напился так, что свалился на пол и уснул мертвецким сном. Именно тогда Мальвина отстегнула от его пояса ключи от дома и всех помещений в доме и дала их Артемону, велев отнести к мастеру по изготовлению ключей, чтобы сделать дубликаты.
   И когда ключи были готовы, она спрятала их в тайнике за плинтусом. Интуиция подсказывала ей, что они могут ей очень пригодиться. Ведь от Карабаса-Барабаса не знаешь, чего ждать, тем более, кажется, ему сильно начала надоедать зависимость от неё, Мальвины.
   Впрочем, Мальвина могла совершенно не бояться Карабаса-Барабаса. Этот человек и не знал, что его кукла с синими волосами могла стать причиной его кончины в любой день и он жил под одной крышей со своей потенциальной смертью.
Ещё несколько месяцев назад, когда Мальвина разыграла у себя насморк, то и дело понюхивая табак от найденной ею в кучах хлама сигаретки, чтобы чихать и было чем сморкаться в платочек, произошло одно значительное событие, которое дало кукле повод ощущать за собой колоссальную силу.
   Она лежала в кукольной кроватке, поднося к носу спичечный коробок с табаком и громко чихая. В ту ночь в щель между досками в стене сарая в её закуток проползла змея. Увидав тёмное гибкое тело, движущееся по полу, Мальвина оцепенела от ужаса. Но нашла в себе силы не закричать. И ласково заговорила со змеёй, предложив угостить ту остатками недопитого молока в маленькой фаянсовой кружечке.
   Змея оценила уважительное обращение к себе:
   — Аххх, как приятно услышшать добрые слова! — прослезившись, проговорила она. — Мы так редко их слышшим! Нас не любят и стараются убить, про нас сочиняют страшшные сказки и обвиняют во всех грехах! А на самом деле мы очень мирные, мы стараемся убежать от опасности, если и кусаемся иногда, то только если на нас наступят или нападут!
   Змея напилась молока и между ней и Мальвиной завязалась очень любезная и задушевная беседа. Они подружились в ту ночь. Змею звали Сесилия.
   Позднее по ночам к Мальвине приползали и другие змеи и кукла специально для них ставила блюдечко с молоком. Змеи лакомились, ласкались об её ноги и говорили:
   — Ты нам нравишшься, мы полюбили тебя! Но зачем ты терпишшь этого гнусного тирана Карабаса-Барабаса? Только скажи нам — и он утром не проснётся и будет лежать холодным!
   — Ещё не время, — отвечала им Мальвина. — К сожалению, мне всё ещё нужна его плётка, чтобы до конца перевоспитать деревянных кукол. Без этого никак! Не могу же я сама заниматься рукоприкладством. Во-первых, я могу оббить фарфоровые ручки об их деревянные тела. Во-вторых, удары мои не были бы так сильны. В-третьих, драться девочкам — это моветон! Конечно, я могла бы Артемона попросить покусать их за непослушание, но этого недостаточно, тут по-прежнему нужна плётка и исполнитель, который бы наказывал.
   Мальвина много узнавала от змей. Они отлично знали жизнь снизу.
   И она подружилась с птицами. Они знали жизнь сверху.
   Когда Карабас-Барабас репетировал с деревянными куклами, у неё было свободное время, она взбиралась на табуретку к зарешеченному окошку, кормила птиц крупой и хлебными крошками и знакомилась с ними. Птицы тоже полюбили её и с удовольствием снабжали её любыми новостями и знаниями. Птицы были чем-то вроде пернатых книг.
   У Мальвины была сила — знания и яд змей. Поэтому она не боялась того, чем угрожал ей Карабас.
   Она опасалась, скорее, другого. Когда театр Карабаса-Барабаса был достроен, одна воробьиха сообщила ей потрясающее известие: маэстро Джоакино вернулся в те места, где взял когда-то комок живой глины, из которой вылепил Мальвину и обнаружил там и другую живую глину. И почти каждый день ходил туда, собирал живую глину в корзину и таскал домой, намереваясь забрать её всю. Мальвину это тревожило. " — Если дядюшка Джоакино вылепит новых глиняных кукол, они будут такими же, как я, — рассуждала она. — Он умеет делать глиняных кукол, значит, все они будут красивы, талантливы. Поистине ценные куклы, такие же, как я, не то, что эти деревяшки. Если Карабас-Барабас услышит про них, то наверняка захочет украсть. И, поскольку их будет много, он не будет над ними трястись, он начнёт издеваться над ними, как над деревянными. Но ведь эти, что маэстро Джоакино сделает из глины, ведь это будут мои братья и сёстры, из одного пласта глины со мной! Нет, мне пока нельзя покидать театр Карабаса-Барабаса. Я должна что-то предпринять, чтобы предотвратить страшные события. Убить Карабаса-Барабаса? Попросить змей искусать его, спящего? А кому тогда достанется театр? Кто будет нашим новым хозяином? Вот если бы мы сами стали хозяевами театра, я и те глиняные куклы, что будут… Но птицы говорили, что мы не имеем права владеть частной собственностью и сами мы никто, пока у нас нет паспортов. Птицы обещали узнать, как достать паспорт. Надо ждать…»

29

Я ИЩУ ВЫХОД - ЗНАЧИТ, Я УЖЕ ДЕЙСТВУЮ

   Теперь Мальвина только и ждала известий от птиц, пообещавших ей выяснить, как добыть паспорт.
   Змеи являлись к ней в гости и в доме Карабаса. В этом жилище из камня уже не было щелей, на окнах стояли решётки — Карабас соблюдал осторожность, чтобы куклы не сбежали. Мальвина оставляла на ночь открытым окно в своём чуланчике и змеи проползали к ней через прутья решётки. Она, как прежде, угощала их молоком и беседовала с ними шёпотом, чтобы не разбудить спавших за занавесками Артемона, Пьеро и Арлекина.
   Змеи спасли ей жизнь. Дело в том, что когда здание театра было достроено, Карабас-Барабас здорово недоплатил строителям и те решили ему отомстить: ночью просунуть между прутьев решёток зажжённые факелы, чтобы поджечь его. Строители были так обижены, что уже не думали о том, что от пожара могли пострадать невинные. Но змеи, ползшие в ту ночь в гости к Мальвине, увидали толпу людей, шедших с факелами и, встав в стойки, с шипением отпугнули их. Те испугались и принялись кидать в змей факелами, но те ловко уклонялись. И поджигатели обратились в бегство, решив, что место вокруг театра заколдовано и больше не следует туда возвращаться никогда.
   Услыхав эту историю, Мальвина ужаснулась. Она сбегала на кухню, и, благо у неё были ключи от шкафчика с продуктами, достала перепелиные яйца, которыми иногда лакомился Карабас-Барабас, сложила их в миску и принесла змеям. Надо было отблагодарить их за спасение хотя бы угощением.
   — Здесь больше оставаться нельзя! — вздыхала она сокрушённо. — Но и спасаться бегством тоже неправильно. Не могу же я стать беглянкой на всю жизнь.
   — Шшто верно, то верно, беглец не станет победителем! — согласилась с ней самая мудрая пожилая змея Сабина. — Разве шшто временное отступление. Это не есть бегство, это военная тактика!
   — Но мне и временно отступить некуда. У меня нет друзей, у которых я могла бы пожить! Разве что дядюшка Джоакино, но Карабаса может подплатить полиции и они придут за мной к нему и заберут раньше, чем я добуду себе паспорт.
   — Хорошшо бы тебе укрыться где-нибудь в лесу…
   — Ах, право, не знаю… Я совершенно непривычна спать на голой земле, ведь я же могу простудиться, по мне пойдут трещины!
   — Мы, змеи, постараемся найти для тебя какой-нибудь удобное жилищще.
   — Я буду весьма признательна.
   И Мальвина теперь ждала новостей и от птиц и от змей.
   А Карабас-Барабас словно терял разум с каждым днём. Он мечтал избавиться от зависимости от Мальвины, чтобы не только она приносила ему деньги. Он решил попробовать не выпускать её на сцену некоторое время, чтобы проверить, могут ли и другие артисты добывать ему такой же доход, какой был от неё.
   Его надежды на успех у зрителей сильно питала пьеса «Тридцать три подзатыльника», написанная им. В этой пьесе должны были играть Арлекин и Пьеро, причём, для Пьеро это было самое настоящее тяжёлое испытание, потому что он должен был получать на сцене самые настоящие подзатыльники. Пьеро расстроился до слёз, он возмущался, твердил, что он артист и призван играть роли, а не быть мальчиком для битья. На что Карабас-Барабас взревел:
   — Скажи спасибо, что по тебе до сих пор не ходила плётка! Ты спишь на самой настоящей кровати и жрёшь лучше других кукол, а какой от тебя доход?! Ты что, мог мне без этой фарфоровой приносить кучу денег за выступление? Деревяшка! — он с презрением плюнул на Пьеро и попал ему на белоснежную рубашку. — Отрабатывай хоть подзатыльниками, если ни на что другое не способен!
   Он по целым дням репетировал эту пьесу с Арлекином и Пьеро и во время репетиции Пьеро также получал самые настоящие побои. По вечерам он лежал на кровати с распухшей физиономией и держался за бока, покрытые синяками.
   Мальвина иногда жалела его, приносила ему какао, присаживалась на край его кровати и говорила:
   — А вы не хотели бы подумать, как всё можно изменить? Вам когда-нибудь это приходило в голову?
   — Нет, — сознавался Пьеро, — никогда. Ведь мы не в силах ничего изменить! Поэтому я думаю только о вас, о неразделённой любви к вам. Пусть мои страдания отвлекут меня от душевных страданий! Но, Мальвина, вы, кажется, сострадаете мне? Неужели у меня появилась надежда на взаимность?
   — Вы принимаете сострадание за любовь! — горько вздыхая, отвечала Мальвина. — Но вы ничего не хотите сделать, чтобы вызвать у меня хотя бы интерес к вам.
   — Но что я могу? Я всего лишь недостойный поэт!
   " — Но ведь я-то могу, — думала Мальвина. — Я, по крайней мере, думаю о том, как всё изменить. Вот, я обзавожусь друзьями, которые могли бы дать мне знания и помочь. Я строю планы, я готова решиться на многое. Я ищу выход — значит, я уже действую. Так как же я могу полюбить того, кто не сильнее меня, не умнее, не решительнее?»

