Ставка на ноль

День первый. Блеф

Блеф (англ. Bluff) — термин, использующийся в клубном покере и означающий тактику игрока, который использует психологические приемы в игре.

– Ну и где её искать? – я стоял на входе в парк и крутил головой, пытаясь выбрать направление. Опоздал встретить Лизу, выходящую из ЛИМПТУ, и вот теперь топчусь, как прыщавый мальчишка, не зная ответа на вопросы «Что? Где? Когда?». Вернее, «Куда?» Выпендрился – получи. Хорошо ещё мужчина, куривший на крыльце, заметил мою растерянность и спросил: «Ищешь кого?», а потом при имени Лизы с любопытством уставился на меня, покачал головой: «Ну-ну… Они в парк пошли. Всей группой. Зачёт отмечать пивом». Я козырнул по привычке и повернул в указанном направлении. Букет, виновник моего опоздания, спрятанный за спиной, мелькнул на миг, и мужик заржал: «Удачи. Без неё не справишься».
 И вот теперь я в ней отчаянно нуждался. Парк оказался не так уж и мал. Я сделал десяток шагов до очередной ближайшей развилки и снова замер соляным столбом, и вдруг услышал её смех. Только она так смеялась: громко, вовлекая в собственное веселье всех, кто попадал в «радиус действия». Мне тут же захотелось улыбаться, смотреть на её откровенный ржач или бурное веселье, похлопывание ладонью в такт смеху по воздуху, слезу стекающую по лицу от открытых миру чувств… Я одёрнул себя и побежал, пока смех ещё звучал, в его направлении.
Только тогда, когда сквозь деревья стали видны спины её сокурсников, я остановился и перевёл дыхание. Нет, уж. Теперь я не спешил. Теперь я шёл прогулочным шагом. По крайней мере, пусть так выглядит со стороны. Дыхание выровнялось, но я и теперь не спешил подходить или обозначать своё присутствие. Мы не виделись почти год и мне было приятно просто смотреть на её расслабленность, шушуканье с сидящими рядом подружками, дружеские подначки стоящих вокруг девушек парней. Девушек… Сидящая слева от Элис женщина, явно была старше её лет на десять. А вот блондинка справа, пожалуй, ровесница. Да и Лизу, Элис, Елизавету Петровну… Нет, её еще можно было звать так – девушка. И двое детей в придачу не меняли расклад. Она вдруг вскинула руку и помахала, подзывая блондинистого увальня.
– Филя. Ты чего молчишь? Тебе ещё не надоела их заевшая пластинка? «Питер. Он такой Питер»... Может объясним этим денди, как в нашей Рязани князьков казнили и травили задолго до величия города на болоте? Не было его ещё, - она подмигнула, приподняв плечи и хитро прищурив глаза, - не было, и в помине. Вот так! Так что умойтесь, парни! – а потом без всякого перехода хлопнула себя по коленям ладонями и встала. – Всем спасибо. Было весело, но мне пора. Меня ждут.
Я ещё продолжал улыбаться, когда понял, что Лиза идёт прямо на меня. Она протянула руку и взяла букет.
– Думаю это мне, - спокойно и ровно произнесла, поднося букет к носу, вдыхая запах. Странное выражение на миг мелькнуло и пропало на её лице, но она вдруг развернулась и пошла обратно к скамейке, на которой сидели девушки.
– Галчонок, это тебе. Мне никто не поверит, что я их купила себе сама. А ты своему расскажешь правду. - Она сунула оторопевшей женщине букет и снова помахала всем рукой. - Пока. Пока. До завтра.
Я вышел на асфальтированную парковую дорожку и пока Лиза, приближалась ко мне, сделал извиняющийся поклон в сторону, наблюдавшей за нами группы. А потом шагнул на встречу и предложил опереться на согнутую в локте руку. Она цокнула языком, покачала головой и сказала: «Йок», - а после, демонстративно засунула руки в несуществующие на её повседневном платье карманы джинсов. И прошла мимо, продолжая держать руки в воображаемых карманах, покачивая бедрами и стуча каблучками по асфальту.
– Ну... – я набрал в грудь воздух, собираясь возмутиться, но в это время за моей спиной грохнул дружный хохот и чей-то голос спокойненько подвел черту: «Приятно осознавать, что не только мы здесь – идиоты».
Ничего не оставалось, как усмехнуться и догнать невозмутимо удаляющуюся от меня Лизу. Аккуратно снял с её плеча сумку с тетрадями и, не пытаясь к ней прикасаться, пошёл рядом.
– В отпуск? – она вдруг прервала молчание.
– Нет. Навсегда. – Я скосил глаза, ожидая реакции, но Лиза даже не сбилась с шага, только опущенные ресницы, на миг сорвались вверх, приоткрывая глаза.
– Думаю, вы знаете, что делаете. Тимке тут хорошо. Мы созваниваемся.
– Да, я знаю, что делаю. Я один приехал. Кира осталась там. У неё новый бурный роман, грозящий перерасти в брак.
– Так ты здесь потому, что тебе подписали вольную? – вот теперь она остановилась, повернула голову и сощурилась, разглядывая моё лицо.
– Нет. Вольную дал я. Оставил ей всё, уволился и приехал.
– Вот так просто уволился? Не смеши меня Петров. Не смеши. Уволиться из армии так просто нельзя.
– Я рапорт написал сразу, как ты начала собирать вещи для отправки в Питер. До этого был рапорт о переводе. Думал ты уедешь к родителям на ПМЖ и я туда же.
– Он приехал и забрал детей у них, пока я тряслась четверо суток в поезде. У меня не осталось выбора. – Она протянула руку, снимая свою сумку с моего плеча. – Спасибо, что проводил. Прости, мой автобус.
Она обогнула меня и поспешила к стоящему автобусу.
– Я приехал потому что не смог забыть нас, - крикнул ей вслед.
Она остановилась, уже занеся ногу на ступеньку и оглянулась.
– Нас нет. Мне было позволено завести любовника. А я… я полюбила. А это соглашением не предусматривалось. И мне снова предложили выбор. И я его сделала, Глеб. Нас нет.
Двери автобуса закрылись, и он тронулся. Я машинально отметил его номер. Её автобус. Не сбежала. Просто уехала к детям. Я достал сигареты и отошел к парапету, огораживающему вход в метро. Подождём.  Не впервой.


День второй. Бай-ин.

Бай-ин - вступительный денежный
взнос для игры в покер.