30

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ДЕБЮТ ДЕРЕВЯННЫХ КУКОЛ

   Теперь Мальвина посвящала время отдыху в то время, когда другие куклы проходили изнурительные репетиции, после которых им ещё и приходилось быть слугами Карабасу-Барабасу. Мальвина же уединялась в своём чуланчике, сидела в кресле-качалке и читала книги или просто проводила время в раздумьях. Артемон лежал у её ног и дремал.
   Наконец, настала пора первого театрального дебюта для деревянных кукол. Карабас-Барабас повёл их на половину, занимаемую театром и всю дорогу грозил, оскалив зубы:
   — Ну, деревянные, не вздумайте меня подвести! Дух плёткой вышибу, если что пойдёт не так!
   Пока Карабас отсутствовал, Мальвина, посадив Артемона караулить в коридоре, забрела в спальную Карабаса, отперла стальную дверь денежного хранилища, решив взять себе немного денег. Птицы говорили, что паспорт можно купить, значит, деньги будут нужны непременно. Мальвина не считала, что крадёт у Карабаса. Это он всё это время жил за её счёт и обогатился тоже с её помощью. А что в благодарность? Только чувство опасности для неё.
   В хранилище оказался целый сундук. Очевидно, амбиции и жадность Карабаса так зашкаливали, что он рассчитывал собрать столько денег, сколько мог был в себя вместить не ларец, а именно сундук. В сундуке был внутренний замок с огромной скважиной и ключ для него был самый большой и тяжёлый в связке. Мальвина отперла его и заглянула внутрь. Денег было не так уж много, только на самом дне, но всё это было золото. Кукла взяла только несколько монет, чтобы не было заметно. Завтра, когда Карабас уйдёт с куклами на половину театра, она возьмёт ещё.
   Карабас-Барабас и куклы вернулись где-то через пару часов. Огромная растолстевшая физиономия Карабаса розовела от хорошего настроения. Новые куклы понравились зрителям. Когда на сцену вышли уродцы — горбуны с носами, похожими на огурцы, в бархатных плащах и бородачи в халатах со звёздами, и куклы-девочки в чёрных масках и принялись танцевать «польку-птичку» и петь, зрители прямо покатились со смеху, после долго аплодировали. Да и спектакль «Тридцать три подзатыльника» тоже пришёлся по вкусу.
   Карабас-Барабас развалился в кресле возле очага и, приказав принести ему вина, заорал во всю глотку:
   — Фарррфоровая-а-а-а! Эй, где ты там!
   Через несколько минут в коридоре послышалось негромкое постукивание каблучков крошечных туфелек по полу. Затем в дверном проёме появился маленький изящный силуэт куклы в розовом с цветочками платьице.
   — Всё, фарфоровая, я нашёл, кем тебя заменить, — весело проговорил Карабас-Барабас, принимая из рук Аннабелы кружку с вином. — Теперь я не разорюсь из-за твоих насморков. И даже если ты сдохнешь совсем, я не останусь в убытке. Почтеннейшей публике понравились другие куклы! Зал был полон и мой кошель тоже!
   Он внимательно посмотрел в личико фарфоровой куклы, надеясь увидеть на нём зависть и огорчение. Но на нём не дрогнул ни один мускул.
   — Поздравляю вас, — холодно ответила Мальвина. — Ну, если деревянные куклы стали настоящими артистами, то с ними и обращаться следует, как с артистами, а не рабами.
   Карабасу-Барабасу сделалось неуютно на душе от дурных предчувствий, что ненавистная кукла сейчас испортит ему настроение. И не ошибся.
   — У каждого артиста должна быть своя кровать, удобный матрац, одеяло, подушка, постельное бельё, — продолжала Мальвина. — Надеюсь, вы намерены обеспечить этим новых артистов в ближайшее время?
   Карабас-Барабас с громким стуком поставил кружку на стол:
   — С тобой невозможно разговаривать! — прорычал он. — Вечно скажет что-то гадкое!
   — Что же тут гадкого? Обычные житейские вещи.
   — Житейские вещи? Все эти кровати и постельное барахло стоит денег! Ты думаешь, мне приятно слышать, что я должен тратиться? Ничего этого я покупать не буду! — заорал Карабас. — Кое-какое облегчение им я сделаю: они будут спать не в сундуке, а в кладовой, там попросторнее, они там могут вытянуться в полный рост и воздуха там побольше, даже есть маленькое окошко. Пусть скажут спасибо за это!

31

НАЙДИТЕ ВРАЧА ПОДЕШЕВЛЕ!

   Мальвина глубоко вздохнула и опустила глаза.
   — Как вам угодно, — всё тем же ледяным голосом проговорила она, — будем надеяться, что куклы не простудятся на холодном полу хотя бы перед самой премьерой.
   Порозовевшие щёки Карабаса начали густо краснеть от гнева.
   — Ты нарочно портишь мне хорошее настроение? — злобно прошипел он.
   — Странно, что это портит вам настроение. Вы же и сами понимаете, что тех, кто приносит доход, надо беречь.
   Карабас стукнул кулаком по столу:
   — Ладно, замолчи! Я куплю им по одеялу — и хватит с них!
   — Может, приобрести для них хоть по циновке? Всё не так холодно на досках и не такой риск простуды.
   Карабас-Барабас, в конец расстроенный разговорами о том, что он должен тратиться, рявкнул:
   — Тебе-то какая забота о них?! Тебе-то что, простудятся они или нет?
   — Да мне нет ни дела, ни заботы, — пожала плечами Мальвина. — Простое замечание, не более того.
   — Пусть скажут спасибо, что я кормлю их! — Карабас-Барабас тяжело дышал, тщетно пытаясь успокоиться. — Я и так трачусь на овсянку, молоко и соль для них! Одного овса они сжирают больше целой лошади!
   — Для того, чтобы куклы имели силы и выступать, и прислуживать вам, не мешало бы их подкармливать сыром и хлебом. А то вдруг зачахнут.
   — Опять она про траты! — Карабас-Барабас от волнения потянул себя за бороду. — Она меня с ума сведёт!
   — Но вы же и сами понимаете, куклы — не лошади, не могут работать на вас, а потом покормиться, щипая травку.
   Лицо Карабаса сделалось красным, как будто с него содрали кожу.
   — Ой, мне плохо! — жалобно простонал он. — Мне совсем плохо!
   В это время в дверь постучали: пожаловал молочник. Карабас-Барабас еле добрался до двери, открыл её и взмолился:
   — Врач! Мне нужен врач! Умоляю, приведите врача! Умоляю, не приводите врача, который берёт слишком дорого! Найдите врача подешевле! Как можно дешевле!
   Молочник отправился на поиски врача для Карабаса, ворча по дороге:
   — Вот скряга, ты подумай! Ведь богат, денег куры не клюют, а всё ему подешевле! Вот и за молоко всегда торгуется, клянчит, чтобы уступили ему хоть жалкий грош. Где ж ему подешевле врача-то найти? Разве привести того сморчка, коновала-пиявочника Дуремара…
   Карабас-Барабас лежал на кровати с поднявшимся до критической точки давлением, когда к нему явился Дуремар и принялся ставить ему пиявок. Карабасу полегчало и он был доволен, что ему не надо платить слишком дорого за своё выздоровление.
   В ту же ночь к Мальвине вновь пожаловали змеи и кукла показала им золотые монеты, взятые из сундука Карабаса и попросила спрятать их куда-нибудь в надёжное место.
   — Я не знаю, сколько всего таких монет придётся отдать за паспорт, если птицы вообще смогут разузнать, кто бы этот паспорт мне бы сделал. Тогда я могла бы стать свободной без опасения, что Карабас заставит меня снова работать на него. А кроме того, я хотела бы взять театр в своё управление, а Карабаса…
   — Ты хотела бы, чтобы мы его умертвили?
   — Нет, это крайняя мера. Ласточки, что живут под крышей дома одного юриста и знают многие законы ещё раньше объяснили мне, что если Карабас бы умер, то театр выкупил бы другой человек, а поскольку у нас нет паспортов, то и он может заставить кукол работать на себя, точно так же, как Карабас-Барабас. Поэтому, советовали мне ласточки, было бы хорошо, если бы театр формально принадлежал бы Карабасу, но сам Карабас оказался бы в состоянии, когда он сам не способен управлять своим театром. Допустим, в клинике для душевнобольных. Тогда я, если бы у меня был паспорт, стала бы управлять театром.
   — Зачем тебе это нужно? Не проще ли, получив паспорт, просто уйти и выступать самой, арендовав балаган?
   — Можно и так, но я также получила весть от птиц, что дядюшка Джоакино, мой творец, собрался лепить новых кукол из глины, из того самого пласта глины, из которого произошла я. Это будут мои братья и сёстры, вот о них я и думаю. Когда они будут готовы, возможно, Карабас захочет украсть и их и заставить работать на себя. И ведь украдёт! Дядюшка Джоакино такой наивный и безвольный, что наверняка допустит это. А я этого не хочу. Поэтому мне нужно заполучить театр Карабаса. Тогда я могла бы пригласить на работу в этот театр своих братьев и сестёр, глиняных кукол, они бы помогли мне управлять театром, мы бы не были рабами, нас бы никто не притеснял и мы бы прожили счастливую жизнь. С роднёй, дорогие змеечки, всегда лучше, чем одному!
  — Дааа, змеиный клубок всегда лучше, чем одинокая змея! — согласились с ней змеи и пообещали спрятать золотые Мальвины в надёжное место — под корни старого дуба и сторожить их.

32

УЧИТЕЛЬ ТАНЦЕВ ДЛЯ ДЕРЕВЯННЫХ КУКОЛ

   На следующий день, когда Карабас-Барабас повёл деревянных кукол на другую половину театра для очередного представления, Мальвине уже не было нужды забираться в денежное хранилище Карабаса-Барабаса, чтобы взять ещё несколько монет. Змеи договорились за неё с мышами:
   — Мы не будем охотиться на вас в этом доме и возле дома, а вы за это каждый день берите из сундука Карабаса-Барабаса несколько золотых монет и несите под старый дуб. Там, в сундуке, кажется, большая замочная скважина, вы пролезете!
   Мальвина знала о этом договоре змей с мышами и могла быть спокойна, что где-то под старым дубом для неё копятся деньги.
   Когда представление было закончено и Карабас-Барабас вернулся с куклами на жилую половину, Мальвина ждала его, сидя на маленьком пуфике, расправив пышный подол белого в жёлтый горошек платьица. У ног её лежал Артемон, высунув длинный алый язык и повиливая хвостом, на конце которого был завязан бантик. Кукла поглаживала и почёсывала его затылок.
   Карабас-Барабас недобро покосился в её сторону, предчувствуя что-то неприятное.
   — Ты что тут расселась? — грубо рявкнул он.
   — Надеялась расслышать аплодисменты куклам.
   Карабас-Барабас осклабился:
   — Завидуешь, фарфоровая? Тебе-то уже так не хлопают.
   Мальвина подняла на него невинные чистые глаза:
   — О да. Ведь я уже не выхожу на сцену, как же мне похлопают? А деревянным куклам сегодня ещё хлопали…
   — Что значит «сегодня ещё хлопали»? — насторожился Карабас-Барабас. — Мои куклы выступают в солидном театре, почтеннейшая публика будет ценить выступление моих кукол всегда!
   — Хорошо бы так, — Мальвина игриво потеребила пуделя за ухом. — Будем надеяться, что «полька-птичка» не надоест почтеннейшей публике и завтра, и послезавтра, и после-послезавтра и после-после-после…
   — Заткнись! — Карабас-Барабас ощущал, как кровь снова приливает к его затылку. Он признавал, что Мальвина говорила правду: «полька-птичка» деревянных кукол могла надоесть зрителям уже через несколько дней, а других танцев куклы пока не знали.
   — Не пожалею денег, — прохрипел он злобно, — но найму профессионального учителя танцев и пусть только эти деревяшки не научатся мне плясать такие танцы, какие зрителям и не снились! Они научатся или дух вышибу из них!
   — Научатся, — глаза Мальвины всё так же источали кроткую невинность, — конечно. Ведь «польку-птичку» же научились танцевать. Правда, на это ушло несколько месяцев, но ведь не в этом дело. И сейчас времени не жалко. Главное, придумать, как развлекать почтеннейшую публику, пока куклы изучают более сложные танцы, чем «полька-птичка».
   " — Опять она права, — подумал Карабас-Барабас. — Она мне всё ещё нужна. Ведь пока куклы будут изучать танцы, придётся на сцену выпускать её. Не закрывать же театр на всё это время!»
   Ему снова стало плохо, он едва доплёлся до входной двери, отпер её и подозвал к себе пробегавшего мимо мальчишку:
   — Позови Дуремараааа…
   Он на самом деле через пару дней привёл в дом профессионального учителя танцев, которого звали синьор Августо, человека сурового и жестокого. Они на пару с Карабасом принялись муштровать деревянных кукол, так, что те валились от усталости с ног.
   Карабасу-Барабасу пришлось даже временно нанять приходящую служанку — всё свободное от выступлений время кукол теперь уходило на обучение танцам.
   Вечерами куклы сидели в кладовке на голом полу, кутаясь в тоненькие одеяла и хныкали:
   — Когда же это кончится? Почему нам не становится лучше? Почему мы не живём так же хорошо, как Мальвина или хотя бы как Пьеро или Арлекин? Ведь мы теперь тоже артисты, мы нравимся публике, почему с нами Карабас-Барабас не носится, как с тухлым яйцом?
   Одна Прозерпина не ныла. Её не в меру темпераментная и яростная натура, несгибаемая гордыня и упрямство жаждали действий, причём, таких, что требовали наступить даже на саму себя.
  — Хватит жалеть себя! — шипела она. — Лично я готова хоть печёнку надорвать, а доказать синьору Карабасу, что я могу больше, чем Мальвина! Этот учитель танцев — наш шанс! Помните, как в то время, когда мы жили у дядюшки Джоакино, мы не хотели ничему учиться, чем всё это кончилось? Мальвина возвысилась над нами, для неё покупали и мебель и наряды, она жрала булочки и пила какао, а мы выполняли грязные работы и терпели боль! А вот теперь Мальвина по целым дням валяется то в постели, то в кресле-качалке, а я не пожалею сил и выучусь таким танцам, какие не умеет танцевать она! И уже она не сравнится со мной! Может даже, синьор Карабас отдаст мне её закуток и её наряды!