– Здравствуйте, а вы Андрея не пригласите к телефону?
– Андрея? Конечно пригласим. – я усмехнулась и, прикрыв микрофон ладонью, крикнула в пространство квартиры. – Андрей! Тебя к телефону!
– Лиза, это я. Не клади трубку. Поговори со мной.
– Да, Глеб. Он уже идёт. Как у вас дела?
– Лиза, нам нужно поговорить. По телефону… сама понимаешь, не получится.
– Дети? Нормально Глеб. Олежка пошел в первый класс. Ну, да ты знаешь. – я перехватила трубку другой рукой, оглянулась на дверь и торопливо зашептала. - Боже, какой бред я несу. Не о чем нам говорить. - Вздохнула и снова громко прокричала. -  Андрей, Глеб звонит. Ты подойдешь или нет? Что мне ему сказать?
– Ну, не идет и не идет, Лиз. Ты послушай меня. Пожалуйста.  Я приеду завтра в универ. Надо поговорить. Правда надо. Нельзя так. Ты же уничтожаешь наше будущее.
– В цирк говоришь детей сводить? Я скажу мужу. Думаю, он тоже хочет с тобой увидеться. Вот и сводите детей в цирк.
– И в цирк сводим, и в планетарий. И на море свозим, Лиз. Вместе. Заберу вас к себе и сводим. Ты и я. Без Андрея.
Я вдруг поняла, что женщина, внимательно смотрящая в мои глаза из в зеркала шифоньера вопрошающе и оценивающе одновременно – это я. Дверь комнаты начала распахиваться, и я торопливо заговорила:
– Всего доброго, Глеб. Передаю трубку мужу, - но вместо него в комнату вошла дочь и сказала:
– Папа уехал с бабушкой.
– Куда?
– Я его тоже спросила, ма. Бабушка сказала, что это не твоё дело.
– Не моё. Здесь всё не моё, кроме вас с братом. – А после спросила в трубку. –Ты ещё здесь?
– Да.
– Мы одеваемся и идём на электричку. Через час на Витебском будем. Можешь нас там встретить. Можешь не встретить.
– Куда пойдем?
– На край света? – усмехнулась я и продолжила. – Кажется, зоопарк – это же там?

Черный зонт распахнулся над моей головой, как только я ступила на перрон. Ручка зонта ткнулась в ладонь, а горячие пальцы мимолетно её погладили, сжимая на пластике мои.  Детские голоса одновременно закричали:
– Петров! Ура!
Я не смогла сдержаться и засмеялась, глядя как дети одновременно прыгнули на Глеба, а он их прижал к себе и понёс к зданию вокзала.
– С ума сошёл. Поставь детей на перрон! Ещё не хватало! – крикнула ему вслед.
– Не ставь! – закричала смеющаяся Таша.
– Не ставь! – вторя ей, тут же завопил Олежка.
– До метро. Лизок, догоняй! Не мокни!
А я стояла, глядя в спину, несущего моих детей Глеба, и не могла сдержать улыбки. Сейчас было можно. Просто стоять и чувствовать себя абсолютно счастливой. Позволить себе это безумное счастье ещё десять, девять, восемь… пять. Жаль. Я вздохнула. Ещё одну секунду... Глеб поставил детей на ноги, распахнул дверь в метро и подтолкнул смеющуюся парочку внутрь. Всё! Моргнула, на миг прикрыв глаза, и наклонилась, поправляя брюки. Глеб оглянулся:
– Лиза, не отставай! – и шагнул ко мне.
– Да, да… я бегу. – Он уже поймал мою ладонь и прижал к губам, вдохнул запах и медленно провел губами влажную дорожку.
– Соскучился. Давай уже, правда, рванём?
– Куда? – я опешила, заблудившись в желаниях и смыслах.
– На край света. Мы же туда? Ты же сама сказала.
Пальцы мгновенно похолодели и превратились в мрамор. Рука опустилась, сжав ручку двери, и я потянула её на себя.
– Куда мы поедем, ма? – Таша забежала вперёд, заглядывая в лицо и ловя мою руку.
– Так куда мы поедем, ма? – Повторил за ней Глеб.
– В зоопарк? – я улыбнулась и пожала плечами.
– Елизавета Петровна, напоминаю – дождь на улице.  Может в ТЮЗ? Или планетарий?
– Давайте уж сами решите, - я махнула на них рукой  не в силах перестать улыбаться, - главное, чтобы мне там налили чашку чая.
– Простите, что вмешиваюсь в разговор. - Глеб и Ташка обернулись на голос одновременно.  Молодая женщина, прижимала к животу смешливого мальчонку. -  В «Манеже» выставка игрушек. Вашим детям там наверняка понравится. Мы вчера со своими ходили. Тебе же понравилось, Мишань?
– Да, мам.
– Спасибо. Ну, что мелочь? Так и решим? Идём? – подмигнул Глеб детям и те согласно закивали…

Возвращались домой уже потемну. Глеб настоял и несмотря на моё сопротивление, и при громогласной поддержке детей, поехал с нами в Пушкин. Уже стоя у парадной, я подняла голову и посмотрела ему в лицо:
– Зайдёшь?
– Думаю – это лишнее. Спросит скажи, что на работу вызвали.
– А тебя вызвали, Петров? – спросила, прижавшаяся к моему боку, Таша.
– А как же? Позвонили домой. Ты же помнишь, я ходил звонить домой и мне сказали.
– А чего ты тогда с нами поехал? – Включился в разговор Олежка.
– Потому, что я – джентльмен и обязан проводить даму и.. Двух дам и молодого человека домой.
– Да? А я думала, что ты – мужик. Тетя Вита всегда говорила маме: «Петров – настоящий мужик», - хитро сощурив один глаз, продолжила допрос Ташка.
– Нет, малышка, я - не мужик. Не умею я ни дрова колоть, ни за сохой ходить.
– Дядь  Глеб, а что лучше мужик или джентлемент? – снова встрял  в разговор мелкий.
– Думаю, - Петров опустился на колени и посмотрел Олежке прямо в глаза, - думаю, что  для женщины  лучше, чтобы рядом был  настоящий мужчина и джентльмен. Настоящие мужики  очень часто забывают, что рядом с ними женщины, и они нуждаются в том, чтобы их любили. Ты же вырастешь настоящим  мужчиной? И будешь беречь свою мать и жену, обещаешь?
– Обещаю. Маму беречь,  а жены у меня пока нет…
Рука Глеба потянулась к голове мальчика, но он вдруг изменил её движение и протянул моему сыну ладонь для рукопожатия. Олежка кивнул и протянул свою. -  Олег, всегда береги свою маму.
– Буду.
Глеб встал и в поклоне поцеловал руку Таше:
– Добрых снов юная леди. - И повернулся ко мне.
– Позволишь? – и только сейчас я разжала пальцы, почему то стиснувшие до белизны ручку сумки, висящей на плече, и протянула для поцелуя. Но Глеб не стал склонять голову, а так же медленно понес мою руку к своим губам, не отрывая взгляда от моих глаз.  Прикоснулся губами к внутренней части ладони.
–  До завтра, Элис.