33

ПРОЗЕРПИНА ВОССТАЁТ ПРОТИВ МАЛВИНЫ И СНОВА ОКАЗЫВАЕТСЯ НАКАЗННОЙ ЗА ЭТО

   И Прозерпина на самом деле так старалась обучиться новым танцам, что у неё задымились ноги. Она бросилась в кухню, где находился колодец и плюхнулась в него.
   Карабасу-Барабасу это понравилось:
   — Вот, деревяшки, как вы должны стараться! Отныне вы все будете так выплясывать, что у вас тоже должны дымиться ноги! Или смотрите у меня, плохо вам будет!
   Он не бросил этих слов на ветер. Он поставил в комнате для репетиций корыто с водой, чтобы куклы могли тушить свои ноги, когда они задымятся. И начал гонять кукол так, что во время танцев у них валил дым от ног.
   Вечерами в кладовке куклы выговаривали Прозерпине:
   — Прозерпина, ну, чёрт бы тебя побрал! Это из-за тебя мы все пляшем, как сумасшедшие, того и гляди, дух из нас выскочит!
   — Ну и пусть выскочит! А я хочу стать настоящей танцовщицей, не то, что эта фарфоровая статуэтка Мальвина, которая едва шевелилась на сцене и пищала песенки своим слащавым голоском! Зрители её любили, потому что им не показывали чего-то лучшего!
   А зрители на самом деле скучали по девочке с голубыми волосами. Встречая Карабаса-Барабаса на рынке или в пивной или ещё где-нибудь, ему задавали один и тот же вопрос, вызывавший у него нервный тик: будет ли в его новом театре выступать девочка с голубыми волосами?
   Карабас-Барабас трясся от злобы. Уже несколько представлений в его театре прошли без Мальвины, он специально не выпускал её на сцену, чтобы убедиться, что может обойтись без неё, что зрители оценят его пьесу и других кукол, что и без Мальвины у него могут быть такие же доходы, как были при ней. И зрителям, вроде, нравились и его пьеса и другие куклы, но эти вопросы про девочку с голубыми волосами доказывали, что она была ещё востребована. Это мешало Карабасу-Барабасу объявить Мальвину ненужной ему, лишить её закутка за розовыми занавесками, нарядов и булочек с какао. Все эти дни, прошедшие для неё без выхода на сцену она только бездельничала в своё удовольствие и, как прежде, ела булочки и пила какао…
   " — Так не пойдёт! — бесился Карабас-Барабас. — Пусть отрабатывает мне своё содержание! Пусть куклы теперь по целым дням обучаются танцам, а она развлекает зрителей со своим Артемоном! А то псина тоже даром ест. "
   Он отправился к ней в чуланчик, а до этого там успела побывать Прозерпина. Деревянная кукла успела выучить несколько танцевальных па и, ворвавшись без разрешения в закуток к Мальвине, тут же продемонстрировала их с лихим бахвальством.
   — Видела, фарфоровая, как я могу? — закричала она. — А ты так когда-нибудь могла? Ты же двигалась по сцене, как дохлая муха, едва перебирая ножками! Ты никогда не хотела по-настоящему трудиться! Вот и сейчас валяешься на кровати, как квашня!
   Мальвина на самом деле полусидела на кровати, опершись на гору подушек и поедала обед, приготовленный и поданный ей Артемоном. Отставив на маленькую табуретку грязную после съеденного омлета тарелку, Мальвина впилась в Прозерпину холодными глазами.
   — Видимо, ты не поддаёшься воспитанию. Сколько раз я учила тебя, чтобы ты не смела мне ни перечить, ни дерзить, а ты снова за своё.
   — Да чихала я на тебя — теперь! — Прозерпина в ярости выкатила бешеные глаза. — Я изучаю настоящие танцы — джигу, тарантеллу, самбо! Зрители как это увидят — ахнут! Я стану настоящей, понимаешь, настоящей артисткой! И всё это, — она обвела рукой закуток Мальвины, — мебель, твои наряды, твоя кровать будут моими, потому что это я, а не ты, буду приносить деньги синьору Карабасу! Синьор Карабас будет ценить меня, а не тебя! И тогда я попрошу у него в служанки тебя! Это ты будешь мыть мне ноги и готовить ванну!
   Мальвина не изменилась в лице.
   — До этого, голубушка, дожить тебе надо.
   Деревянное жёлтое лицо Прозерпины исказилось от злобы.
   — Что?! Ты мне угрожаешь? Ты думаешь, ты такая влиятельная, как раньше? Да ты теперь никто! Ты фарфоровая полудохлая статуэтка!
   — Рано ты голос подала.
   — Поговори ещё! — на губах Прозерпины выступила пена. — Ты же кусок фарфора, ты даже не сможешь защититься, — голос её сделался хриплым. — А я дерево! Сильное, твёрдое, крепкое дерево! — она сжала кулаки и подняла их. — Да я один раз ударю тебя вот этим большим сильным кулаком по голове — и ты умрёшь!
   Тут за занавеску просунулась кучерявая голова Артемона и с рычанием вонзила зубы в бок Прозерпины. Тело куклы было хоть и из дерева, но это было живое дерево и оно оказалось мягче обычного. Собака прокусила ей кожу до крови, потом впилась в бедро, в руку. Прозерпина упала на пол, вопя от боли, а Артемон рвал и рвал её, и Мальвина не спешила останавливать его.
   Прозерпина оказалась так изранена зубами Артемона, что едва могла двигаться, но упрямство и злобность всё-таки заставили её доползти до спальни Карабаса-Барабаса, чтобы пожаловаться ему.
   Карабас-Барабас сидел за небольшим секретером и переписывал свою пьесу «Тридцать три подзатыльника». Его пьеса начала надоедать зрителям и он, чтобы использовать её по второму разу, решил вписать в неё новый персонаж — девочку с голубыми волосами. Пьеса имела новое название — «Тридцать три подзатыльника или девочка с голубыми волосами».
   И тут к нему без стука ввалилась истекающая кровью Прозерпина и принялась жаловаться на то, как её искусал пудель Мальвины.


34

МАЛЬВИНА СНОВА ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ, НО ЭТО НЕ РАДУЕТ КАРАБАСА-БАРАБАСА


   — И чего ты ждёшь от меня? — надменно спросил её Карабас-Барабас.
   — Накажите пуделя! Избейте его до полусмерти!
   — Чтобы он валялся, жрал и не выходил на сцену? Этот пудель, выступая с этой фарфоровой, приносит мне доходы, а ты хочешь, чтобы я его обездвижил?!
   — Но, синьор Карабас, ведь я научусь танцевать по-настоящему и буду приносить вам доходы не меньше! Неужели живая кукла не лучше какой-то там собаки?
   — Поганая ты кукла. Без маски тебя и на сцену не выпустишь, такая рожа страшная. И теперь неизвестно, выучишься ты танцам или нет, после таких укусов. Ступай, в доме на кухне в коробке есть зелёнка и бинты. Пусть тебе перевяжут твои раны. Можешь сегодня отлежаться в кладовке, а завтра, как ни в чём не бывало, продолжишь обучаться танцам. Вечно у тебя какие-то неприятности, что ты ни на что не способна, а даром я тебя кормить не намерен, ты не фарфоровая красотка, чтобы несколько дней подряд даром жрать!
   Но и «фарфоровой красотке» он был не намерен позволять «жрать даром». И, отложив в сторону перо и бумагу, он направился в чуланчик к Мальвине.
   Кукла находилась в превосходном настроении. Только что птицы принесли ей хорошее известие: оказалось, что они нашли ворону, которая была знакома с ручной вороной одного чиновника, который мог приготовить для куклы паспорт за сто золотых. Теперь оставалось только накопить достаточно монет под корнями старого дуба.
   Змеи предупредили ворону:
   — Смотри, если обманешь Мальвину и присвоишь золото себе, а мы знаем, как вы, вороны, любите блестящее, лучше тебе не вить своё гнездо ни на одном дереве и самой не засыпать ни на ветвях деревьев, ни на чём-то другом — мы тебя разыщем. И твоя знакомая ручная ворона пусть не вздумает обмануть — она и в доме своего хозяина не спрячется от нас, мы в любую щель проникнем. И даже если сам чиновник деньги возьмёт, а паспорт не сделает для Мальвины, так ему не проснуться!
   Мальвина думала об этом, сидя в домашнем халатике в кресле-качалке и покачиваясь. Она и не заметила, как над розовыми занавесками её закутка появилась огромная голова Карабаса-Барабаса.
   — Хватит тебе бездельничать! — прогремел его бас и кукла мгновенно вернулась с небес на землю. — Сегодня вечером снова выйдешь на сцену. Хватит жрать за мой счёт и бездельничать!
   — Как угодно, — усмехнулась Мальвина. — Вообще-то я не отказывалась работать, вы сами почему-то не выпускали меня на сцену.
   " — Теперь есть стимул зарабатывать деньги, — подумала кукла, — ведь мыши тащат, тащат, тащат из сундука. Скоро соберётся столько, сколько нужно. Вот тогда можно будет заняться тем, чтобы отправить Карабаса-Барабаса в лечебницу для душевнобольных.»
   Она продолжала сидеть в кресле-качалке, откинувшись на спинку.
   — Так иди репетируй! — рявкнул Карабас-Барабас.
   — Как же я могу репетировать, когда для этого совершенно нет никаких условий? В комнате для репетиций вы обучаете танцам деревянных кукол, из-за этого от их деревянных ног идёт такой грохот по дому, что заглушает нежные звуки лютни Пьеро, под которые я пела и танцевала.
   — Так пошла бы и поучилась танцам вместе со всеми!
   — Я не могу так танцевать. У меня маленькие ножки из фарфора. Если я начну утомлять их такими бешеными плясками они, чего доброго, рассыплются у меня на черепки.
   Карабас-Барабас проурчал что-то нечленораздельное и, наконец, покинул её чуланчик.
   Вечером он повёл Мальвину, Пьеро, Арлекина и Артемона на половину театра, нервный и раздражённый от того, что кукла совсем не репетировала и может неважно выступить.
   Однако, Мальвина, выйдя на сцену, и вовсе не начинала ни петь, ни танцевать, никак не давала Пьеро знака, чтобы он играл на лютне. Публика встретила её выход бурными овациями, она принялась делать реверансы, посылать воздушные поцелуи. К ней то и дело подбегали поклонники и дарили ей цветы, кто-то даже был так галантен, что целовал её фарфоровые ручки.
   Она совсем мало пела и танцевала — почти всё время своего выступления она принимала восторги почтеннейшей публики, выслушивала восхищённые слова, обменивалась шутками.
   Кукла толком и не выступила, но зрители оказались довольны, никто не потребовал назад своих денег.
   Но Карабаса-Барабаса это не обрадовало.

35

У МЕНЯ БУДЕТ ЕЩЁ ОДНА КРАСИВАЯ КУКЛА!

   " — Она Мальвина, — Карабас-Барабас судорожно теребил бороду, — всего лишь Мальвина. Она даже не актриса. Потому что для актрис театр — это всё, они не могут без него жить, они всё отдадут за игру, они готовы жертвовать, трудиться на износ. Она на это не готова, слишком любит себя. Нет, она не актриса. Не учёный. Не поэт. А покорила белый свет… Тьфу, я уже начинаю думать стихами, как этот дурачок Пьеро! А всё потому что она, это фарфоровое ничтожество сводит меня с ума. Она — никто. Но почему-то, как я слышал, все девочки играют в неё, ссорятся, кем быть ею. Мальчишки дерутся из-за неё на палках, споря, с кем из них она могла бы дружить. И даже взрослые мужчины, как мне, порою, кажется, смотрят на неё из зала, как на очаровательную женщину, а не фарфоровую куклу… Что же в ней есть такое? Что за очарование в ней и почему я его не вижу? Почему оно не действует на меня? Или действует? Ведь я всегда почему-то поступаю так, как хочет она… Нет, дальше невозможно быть под властью этой чёртовой куклы и зависеть от неё!»
   Карабас-Барабас много думал об этом и чувствовал, как вместе с этими мыслями у него нарастает нервное напряжение и какой-то непонятный страх.
   Мальвина снова выступала каждый вечер в пьесе «Тридцать три подзатыльника или девочка с голубыми волосами». Пьеро получал причитавшиеся ему подзатыльники, а позже на сцену выходила Мальвина, немного пела, немного танцевала, флиртовала с публикой, позволяла целовать себе ручки кавалерам, а девочкам — трогать кружевной подол своего платьица. Деньги шли и шли в сундук Карабаса, но от них уже не было того счастья, что прежде. Вместе с их ростом в тёмной душе Карабаса-Барабаса умножался холодный страх.
   В голове его рождались бредовые идеи. Он приказала измученному ежедневными подзатыльниками и унижениями Пьеро сочинить стихи и песню, которая бы прославляла его, Карабаса-Барабаса и его театр.
   А затем он выкупил по дешёвке на ярмарке списанный паровозик, на котором катали детей и прицеп к нему в виде платформы. И запер это всё в сарае, в котором прежде жил с куклами.
   А ещё через два дня в доме его появилась большая клетка. Он приобрёл её также совсем дёшево в зоопарке. Клетка была старая, в ней когда-то жили обезьяны, она пропахла мочой и экскрементами и Карабас-Барабас заставил кукол отмывать её душистым мылом, но дурной запах всё-таки не исчез полностью.
   Когда была готова хвалебная песня и Карабас-Барабас разучил её с деревянными куклами, он нанял двух грузчиков, которые водрузили ему эту клетку на прицеп от паровозика. Он вывез паровозик из сарая и пошвырял в клетку всех деревянных кукол, запер их и принялся разъезжать с ними по всему городу. Сам он сидел на клетке в кресле и пел хвалебную песню представлениям в своём театре, а куклы подпевали ему, восхваляя его самого. Таким образом он надеялся вызвать интерес у зрителей к деревянным куклам, чтобы именно они приносили ему огромные деньги, чтобы про Мальвину можно было бы забыть.
   Но почтеннейшая публика упорно обожала девочку с голубыми волосами к досаде Карабаса-Барабаса.
   И ему пришла в голову затея ещё более бредовая, чем его поездки по городу верхом на провонявшейся клетке с куклами.
   Он заставил одну из кукол показать место, где находилось живое дерево, коим прежде были куклы.
   Там рос пенёк. Пенёк, бывший когда-то живым деревом, молчал, в нём не осталось души. Но сам он был живой, древесина была мягкая, чуть тепловатая и, кажется, дышала. Карабас-Барабас ощупал его, прислушался к нему.
   И на следующий день явился с пилой и выпилил из него толстый круглый кусок.
   Карабас-Барабас помнил ту пору, когда был ещё простым шарманщиком, он бродил по улицам города и знал многих людей. В том числе и одного мастера по дереву Алоизо, который делал тонкие вещи: свистульки, маленькие статуэтки и маски. К нему Карабас-Барабас и наведался в гости — с Прозерпиной в холщёвом мешке.
   Он зашёл к мастеру по дереву в дом, вытащил её из мешка и посадил на стол. Кукла испуганно озиралась, ворочая безумными зелёными глазами. Рядом с ней Карабас-Барабас выложил кусок живого дерева.
   — Это моя кукла, — сказал он. — Ты мог бы сделать из этого куска живого дерева красивую маску на её лицо?
   Алоизо посмотрел на маленькое уродливое личико Прозерпины:
   — Отчего не сделать, сделаю, сниму мерки — и сделаю.
   — Мне нужна очень, очень красивая маска!
   — Будет, какая скажете. Но вы сами понимаете, дерево живое, работа тонкая, меньше десяти золотых взять не смогу.
   Карабас-Барабас принялся было торговаться, но мастер по дереву был непреклонен. Пришлось согласиться и дать половину авансом.
   Маска была готова через несколько дней и это была на самом деле тонкая и красивая работа.
   — Отлично! — обрадовался Карабас-Барабас, примеряя маску на лицо Прозерпины. — Теперь у меня в театре будет ещё одна красивая кукла, может, она понравится зрителям больше, чем та, фарфоровая и я буду чихать на неё!
   Алоизо теребил пальцами подбородок.
   — А ведь тут можно пойти и дальше, — задумчиво промолвил он.