Дом встретил тишиной, время от времени нарушаемой храпом свекрови. Муж, как обычно сидел у окна в крохотной кухне и курил.
– Нагулялись? - продолжая курить и даже не повернув головы в сторону прихожей, спросил Андрей.
– Да. В манеж ходили. Хотели в зоопарк, но... дождь все испортил. А потом немного просто прошлись. – я посмотрела на детей и спросила. – Чай?
Но Таша пихнула Олежку вперед и сказала:
– Не. Потом. Мы мультик посмотрим.
Я сняла туфли и прошла в кухню, доставая сигарету из пачки. Очень медленно размяла её и только тогда прикурила. Сделала первую глубокую затяжку и откинулась спиной на стену.
– И куда вы ездили? Где это "не её дело"?
Андрей вздрогнул и повернулся ко мне лицом.
– Умеешь ты заставить человека чувствовать себя дерьмом.
– Разве? Я просто задала тебе простой вопрос. Тебе достаточно было дать простой ответ.  Всего лишь.
– А ты не хочешь ответить на тот же вопрос?
– Куда мы ездили? Так я этого не скрывала. И ведь не солгала? - Я потушила дотлевшую сигарету и встала. - Спокойной ночи.


День третий. Блайнд.

Блайнд (от англ. Blind) — вынужденная
или обязательная ставка в покере.

Я снова мерял шагами тротуар перед ЛИМПТУ. Тот же мужик, что и в первый мой приход сюда, снова курил на крыльце и хмыкал время от времени, посматривая на меня. Нет, я не опоздал, хоть и сжимал в руке цветы для Лизы. Я усмехнулся, глядя на них – теперь она их точно возьмет домой. Ей не придется пристраивать их подружке. «Не сможет», - я ещё раз усмехнулся и расплылся в дурацкой улыбке, глядя на ошеломлённое лицо моей Элис. Мужик тоже улыбался, сложив руки на груди. Его реакция на Лиз настораживала. Я скосил на него глаза – он явно развлекался зрелищем. А Лиз стояла на крыльце, так не ступив на ступени. Стояла склонив голову к правому плечу и покачиваясь с пятки на носок, словно борясь с желаниями бежать вперед и снова бежать, но назад, и удерживая себя на месте сложенными друг на друга и сцепленными за спиной руками. Я почувствовал, что она нуждается в том, чтобы я решил её внутреннюю дилемму и я решил. Я прыгнул, перескакивая через две ступеньки крыльца сразу к ней, на площадку и подхватил её, отшатнувшуюся и теряющую равновесие, левой рукой. Прижал к себе и чмокнул в нос.
– Цветы. Тебе. Ты же любишь фиалки? – спросил я, заглянув ей в глаза. А они вдруг наполнились водой и в них словно открылись два колодца с болью. – Помнишь, у тебя был целый подоконник на кухне, и они цвели разными цветами. Такой оазис посреди заснеженного пейзажа за окном.
– Любила. Они все умерли. Я повезла Олежку родителям, а Андрей их засушил. Я была глупа и спросила почему он их не поливал, а он открыл форточку и выкинул их. Одну за другой. Да. Я люблю фиалки. – она сморгнула и колодцы закрылись, поглотив всю воду в её глазах. – Но, Глеб, это же было давно. Мы не были тогда ещё знакомы.
– Были. Я не был тебе представлен, но я уже знал тебя. Узнавал, вернее…
Лиза вздохнула и отпрянула от меня, возвращая себе независимость и уверенность в правоте любого своего поступка.
– Беру. Ты прав. Я люблю фиалки. – Она улыбнулась и засмеялась. – Особенно, когда их много и они разного цвета. Давай. Моя.



День четвертый. Каре

Каре (фр. Carr;) — покерная комбинация,
в которой есть четыре карты одного
достоинства и кикер. В английском варианте
эта ставка называется «Four of a kind»,
буквально — четыре одного достоинства.

Я шла по длинному коридору наощупь. Каждый раз, когда я доходила до очередной развилки, узкие, расходящиеся в разные стороны такие же однообразные коридоры на миг освещались и я могла хотя бы оценить их длину. Они ничем не отличались кроме неё. Иногда мне казалось, что какой-то шире другого, но миг заканчивался и я снова погружалась во тьму и мои руки ощупывали холодные стены, отсчитывая провалы ответвлений до самого короткого. Неожиданно добавился запах. Я остановилась и закружила на месте принюхиваясь, мысленно плюнув на то, что собьюсь и уже не найду тот самый короткий, в который мне нужно свернуть. Запах был знакомым. Так пах мужчина, за которого я вышла замуж. Мне казалось, что я его любила и даже родила от него детей. И пошла на запах, ощупывая стены и, наконец, рука провалилась в пустоту, от которой пахло моей любовью. Я свернула и пошла, по неволе пригибаясь, после того как больно стукнулась лбом о скошенный потолок. Подняла левую руку вверх, ощупывая теперь и его. А он все снижался и снижался, и мне стало невозможно дальше идти, я опустилась на колени, потому что назад дороги тоже не было, и поползла на четвереньках. Я точно знала – мне нужно туда, вперед. Колени уже давно кровили, да и ладони оставляли мокрый след, но я продолжала ползти. Я уже слышала голоса, когда мои руки нащупали дверь, я потянула её за ручку. Закрыто. я стала скрестись. Сил на то, чтобы стукнуть кулаком в эту дверь не было, но была уверенность, что стоит её хоть разок ударить с размаху – она вылетит, как миленькая. Но размахнуться зажатая узким коридором, уставшая и обессиленная, я совершенно не могла. Я заплакала, подтягивая своё безвольное тело ближе к двери в немыслимой надежде, что может быть, если я привалюсь к ней, она сломается… и тут вдруг вспомнила. Эту дверь он закрыл от меня сам. Он мне сам сказал, что я ему больше не нужна. «Ты была нужна только чтобы родить мне сына». Да. Он так сказал. И я закричала, глядя как дрожит и колеблется дверь от моего крика…