36

ГОРДЫНЯ ТОЛКАЕТ ПРОЗЕРПИНУ НА ГРАНДИОЗНУЮ ЖЕРТВУ

   — Дальше? — удивился Карабас-Барабас. — Как это — дальше?
   — Маску можно так прикрепить к лицу куклы, что маска прирастёт и станет лицом.
   — Как это? Гвоздями, что ли, прибить? — сострил Карабас-Барабас и разразился хохотом, а лицо Прозерпины, внимательно слушавшей разговор, сделалось бледным от ужаса.
   — Нет, не гвоздями, — Алоизо был серьёзен. — Но можно сделать вот что: срезать стружки с лица куклы так, чтобы проступила кровь. Затем прикрепить маску бинтами и так держать, пока кровь не прирастит живое дерево к живому. Тогда красивая маска станет собственным лицом куклы.
   — Но это, должно быть, очень больно, — решилась подать голос Прозерпина.
   — А как же! — хмыкнул мастер по дереву.
   — Нет, я не хочу! Я не выдержу такой боли!
   — Можно напоить тебя вином и натереть кое-какими травками, что немного боль смягчают. Но всё равно будет очень больно.
   — Нет, не надо! Я и так предостаточно натерпелась боли! Не хочу, не хочу!
   — Что, не согласна потерпеть даже ради красоты?
   — Да мне было бы плевать на красоту, если бы не Мальвина! Обидно, что она не такая уродка, как мы! Вот если бы все были вокруг были уродами, тогда было бы славно и хорошо!
   Карабас-Барабас наклонил над куклой огромное красное лицо:
   — А ради того, чтобы утереть нос Мальвине, ты согласилась бы на всё, даже на сильную боль?
   Глаза Прозерпины вспыхнули адским огнём и она подняла их на своего хозяина, готовясь слушать внимательно.
   — Конечно, ты сильно досадишь Мальвине, если станешь такой же красивой, как она, а то и лучше, — вдохновенно продолжал Карабас-Барабас. — Почему её любит публика? Потому что она красавица. А если ты станешь красавицей, публика полюбит и тебя. А если учесть, что ты умеешь танцевать лучше, чем Мальвина, то ты понравишься публике больше, чем Мальвина. Тогда ты сможешь заменить мне Мальвину. Ты лучше её. Во всяком случае, ты послушная кукла и не пытаешься мной командовать. Если ты заменишь Мальвину, то я перебью этой фарфоровой руки и ноги, а её саму выброшу в канаву. Живую. Пусть медленно подыхает. А тебе разрешу каждый день ходить к канаве и плеваться на неё. Как тебе, а?
   Гордыня, зависть и злобность Прозерпины взмыли из тёмных недр её души вверх и ударили в самый мозг — не очень умный и слишком горячий. Она уже представила себе, как она стоит на сцене, забрасываемая цветами, под бурные рукоплескания зала. Но даже в воображении её тешила не столько слава, сколько Мальвина, стоящая за кулисами и ломающая маленькие фарфоровые ручки от зависти и осознания своего краха. А потом она представила себе Мальвину в канаве — с осколками вместо рук и ног, перепачканную грязью, стонущую и плачущую и как она, Прозерпина, на неё плюёт. О, такое стоило того, чтобы вытерпеть даже адскую боль!
   И боль на самом деле была адской, когда Алоизо остро отточенным ножиком водил по её личику, снимая с него стружки. Не помогало обильно выпитое вино, боль, казалось, сейчас отнимет разум. Она несколько раз теряла сознание. Наконец, всё было закончено и кукле прижали к лицу маску и крепко привязали её бинтами.
   Карабасу-Барабасу пришлось заплатить маэстро Алоизу ещё двадцать золотых — за снятие стружек, ведь это была кропотливая, ювелирная работа.
   Карабас-Барабас поместил в холщёвую торбу лежавшую без сознания Прозерпину и принёс её домой. Положил на пол в кладовке.
   Куклы смотрели с ужасом на голову Прозерпины, освещаемую лучами заходящего вечернего солнца, проникавшими между прутьями маленького зарешеченного окошка в кладовке. Им казалось странным, что голова куклы сплошь замотана бинтом, на котором местами проступали капли крови и сама кукла лежала без движения и ничего не говорила.
   Вечером никто не решился лечь спать возле Прозерпины, куклы отползли подальше, в углы, поджимая под себя ноги, и тесня друг друга. Они так и уснули сидя, оставляя пространство между собой и Прозерпиной.
   Ночью Прозерпина пришла в сознание и просила пить. Куклы пробудились от её голоса и уже не могли уснуть, дрожа от страха и тихонько переговариваясь.
   Утром никто не решился подойти к ней и напоить её. Сам Карабас-Барабас поднёс ей кружку с водой:
   — Пей, пей, моя денежка! Выжила, не сдохла за ночь? Ну, значит, будешь жить и приносить мне доходы!
   И грохотал безумным смехом.

37

НОВОЕ ЛИЦО ПРОЗЕРПИНЫ

   Позднее Карабас-Барабас притащил в кладовку к куклам скамейку с прорезанной в ней дырой и уложил на неё Прозерпину. Поставил под дыру старую помятую миску, прихваченную ещё из хлама в сарае.
   — Пусть отдыхает, — сказал он. — Заслужила почётный отдых! — и засмеялся. — А вы, деревянные, — он обратился к толпившимся у двери куклам, — будете кормить её, поить и чистить вот эту миску после её нужд.
   — Но синьор Карабас, нам и подойти-то к ней страшно! От неё что-то исходит, кажется, если мы к ней только притронемся, то ужас перекинется и на нас!
   — Ужас будет, когда по вам пройдётся моя плётка!
   — Лучше запорите! Запорите нас хоть насмерть! Но мы к ней не притронемся ни за что! Это слишком, слишком страшно! Страшнее плётки, страшнее плётки эта её голова в бинтах! — со слезами ныли куклы.
   И Карабасу пришлось перетащить Прозерпину в свою спальную и самому ухаживать за ней. " — Ничего, — успокаивал он себя, — сейчас позанимаюсь этим гадким делом, зато потом она принесёт мне кучу денег и я перестану зависеть от той фарфоровой.»
   Прозерпина провалялась на лавке день и ещё одну ночь, затем смогла вставать и выходить из спальной Карабаса. Куклы шарахались от неё с истошными криками, полными панического ужаса и Карбаса-Барабаса смешило это.
   Ещё через три дня он вновь запихнул её в холщёвую торбу и отнёс к Алоизо, чтобы тот снял с неё бинты.
   Маска удачно приросла к лицу Прозерпины. Теперь у этой куклы было совсем другое лицо: розовое, румяное, овал был округлым, мягким. Пухлый и алый, как кровь, рот. Маленький аккуратный носик, но не такой мелкий, как у черепа, какой когда-то был у неё. Глаза большие, но в меру, а не такие огромные пугающие глазницы, какие уродовали её лицо до операции. К тому же, на её глазах Алоизо нарисовал чёрной краской подводку, тянущуюся «кисульками» за внешними уголками глаз. Это Карабасу очень понравилось: подводка придавала зелёным злым с сумасшедшинкой глазам куклы какую-то демоничность. Над этими глазами разлетались наискосок тонкие коричневые брови.
   Да, новое лицо Прозерпины было пригожим, но… Под подбородком у неё тянулось шея, туловище и конечности восково-жёлтого цвета; слишком широкие квадратные нескладные плечи, толстые руки; прямое, как бревно туловище, без всякого намёка на талию. И всё тело было какое-то бугристое, занозистое, неровное. А само хорошенькое личико окаймляла сбитая рыжая пакля волос.
   — Ннн-дааа, толку-то, что я потратил на неё тридцать золотых, — с досадой проворчал Карабас-Барабас, остервенело плюнув себе под ноги.
   — Красота слишком ценная вещь, чтобы стоить всего тридцать золотых, — заметил Алоизо. — Но если вы доплатите, я могу подправить остальное.
   — Как же?
   Маэстро деревянных дел взял в руки ножик и остриём указал на плечи Прозерпины:
   — Я могу срезать вот тут и тут — и плечи станут более узкими и округлыми. Это не сложно, я возьму за каждое плечо всего по пять золотых. Руки слишком толстые, что делает из куклы безобразную раскоряку. Я смогу обтесать их так, что они станут значительно тоньше, тут работа не очень сложная, тут тоже по пять золотых. Пальцы, как видите, и вовсе какие-то несуразные, просто сардельки какие-то. Оттачивать каждый палец кропотливо, но за каждый палец мне больше двух золотых не надо. Итого за плечи и руки — сорок золотых.
   — А тридцать я тебе уже заплатил, — угрюмо проговорил Карабас-Барабас, — стало быть, я потеряю всего семьдесят золотых? Однако…
   — Ну, если вы не хотите, чтобы кукла выглядела изящнее и у неё не было талии, тогда да…
   — А без талии-то она никуда не годится, — мрачно заметил Карабас-Барабас. — У фарфоровой-то талия, как гитара…
   — Но талия — это уже сложная работа, здесь я вынужден запросить не менее пятнадцати золотых…
   — Итого, восемьдесят пять, — мрачно выдавил из себя Карабас-Барабас.
   — Зато ещё за пятнадцать золотых я доделаю всё остальное, не высчитывая мелочей: ошлифую каждый сантиметр на теле куклы так, что оно станет гладким, как атлас. Потом покрашу его в телесный цвет впитывающейся краской. И заменю ей волосы. Вот эту паклю выщиплю всю до волосинки, а потом приделаю ей копну из красно-рыжих волос, который будут сверкать, как шёлк.
   — Сто золотых! — Карабас-Барабас схватился за голову.
   Прозерпина, сидевшая в это время на рабочем столе Алоизо, слушала этот разговор и кукольное сердце её наполнялось холодным ужасом. Наконец, она не выдержала и произнесла:
   — Вы так говорите, как будто собираетесь всё это делать не с живым телом!

38

БОЛЬ ТЕБЕ ТОЛЬКО НА ПОЛЬЗУ

   Карабас-Барабас с презрением посмотрел на неё:
   — А ты уже не хочешь утереть нос Мальвине? Доказать, что ты лучше её?
   — Но это же так больно…
   — Не думал я, что ты такая неженка и так быстро сдашься! Я посчитал, что ты сильная и гордая. Поэтому хотел заменить Мальвину именно тобой. Поэтому выбрал именно тебя из этой жалкой стаи вонючих нытиков! Мне показалось, что ты не такая. Ты создавала впечатление, что ты лучше их!
   — Но ведь то, что вы собираетесь делать со мной, невыносимо… Если уж так было больно, когда с лица стружки снимали, то что же будет, когда мне начнут тесать всё тело?..
   — А ты хотела без боли? Победы без боли? Ты мечтательница, а не реалистка? — голос Карабаса-Барабаса сделался насмешливым. — Ты не была готова к боли? Ну, тогда считай, что та боль, что ты уже выдержала, была напрасной. Оставайся в тени Мальвины, мечтай о её платьях, её кровати и прислуживай ей!
   Прозерпина молчала и плечи её вздрагивали.
   — Ты колеблешься? Мы поможем тебе принять правильное решение! — проговорил Карабас-Барабас.
   Вдвоём с Алоизо они схватили куклу и, растянув её на стоящей поблизости скамейке, покрытой белой простынёй, привязали за руки и за ноги. Прозерпина вопила и вырывалась, но ей вставили кляп и завязали рот…
   Карабас-Барабас снова принёс её домой без сознания. Плечи, руки и каждый палец её были перевязанными окровавленными бинтами. Она едва дышала.
   И после этого провалялась на лавке с дырой уже трое с лишним суток.
   Карабас-Барабас ходил, как в воду опущенный, ерошил нечёсаные волосы и горестно бубнил себе под нос:
   — Сто золотых! Сто золотых — отдай! Дорого же мне обойдётся эта кукла.
   Он даже не подозревал, что у него из сундука исчезли ещё сто золотых. Мыши достаточно натаскали их из него под корни старого дуба и ворона отнесла их чиновнику, который уже занимался регистрацией Мальвины в качестве гражданки Тарабарского королевства и изготовлением для неё паспорта.
   Мальвине тоже было не по себе от того, что творилось с Прозерпиной. Карабас-Барабас никому ничего не объяснял, видимо, ему нравилось держать всех в напряжении из-за непонятного. Он только показал куклам, как изменилось лицо Прозерпины, но красота его никого не восхитила, а наоборот, навела ужас. Она показалась слишком неестественной, как и ситуация, происходившая с этой куклой.
В отличие от других кукол Мальвина не боялась лежавшую на лавке Прозерпину и подходила к ней. И когда Прозерпина пришла в сознание через три дня, а Карабас-Барабас в это время катался по всему городу на паровозике, верхом на клетке, набитой куклами, Мальвина склонилась над ней.
   Деревянная кукла попросила пить и Мальвина поднесла ей кружку с водой.
   Прозерпина уже не испытывала такой острой ненависти к Мальвине — боль и страх вытеснили в ней все чувства. Ей хотелось хоть кому-то рассказать, какой ад она выдержала и она поведала Мальвине, что Карабас-Барабас решил сделать её красавицей, чтобы подменить ею Мальвину и для этого маэстро Алоизо обтёсывает и режет её живьем.
   — Я не хочу! — слёзы лились ручьём из глаз деревянной куклы. — Я уже не хочу, чтобы он подменил мной тебя, не хочу твоих платьев, не хочу твой закуток, не хочу видеть тебя в канаве с переломанным руками и ногами и плеваться на тебя… Я только хочу, чтобы меня не тащили к этому мастеру по дереву и не точили живьём моё тело!
   Мальвина ничего ей не ответила. Ей не было жаль Прозерпину, она считала, что та получала по заслугам. Но было всё же тягостно находиться в доме, где жестокости было теперь слишком много.
   — Мальвина, спаси меня! — рыдала деревянная кукла. — Ты же имеешь власть над Карабасом-Барабасом, повлияй на него, чтобы он больше не носил меня к мастеру по дереву!
   — А зачем мне это делать? — холодно проговорила фарфоровая кукла. — У меня есть повод тебе сочувствовать?
   — А разве ты не добрая?
   — А разве за всё время, пока мы живём с тобой под одной крышей, ты не убедилась, что я добра не ко всем подряд? Во всяком случае, не к тем, кто желал видеть меня в канаве с переломанными руками и ногами, да ещё и плевать на меня.
   — Но ты же умеешь прощать!
   — Да. Я прощаю тебя. Но, видимо, твоё сердце настолько злое и жестокое, что тебе самой надо испытать на себе предел чужой жестокости, чтобы осознать, насколько это неправильно. Пройди всё до конца, Прозерпина. Боль тебе только на пользу.