– Тише. Тише. Ты перебудишь весь дом. Что оголодала? Давно никого? Ну перепихнулась бы с Петровым. Или еще с кем. Хочешь, - он прижал меня к матрасу, - я тебя сам… обслужу, коль уж так невмоготу, что приползла ко мне. В конце концов ты единственная женщина, которая меня способна зажечь. – Он сжал мою грудь, и я мысленно представила черные пятна на белой коже, выдохнула и вывернулась, вставая с дивана. – Куда?
– В туалет.
– А ну-ну. Кстати, вечером мы едем в гости. Ивановы уволились, приехали и ждут нас. Просили быть всенепременно вместе, - он хохотнул, -и с другом нашим общим. Петров нас будет ждать в метро.
Я открыла дверь санузла, вошла и по привычке задвинула шпингалет. Возвращаться в «супружескую постель» не хотелось. Совсем.  И пусть любви, за которой я ползла в сегодняшнем сне не было и давно, и подавно, но Андрей прав я давно не занималась сексом и гормоны просто бесились в моей крови.  Я разделась, пустила воду в ванну и ступила в неё. Легла и закрыла глаза. Нет Андрей прав и не прав. Я не хотела мужчин. Никаких, кроме одного. Я хотела Петрова. Почему? Любила. И поэтому не могла быть с ним. Собирать крохи с чужих столов… только не в его случае. И так позволила себе безумную неделю перед отъездом. Оказалось, что потом не смогу разжать руки на вокзале, вцепившись в него руками и взглядом. Проводница что-то кричала, а я стояла, забыв дышать. Он взял мои руку в свои, опустил их вдоль моих бедер, а потом резко прижал и поднял меня в тамбур. Коротко коснулся губами моего рта и выскочил на перрон. Проводница уже закрыла дверь вагона, когда до меня дошло, что он кричит мне:
– Я приеду к тебе! Жди! – Я резко дернулась и кинулась к окну, поезд уже покинул вокзал. Ни Петрова, ни надежды. Я сморгнула и повернулась к проводнице:
– Можно я закурю?
– Кури. Будешь уходить – открой. – И она щелкнула ручкой замка, на двери, ведущей в следующий вагон…
Внезапно я поняла, что мне холодно. Села и пощупала струю льющейся воды. Чертова колонка снова потухла. Придется мне для любимой свекрови поменять еще и колонку. Мне поменять.
Что ж… Встаем и улыбаемся себе в зеркале. Не получилось. Улыбаемся еще раз. Нет. Еще раз. Еще, еще. Вот так. Это уже более-менее похоже на довольство окружающим миром. Зафиксировали. Я подняла голову, опустила плечи. «Будь собой, милая. Не дай себя сломать. И это пройдет», - я подмигнула себе и оделась. Порадуем детей завтраком. А после завтрака себя… обновками.

Я стояла, глядя на себя в огромное зеркало примерочной, перемерив с десяток блуз, джемперов, пиджаков в комбинации с тремя брюками, я наконец был собой довольна. Женщина, что сейчас с любопытством глядела на меня, ожидая приговора, не была похожа на меня, но она была уверена в себе. Она ничего не боялась. Она верила, что достойна лучшего и знала, что однажды это, лучшее, случится. Мы улыбнулись друг другу. Я протянула руку к сумочке, достала губную помаду и добавила цвета губам.
– Девочки, срежьте ценники, мне уже некогда переодеваться. А это упакуйте в пакет, пожалуйста, - я положила на стойку сложенные джинсы и свитер, в которых пришла.
– Вам не кажется, что вот это будет здесь уместно? – девочка кассир крутнула стойку с бижутерией, быстро сняла браслет, украшенный дорожкой мерцающих синих кристаллов и прозрачных камней кубического циркония. – Это «Лунный свет». Он похож на Вас.
Я коснулась расстеленного на поверхности стойки браслета и улыбнулась. Девушка все поняла правильно и протянула мне пару серег.
– Берите! Это же реплика «PANDORA». Сносит с ног за бесценок. – Девчонка расплылась в широкой улыбке понимания.
– Хорошо, – кивнула я, растягивая губы в улыбке уже совершенно искренне, - пусть сносит.

У меня было такое хорошее настроение, что даже Андрей вдруг решил сыграть в «любящего мужа» и со смехом протягивал мне руку на выходе из вагона метро. Ему явно нравилось, что встречные мужчины улыбаются издали, а пройдя мимо оглядываются. Он даже начал вести счет моих побед. Верней своих. Именно это он и провозгласил на выходе со станции, курившему у колонны Петрову.
– Петров! Лиза обеспечила мне сегодня полную и окончательную победу над мужчинами этого города.  Со счетом 37:1 выиграл я.
– Почему такой странный счет? – Петров сделал последнюю затяжку и отправил окурок точно в урну.
– Тридцать семь разновозрастных мужчин при виде неё расплылись в улыбке и после проводили её взглядом, не взирая на моё присутствие. Один ты стоишь с кислой рожей.
– Ясно. Дело в кислой роже. Исправим положение и счет, - Петров медленно повернул голову в мою сторону, одновременно с этим доставая из-за спины, белую розу, перевитую голубой лентой и протянул её мне. Я так же медленно шагнула к нему, протягивая руку за цветком, он наклонился и пропел модный мотив из Земфиры. – Я задыхаюсь от нежности, от твоей – моей… ла-ла-ла. Почему? Лай-ла-ла-ла…–  и поцеловал руку, протянутую за цветком, задержал её в своих пальцах, разогнулся и вложил в неё розу. – Полная победа. Несокрушимая, полковник. Ваша жена – страшное оружие нашей действительности.
– Страшно-красивое оружие, Петров. – Андрей взял меня под локоть, вынуждая перехватить розу другой рукой. Ухмыльнулся наблюдая за этим маневром, а потом повернулся в сторону Глеба. – Моя жена… действительно убойное средство массового поражения. Ну, что? Далеко идти? Тачку возьмем или прогуляемся? Благо дама у нас потрясающая, - он растянул последнее слово, а потом закончил фразу резко. Словно муху прихлопнул одним махом, - хоть и одна на двоих.
Петров не выдержал. Вскинул голову, словно уворачиваясь от пощечины, но Андрей на него и не смотрел. Он знал, что делает. Но (мысленно я усмехнулась) Петров стоял слева от проходящего мимо Андрея. И я коснулась его руки ладонью и улыбнулась уголками губ. Глеб тут же расслабился, подмигнул и рявкнул во весь дух:
– На-пра-во! – Резко, с оттягом слогов, как на плацу во время занятий строевой. Спина Андрея мгновенно утратила расслабленный вальяжный вид, вытянувшись в струну. Всё тело пришло в движение выверенными, натренированными за годы жестами. Андрей развернулся на каблуках и выполнил поворот на 90 градусов. И вот тут Глеб, нисколько не смущаясь, продолжил:
– Черт, Андрей! Прости… привычка, - и он заржал. Я улыбнулась и в этот момент за нашими спинами к смеху Глеба кто-то присоединился. Мы все трое одновременно повернулись. Блестя цыганскими глазами, радушно раскинув руки, на которые висели пакеты с фруктами, и прочей снедью и торчащей из одного из них белой розой, стоял Вовка Иванов и хохотал.
– Вольно, господа офицеры! Вольно! Глеб, забери у меня эти кульки!
– С чего бы? Они на тебе уже прижились, - продолжал веселиться тот.
– Бери, бери! – Вовка ловко стряхнул пакеты в подставленные руки Глеба, ловко выдернув розу в последний момент.
– Лизавета, Лизавета, целый год я без привета. Где ты? Где ты? Где ты, где ты! Ты разбила сердце это! –  Вовчик театрально хлопнул себя по груди сжатым кулаком, а потом опустился на колено и протянул мне розу. Слегка помятую, но тем не менее белую.
– Ну, что ж, Елизавета Петровна, ваши шуты в сборе. Царствуйте! Владейте! Развлекайтесь…  И, господа, пойдемте уже потрапезничаем.
Мужчины двинулись в сторону остановки маршрутки, а я была остановлена усмешкой на лице, прислонившегося к стенке сигаретного ларька Петровича. Я бросила беглый взгляд на пустующую остановку и решительно свернула к ларьку. Мужчина протянул мне распечатанную пачку. Я вынула сигарету и прикурила.
– Забавные они у тебя, - качнул головой в сторону веселящихся мужчин Петрович.
– Не все мои, - покачала я головой в ответ.
– Все, все. Не ври себе. Но, девочка, нужно время от времени смотреть на карты, что тебе сдала судьба. А ты?  Сбрасываешь с руки все, что к тебе приходит.
– А что мне пришло? – мои брови полезли на лоб. Уж чего-чего, а встречи с этим мужчиной, с кем постоянно сталкивалась в стенах университета, я точно не ожидала. А уж выбранную им тему – и подавно.
– Каре, милая, каре. Разыграй его правильно.
– Каре? – я усмехнулась. – Я вижу только трех полковников.
– Четырех, мисс. Четырех. – Он усмехнулся и подмигнул мне.
– Смешно…
Я выбросила не докуренную сигарету и не оглядываясь пошла к остановке. К ней, в этот момент, подъезжала маршрутка и я очень хотела, чтобы это была наша. Настроение?  Оно улетело вместе с недокуренной сигаретой. Чертовы мужчины. Я – кусок мяса, за который снова идет торг? Господи, ведь я всегда мечтала просто быть любимой женщиной, родить любимому мужчине детей… и просто отдать им всю любовь что во мне есть. Когда-то. Я хотела так когда-то… всё что я хочу сейчас – своих детей и свободу.



День четвертый. Дабл

Дабл (от англ. Duble) — удвоение ставки.

Моя Лиза вышла из метро, мерцающая счастьем, и была тут же подхвачена под руку мужем.  Мерцание не померкло. И это взбесило! Последний раз я её видел такой за неделю до рождения Олежки. Она сидела на качелях во дворе, слегка раскачиваясь, щурясь от удовольствия, когда её лицо попадало в солнечный поток. Было забавно наблюдать, как она вплывает то в тень, то в яркий свет. Ей явно нравилось это блуждание между светом и тенью, она гладила живот, улыбалась и излучала счастье. Из моего кухонного окна не было слышно, что она говорит, но я был уверен, что она сейчас говорит сразу с обоими детьми. Таша, которая строила замок из песка, время от времени что-то говорила, а Лиза слегка наклоняла голову к животу, словно прислушиваясь, а потом отвечала дочери.  Обе смеялись… Больше я ее такой не видел. Через неделю родился Олежка. Еще через неделю их привезли.  Лиза странно выглядела. Больная. И внешне все еще беременная. Девчонки пошли их поздравлять, а её мать извинилась и отказала в визите. Сказала, что Лиза никого не хочет видеть. Но Лобышев светился от гордости. Водка лилась рекой. Он праздновал. Он ликовал. Рассказывал с какой жадностью сын сосет молоко матери. Какие у него ручки и ножки. Какого цвета у него глаза. Но никогда не упоминал Лиз.
Кира с Виткой прорвались к подружке. Днём, когда товарищ майор был на службе.  По их словам, дверь им открыла бледная, все еще «беременная» женщина, с безумными глазами.
Девочки вернулись спустя пару часов, в явном неадеквате. Кира посмотрела на меня странно, в упор и прошипела: «Узнаю – убью!». Вовчику Витка вовсе показала кукиш, плавно переходящий в кулак. А на простой вопрос: «И что вы там такого узнали, девочки?» - они попросили водки. А потом, под финиш первой бутылки и наши молчаливое любопытство, посмотрели друг на друга и кивнули. «Ну, это можно …» И поведали: о клинической смерти во время операции; о неожиданном возвращении назад; о том, что из операционной Лизу с еще народившимся Олежкой, вывезли с накрытым простыней лицом, как труп; о пяти часах между операциями; о том, что хирург никак не мог себя взять в руки и разрезал её как-то не так и задел нерв; что матка не сокращается теперь, но есть надежда; что швы все пошли свищами и гниют; что Олежек – чудо, а не ребенок… А потом заткнулись резко, словно их выключили. Молча выпили еще по одной и объявили посиделки законченными.
Но Лизу больше не оставляли одну. Постепенно её подлечили. Она стала, как раньше гулять с Ташей во дворе, но чаще уезжала с коляской, везя ее одной рукой, а другой ведя дочь, в парк. В парке стелила на траву детское одеяло. И ложилась на него с сыном и дочерью. И мир для них переставал существовать.
Я иногда видел их там, проезжая мимо, или возвращаясь через парк домой. Мы не были представлены друг другу и просто подойти к ним и заговорить - мне почему-то казалось кощунством. Почему? Имел честь однажды наблюдать, как схлопывалась на ее лице улыбка, превращая её в фарфоровую куклу. С выражением полного безмятежного равнодушия на личике. В глазах еще какое-то время плескалось раздражение, но вскоре и оно растворилось в прозрачности пустоты…
 Так что, когда, теперь уже полковник Лобышев, огласил мне счет побед жены, я еще не смог повторить её трюк с масочным превращением, и курил с перекошенной от непонятной злости рожей. Это он правильно сказал - «рожей». И только отбросив окурок и повернувшись к ней лицом, я понял, что все её сияние не имеет никакого отношения к близости к мужу. Она просто что-то там для себя решила и просто радуется… мне?  И я задохнулся от желания тут же её прижать к себе и невозможности сделать это. «Я задыхаюсь от нежности…» - вовремя мне подсказала Земфира и я пропел, копируя её интонации и склоняясь к её руке. Не смея задержать её чуть дольше в своей и хмелея только от близости к ней.
Мне казалось – я отвлекся всего лишь на миг, отвернулся увлекшись беседой со старым другом, шагая за Андреем к остановке маршрутки, а Элис исчезла. Я оглянулся, а её нет. Я взял левее, обходя друзей по кругу и ища Лизу взглядом. Нашел. Она курила с тем странным типом, что постоянно топтался на крыльце её универа. Вдруг, очень медленно подняла подбородок и повернула голову в сторону говорившего, цыкнула языком и бросила сигарету в урну. Я даже слышал этот ее коронный «цык», словно чиркнула подковой по брусчатке норовистая лошадь. Лицо на мгновение скривилось в гримасе брезгливости, но она уже шла от чудаковатого мужичка, в полной уверенности, что её лицо сейчас никому не интересно. К нам вернулась типичная Елизавета Петровна: холодная, спокойная, невозмутимая.
С этим же выражением лица она смотрела в окно, время от времени произнося какие-то слова. Мерцания счастья больше не было. Радость вернулась. В тот миг, когда она обнимала Витку в прихожей квартиры и обе еле сдерживались от желания разрыдаться.  Вовчик увлёк Андрея к столу, а я присел на корточки и снял с Лизы туфли, поочередно надев на её ступни тапки. Она вздрогнула и явственно всхлипнула, а Вита, умница Вита, ей зашептала:
– Идём, возглавим распитие и поедание, а потом сбежим на лоджию курить… и отговоримся за год.
Лиза закивала и выпустила подругу из объятий. Вита слегка кивнула мне то ли здороваясь, то ли одобряя содеянное, а я прижал Лизу к своему боку и шепнул ей: «Желанная». Она вздохнула и прикоснулась рукой так же, как на улице. Легко. Мимолетно. Очень горячо.