39

ВЫ ЖЕ МАЛЬЧИК

   После того, как Прозерпина пришла в сознание, Карабас-Барабас позволил ей отдохнуть ещё несколько дней, чтобы набраться сил для новой боли. Он выдавал ей много молока, какао, даже сливки, кормил булочками, мясным, рыбой. Но кукла пихала это в себя без удовольствия, только желая снова набраться сил.
   Ещё для неё были улучшены условия для сна: она теперь спала в ящике на подушке, как когда-то Мальвина в доме дядюшки Джоакино. И выдано одеяло — потолще, потеплее. Но кукла не стала счастливее от этого, она только тряслась и стонала по целым дням, в страхе от того, что ждало её.
   И куклы избегали её, словно прокажённую, как бы боясь, что её невзгоды перекинутся на них.
   Пьеро тоже страдал. Пьеса, в которой ему каждый вечер давали самые настоящие подзатыльники, затянулась и он от этого горевал. Он лежал по вечерам на кровати и стонал.
   — Мальвина! — звал он фарфоровую куклу. — Присядьте на край моей кровати, умоляю вас! Когда я вижу ваше прекрасное лицо, боль утихает наполовину!
   Мальвина присела на его кровать.
   — Как же мне надоели эти подзатыльники! — вздыхал он. — Это просто невыносимо.
   — Но вы же мальчик. Вы должны мужественно переносить боль.
   — Мальвина! Я не боюсь боли. Но это такое унижение…
   — Вы же мальчик. Мальчики не терпят унижений и наказывают тех, кто их унизил.
   — Но что я могу сделать Карабасу-Барабасу? Он сильнее меня!
   — Вы боитесь? Вы же мальчик. Мальчики всегда храбры и смелы.
   — Что вы, Мальвина, я не боюсь вообще ничего! Просто у меня нет шпаги. О, если бы у меня была шпага, я вызвал бы Карабаса-Барабаса на дуэль! Как ещё я могу проучить его за мои унижения?
   — Придумайте другой способ. Вы же мальчик. Мальчики умны и находчивы. Не обязательно драться или убивать. Есть другие способы проучить обидчика.
   — Знать бы только, какой!
   — Подумайте. Вы мальчик. Мальчики всегда думают головой.
   Пьеро вздохнул:
   — Мальвина, вы слишком высокого мнения о нас, о мальчиках.
   — А разве я не права?
   — Вы всегда правы, Мальвина, но всё не так просто. Если бы вы полюбили меня и стали моей женой, я был бы готов на любой подвиг! Я хотел бы для вас снять с неба солнце!
   — Но утром трудно встать? — с лёгкой иронией проговорила Мальвина.
   — Не смейтесь, прошу вас, над недостойным поэтом. Поверьте, я готов вам служить!
   — На самом деле?
   — Не сомневайтесь!
   — А если я кое о чём вас попрошу?
   — Приказывайте, Мальвина! Не просите — приказывайте!
   Мальвина наклонилась к уху лежавшего на подушках Пьеро и прошептала:
   — Сведите с ума Карабаса-Барабаса. Так, чтобы он попал в лечебницу для душевнобольных.
   Глаза Пьеро расширились:
   — Какая необычная просьба! Но как мне сделать это?
   — Думайте. Вы — мальчик. А мальчики могут всё, если захотят.
   — И тогда вы полюбите меня и станете моей женой?
   — Я не могу вам обещать ни любви, ни свадьбы. Но я буду вас уважать.
   — А разве уже сейчас вы не уважаете меня?
   — Только как куклёнка. Вы славный, воспитанный, вы талантливы. Эти качества я уважаю в вас. Но я пока не могу уважать вас, как мальчика. Вы поняли меня?

40

МАЛЬВИНА ПОЛУЧАЕТ ПАСПОРТ И УПЕРКАЕТ КУКОЛ ЗА ТО, ЧТО ОНИ НЕ ПОДДЕРЖИВАЮТ ПРОЗЕРПИНУ

   Через несколько дней к окошку чуланчика Мальвины прилетела весёлая сорока и вручила ей паспорт:
   — Поздравляю тебя, Мальвины, отныне ты — полноправная гражданка Тарабарского королевства!
   Мальвина была счастлива, как никогда. Тихонько смеясь, она упала спиной на кровать и принялась рассматривать только что полученный паспорт.
   Но в эйфорию радости впасть не удалось. За дверкой чуланчика послышался душераздирающий вопль вместо привычного грохота ног обучающихся танцам деревянных кукол. Мальвине пришлось встать и отправиться посмотреть, что там происходит.
   Карабас-Барабас ловил Прозерпину, собираясь отправиться с ней к мастеру по дереву. Деревянная кукла вопила, как сумасшедшая, носилась по всем коридорам, пряталась под кресла и табуретки, а её хозяин, оскалив здоровенные зубы, бегал за ней.
   Несчастная кукла забралась было под его кровать, он схватил длинную палку и орудовал ею, пока не вытащил орущую диким голосом Прозерпину. И, связав, бросил в холщёвую торбу.
   Остальные куклы притихли в ужасе, понимая, что снова произойдёт что-то очень страшное. " — Как же мне здесь надоело, — подумала Мальвина, — скорей бы уже змеи и птицы нашли для меня какое-то жилище в лесу и я могла бы отсюда уйти. Больше видеть не могу ни Карабаса, ни Прозерпину, ни остальных кукол.»
   Едва Карабас-Барабас покинул дом, как куклы принялись говорить между собой:
   — Что-то он творит с ней, что-то творит! Как бы с нами такого не случилось, как бы с нами не случилось!
   — Такое случиться может с кем угодно, — холодно проговорила Мальвина. — И, наверно, это труднее выносить, когда тебя не поддержат даже твои близкие.
   — Но как же мы можем её поддержать, если нам страшно даже смотреть на неё?
   Мальвина вздохнула:
   — Мне жаль, очень жаль, но, кажется, я так и не перевоспитала вас. Плётка Карабаса-Барабаса так вас ничему и не научила. Хотя бы тому, что в беде следует держаться вместе, а не порознь. Но разве вы поймёте, если у вас нет ни души, ни мозгов.
   — Но что мы сделали, что плохого мы сделали?
   — Вы ненавидели меня за то, что я из глины, а не из дерева. Так почему же вы не любите Прозерпину? Она же ваша сестра. Вы всегда были с ней заодно.
   — Прозерпина ненавидела тебя сильнее других. Почему же ты ей сочувствуешь?
   — Я не сочувствую. Удивляюсь только, почему не посочувствуете вы своей сестре из одного дерева.
   Когда Прозерпину принесли домой снова без сознания со странно изменившимся телом — округлившимися и сузившимися плечами, потончавшими руками и пальцами и узкой талией, перетянутой окровавленными бинтами, куклы снова так и не решились подойти к ней. На это осмелился только Пьеро, пристыженный словами Мальвины, затем — Арлекин. Они просто стояли возле лавки с лежавшей на ней без сознания Прозерпиной и не знали, что сказать.
   Позже, когда Прозерпина пришла в себя, он подносили ей воду, когда она просила пить, но не находили слов утешения, просто не зная, что хорошего можно ей сказать в таком её положении.
   Прозерпина никак не вылезала из ада. Ещё через некоторое время её снова отнесли к мастеру по дереву и она стала обладательницей гладкой, как атлас, поверхности тела розово-телесного цвета и пышной копны волнистых шёлковых рыже-красных волос. Но ничего это её не радовало. Она сидела по целым дням и смотрела остекленевшими зелёными глазами в одну точку, как будто лишилась рассудка.
   Карабас-Барабас рвал и метал, он орал на неё, требовал, чтобы она пришла в себя и начала репетиции, но кукла как будто не слышала её и даже запугивания и угрозы не вызывали в ней былого страха.
   Мальвина пробовала с ней заговорить и только тогда она, вроде бы немного оживилась.
   — Теперь ты тоже красива, — говорила ей фарфоровая кукла. — Красота всё-таки досталась тебе, пусть даже ценой тяжких мучений. Это причина для счастья. Ты же мне всегда завидовала, так сильно ты хотела тоже быть красивой.
   — Я не хотела быть красивой, — еле выдавила своими новыми алыми губами Прозерпина, — я хотела, чтобы ты тоже стала уродиной!
   И после этого она снова впала в состояние оцепенения и невменяемости. И так было день за днём. Она почти ничего не ела, только пила воду или молоко, за счёт которого поддерживались её жизненные силы, не говорила, двигалась только для того, чтобы справить естественные нужды в старую миску. И снова садилась или ложилась на подушку в ящике и замирала.


Рецензии