Всё случилось, как и планировала Витка. Выпив пару рюмок за встречу и подав горячее, девочки улизнули в спальню на лоджию курить, прикрыли дверь в комнату. Девочки-к-девочкам, мальчики-к-мальчикам. И мы, мальчики, выпивали и закусывали. Разговор девочек затянулся. У мальчиков пошёл по кругу. Я решил не оставаться ночевать, а уехать домой. Вышел в прихожую и всё же уйти, не попрощавшись с девчонками, не смог. Тихо приоткрыл дверь и шагнул внутрь темной комнаты. И тут же услышал Виткин резкий и злой голос:
– Вот же тварь! Я … я и представить не могла, что всё было так. Думала, что вы помирились и ты просто вернулась к отцу своих детей. Даже после того, что он с тобой сотворил и продолжает творить, мне казалось это единственно-разумным объяснением. Но чтобы ты приехала, а он за сутки до тебя забрал у стариков детей и поставил тебе ультиматум? Вот же, тварь! Ни себе, ни людям!
– Почему же? – Лиза усмехнулась и продолжила абсолютно бесцветным голосом. -  Людям, пожалуйста. Хоть по одному, хоть скопом. Можно даже в его присутствии или группой. Без разницы.
– Не поняла. Почему ты тогда все еще не с Глебом.
– Нельзя. Йок. Вот именно с Глебом табу.
– Опять не поняла. Почему нельзя с Глебом?
– Он понял, что я люблю его. И что это не секс для здоровья. Это любовь. А любить нельзя. Любовь – это недоступное удовольствие для полковника Лобышева и значит мне запрещено. В противном случае – бракоразводный процесс с женой-шлюхой и дети, оба, с ним.
– И при этом он с тобой не спит с рождения сына, потому что ты не мужик и не можешь его отъиметь?
– Ну… да. С тех пор, как я вам с Киркой об этом рассказала, ничего не изменилось. Желаете мужчину с улицы – извольте. Но! Никаких привязанностей, а уж тем паче – любви…
Девочки выщелкнули из пачки по очередной сигарете и закурили.  А я понял, что чувствовал прибитый гвоздями к кресту человек. Не я. Она.  Столько лет… Я передумал уходить. Теперь задача у меня была иная. Я вернулся и влил свежую струю коньяка в лужённую глотку полковника, благо у меня было с собой, да и Вовка вдруг блеснул глазами и подыграл, сливая свой коньяк в чайную чашку, стоящую на соседнем стуле. Андрей превратился в Дрюню, утратив весь, приданный ему Лизой лоск. Просто пацанчик-сокурсник, как в училище.  И Вовка сходил за дамами. Они постелили на диване, уложили свежеиспеченного героя спать, а после убрали со стола, и мы все ушли пить чай на кухню. Через немного Вита зевнула, кивая Лизе:
– Постелешь Петрову в Мышкиной комнате? А мы спать, а тот мой настоящий полковник уже клюет носом. И тебе я там пижамку на стуле приготовила. – А потом, подталкивая совершенно не сопротивляющегося благоверного, ушла.
– Всё! – я встал и протянул Лизе руку. ¬ – Моя. Больше ничья. Идём.



День пятый. Безлимитный покер

Безлимитный покер (англ. Unlimit или No-limit)
или игра без лимитов — версия покера,
где ставки в игре не ограничиваются,
и каждый игрок может уравнивать или
повышать ставки в сумме, ограниченной
лишь его собственным кошельком.

Долгожданный разговор с Витой не принес облегчения. Наоборот, после того как я, наконец, выговорилась, выпустила всё что умалчивалось, накапливалось во мне столько времени, я чувствовала пустоту, зряшность содеянного. Бессмысленность выпущенных на волю слов. Слов, неспособных к действию, таких же калек, как и я. Зачем я это сделала? Зачем? Просто потешила чьё-то не в меру разыгравшееся любопытство, прикрытое заботой?.. Я хотела домой. Назад к детям. Просто домой. Просто дом. Свой дом. Своих детей. Дом. Я. Дети. Я уже с трудом держала лицо, застывшее в безмятежности и раздумывала, как бы мне уехать на такси, оставив мужа в гостях. Только истерики на глазах у ошеломленной публики и не хватало.
Виткин голос прорвался в мое сознание, и я смогла сложить из звуков осмысленные слова и кивнула, соглашаясь, но Петров уже взял меня за руку и уже что-то там говорил. А потом поднял на ноги и повел.
– Я не буду включать свет? – он прижал меня к закрытой за нами двери и коснулся губами носа.
– Ну, уж нет, какого черта!  Я хочу любить тебя при свете. – И я стукнула его кулаком в грудь. - Я хочу видеть живые глаза напротив. - И стукнула его еще раз. Еще и еще. - Твои живые глаза… Я хочу их видеть, касаясь друг друга носами. Хочу понять…
– Что понять? Пуcть будет. Пусть свет. Пусть ночь. Пусть. Как ты хочешь. Я тоже хочу. Свет. Ты. Каждый миг до мельчайших подробностей. Весь мир - за порогом двери. Ты и я. Я безумно соскучился… - Он говорил. Гладил меня. Прижимал к себе. Целовал, гладил и отодвигал на какое-то время и снова прижимал, словно боясь, что я вытеку из его рук, как вода. Довел меня до кресла и усадил. Поцеловал руки и метнулся к кровати, застелил постель. Снова коснулся рук и мягко поднял, прижал, согревая. Я закрыла глаза, слушая его голос. А он подхватил меня и отнес в постель. Посадил на край. – Давай я тебе помогу. – Он поднял мои руки и снял блузку. Коснулся губами обнаженной кожи, провел ладонями по плечам и натянул через голову пижаму, даже не расстегнув на ней пуговиц.
Я запрокинула голову, ища в его лице ответы, а он уже стаскивал с меня брюки, вешал их на спинку стула и поднимая одну ногу за другой натягивал пижамные штаны, потом приподнял меня и взявшись за пояс втряхнул меня в них. Точно так же, как я втряхивала по вечерам в пижамные штаны Ташку и Олежку. И меня прорвало. Я заплакала, тихо поскуливая и тычась в него носом, хватаясь руками и перестав бояться своих слез.
– Хорошо. Хорошо, родная. Плачь, радость, тебе надо. Я знаю. Накопилось. Плачь. Не горюй об этой ночи. Их будет у нас много. Все ночи теперь наши. Больше не будет «от и до». Всё время наше. Навсегда. Ты сейчас поспишь часок, а потом мы поедем, заберем детей, и вы больше никогда туда не вернетесь. Спи.
И я вдруг действительно расслабилась, еще какое-то время молча плача, под его убаюкивающие поглаживания, а потом заснула.
Проснулась резко, как от удара. Открыла глаза и увидела то, о чем мечтала весь год - его глаза рядом, напротив моих, на расстоянии касания носами и в них нежность, любовь, желание. Потянулась губами... и вспомнила где мы. Вздрогнула и отодвинулась.
– Лиз, ты что? Ты чего испугалась? Мы сейчас оденемся и поедем за детьми.
– Нет. Мы сейчас не поедем. Верней поеду я. Одна. И не за детьми, а к детям. Если есть хоть один шанс из тысячи проиграть, то я не пошевелю и пальцем, Глеб. Мне есть, что терять.
Я встала и начала быстро переодеваться.
– Лиза…
– Молчи. Не сбивай. Не расслабляй. Это была сказочная ночь, но я не героиня из сказок. Таких сказочек еще никто не сочинил. Я – героиня ада и там мне и место.
Я застегнула последнюю пуговицу на манжете и попятилась к двери, выставив перед собой растопыренные ладони.
«Зачем?» - я этот вопрос задала себе, сидя в маршрутке.
«Зачем, если тебя никто не пытался удержать?»



День шестой. Опусти руку

Опусти руку (Lay Down Your Hand) -
ситуация, когда игрок пасует
и сбрасывает карты.

Всё. Я пас. Сдался. Лиз не подходила к телефону, мне не удавалось поймать её в универе, Андрей на мимоходом заданный вопрос равнодушно бросил: «Диплом пишет. Ночью вручную на бумаге. Днем едет к подруге, у той есть комп». Я посидел в засаде у входа в универ еще неделю. Вечное украшение университетского крыльца, в лице усатого мужика, всё так же ухмылялось мне в лицо при встрече, кивало и провозглашало: «Елизавета Петровна, сегодня не ожидается с визитом», -  или, - «Были-с. Отбыли. Спешили чрезвычайно». Сегодня встретил спокойным взглядом и молча протянул пачку сигарет:
– Нет её, полковник. Уж не знаю, что у неё в голове, но она сейчас монолит, с глазами фанатички. Даже тревожно как-то за неё. Не в курсе?
– Не знаю. Ничего не знаю, веришь? Как в стену с разбегу. И стена даже не стеклянная. Не вижу её совсем.
– Вот и я не вижу. То хоть какое-то развлечение было – Лизаветпетровна с все вокруг неё. Ладно. Пошли что ли пива попьем. Ты же никуда не спешишь?
– Как видишь. Не спешу. Глеб, - я протянул руку представляясь. Мужик снова ухмыльнулся и кивнул:
– Петрович. Прости, Глеб, привык так зваться. По-другому, как-то не привычно. Не откликаюсь, думаю кого другого зовут.
Мы прошли совсем не далеко, пару домов, нырнули в подворотню и прошли двор насквозь, выйдя на другую улицу и Петрович уверенно открыл дверь, звякнувшую колокольчиком. Спустились на пяток ступеней и оказались под арочным сводом, выбеленным до ледяной белизны, подпертый обитыми деревом колонами. Бронзовые бра. Бронзовые люстры, сияющие льдинками хрустальных подвесок. Бильярдный стол. Несколько столов и толстая деревянная столешница бара, отполированная локтями посетителей и временем.
– Да-а. Колоритное местечко. Присаживайся. Думаю, мы не спешим – повеселимся по-взрослому.
Пиво нам подали в литровых глиняных кружках, и мы начали пивной марафон не спешно, разминаясь светлыми сортами на старте. Часа через два я вдруг понял, что уже какое-то время рассказываю о Лизе. Петрович курит, слушает и не перебивает, только когда я вдруг заткнулся махнул рукой и стряхнул длинный столбик пепла в пепельницу.
– Не тушуйся, Глеб, у кого что болит, тот о том и говорит. Иногда нужно протрясывать бытиё своё в разговоре. Ошибки в сите остаются.  Я так понял, что ты её знаешь не один год.
– Не один. Много лет смотрел на неё издали. Жена друга. Друг вводить её в наш круг не стал. Имеет право – жена  то его. Но мы в одном доме жили. И само собой я её видел не раз до знакомства. Только она меня не видела. Нет, - я замахал ладонями, не отрывая локтей от стола, - она вообще никого не видела. В упор. Муж. Потом муж–дочь. А когда Олежка родился… А с тех пор она всегда внутрь себя смотрит, даже когда смеется.
– Что и мужа видеть перестала?
– Нет. Видит, видит… Но выражение лица у неё при этом, - я неожиданно для себя заржал, воскрешая в памяти моменты, когда Лобышев вынуждал Лиз сконцентрироваться на себе, - словно она рентгеновский снимок рассматривает. Картинка ей интересна только до момента выяснения диагноза, а потом скользнет взглядом (вдруг чего просмотрела) и уже отвернулась.
Петрович вдруг откинулся в кресле, прищурился и заржал:
– Точно. Очень похоже. Хлыщ, что с ней из метро вышел и есть её супружеский долг, стало быть.  Видел я вас там. Забавная картинка нарисовалась, забавная… пока я курил у ларька.
– Почему долг? Может у них любовь?
– Не глупи. Сам знаешь любви там нет. Ни он - её, ни она - его.  И давно она… его?  С рождения сына говоришь?
– Петрович… ничего я не говорю.  Может она его до сих пор любит.
Петрович вдруг снова заржал.
– Глеб, ты меня за дурака принял? Как ты думаешь, она бы тебе дала, если бы мужа любила? Ведь дала? И ухаживания твои принимает. Со скрипом… Да не ерзай ты! – он хлопнул ладонью по столу. Не громко, но убедительно, -  Со скрипом, но принимает. Ведь так?
– Она не дала. – Прямолинейность нового приятеля оскорбила, и я поправил. -  Она отдалась. Год назад. Думала, что навсегда уезжает. И напоследок отлюбила.
– Вот видишь, пацан, отлюбила. Цени. Хотя? Ты и притащился следом потому что ценишь то, что она тебе отдала. Ты только не дави на неё и не пытайся за неё решать. Люби, береги, храни её, но никакого давления. Рванёт и всё вокруг разнесёт.
– Да что ты меня лечишь, Петрович! Ты сам-то чего к ней прилип? Думаешь я не вижу все твои манёвры? Тактик, твою дивизию… Стратег! Тебе там не светит.  Я тоже видел забавную картинку у ларька, пока Лиз с тобой курила. Что ты ей сказал, а? Петрович? Она же из себя вышла. Сигарету выбросила. Не-до-ку-рен-ную. Не затушила спокойно, а бросила не глядя. И лицо свое потеряла. Масочку пришлось лепить на ходу – фарфоровая безмятежность называется. Ты её … ни разу настоящей-то не видел. Учитель, хренов…
 Я хлопнул обоими ладонями по столешнице, вставая. Бросил пару купюр и вышел.
А теперь я шел к метро и злился. Я тоже потерял лицо. Мужик и так меня раздражал, а теперь и вовсе бесил своей неизменной ухмылочкой.  Меня словно марионетку подергали за веревочки и я, как болван, выполнил все ритуальные приседания. Попил, блин, пивка… А, местечко, кстати, манерное. Надо будет заходить сюда с Лиз.



День седьмой. Мертвые карты

Drawing Dead (Мертвые карты) – карты,
при которых вы в любом случае проиграете.

Я вышла из электрички уставшая, но поторапливаемая радостью.  У меня сегодня еще есть пару часов чистого счастья: ужин с детьми, мультики в обнимку, сказка перед сном. Конечно Андрей и свекровь тоже будут, но в «фоновом режиме», уж как-нибудь периферия моего сознания их переживет. Размокшая тропинка от станции закончилась и я, ступив, наконец, на асфальт не увидела привычного занавеса из разноцветных листьев. Они пали ниц, спрятав убогую серость асфальта своей яркой, пусть и недолгой красотой. Заучилась! Лето минуло и осень облетела. Мне достанется снова снег и лед. Я улыбнулась – и Новый год. Найдем счастье и в зиме. Даже если его нет… Не впервой.
Мы поужинали и мелкие убежали выбирать вечерний мульт. Я присела на табурет, вытянув ноги и принимая протянутую Андреем пачку сигарет.
– Подписала?
– Да, Андрей, подписала. До защиты неделя. Так что всё отстираем, отгладим, напечем пирогов и прочее, прочее, прочее… совершим, создадим, сварганим. Спасибо.
– Знаешь, Лизок, я – сволочь, но ты – мать моих детей и жена. И мне тут вдруг подумалось, что неплохо было бы тебя выгулять. Ты явно вымоталась.  И сегодня бы тебе нужно выспаться. Хочешь я приготовлю тебе ванну с пеной. У «Машины» юбилейный концерт.  Вовчик купил билеты. Завтра сходим. Я же помню, что ты их любишь. Тебе пойдет на пользу.
Я повернула голову и внимательно посмотрела на Андрея. Такой длинный монолог. Мы давно уже практически не разговариваем. Так – пара фраз по необходимости. А тут? Так много слов и эмоций. И главное - я слышала заботу? Откуда взялась? Захотелось протянуть руку и погладить его пальцы, как раньше.  Но я одернула свой мысленный порыв, напомнив себе: «Ты знаешь, как это заканчивается. Ищи причину.» Он молчал, глядя на меня с тревожным ожиданием. «Боже, а это-то откуда взялось? Тревога. Откуда? Я что-то пропустила. Что-то где-то произошло, а я явно не в теме».
– Что-то случилось? – я замолчала на какое-то время, глядя на мужа. Он промолчал и я продолжила. - Ванну не нужно. Рано. Дети уже выбрали мультики и я сейчас пойду их смотреть с ними. «Машина» - это здорово! Всегда мечтала, чтобы в живую. Спасибо. Обязательно пойдем.
– А мультики и я с удовольствием с вами посмотрю. Ты же не против?
– Нет. – я замешкалась на миг, а он уже кричал вглубь квартиры:
– Наталья! Олег! Выбрали? Несите кассету к нам. – Андрей встал и вышел в гостиную. Я молча вынула еще одну сигарету, пересела к окну и прикурила. Я ничего не понимала.

Никто не хотел нарушать внезапно свалившейся на нас идиллии. Мы валялись на диване вчетвером, как когда-то до Олежкиного рождения втроем. Дети между нами. Рука Андрея вытянута в мою сторону. На ней, как на подушке, головы наших детей. Его пальцы гладят мои волосы. Как когда-то. Я вдруг ясно увидела вечер накануне Олежкиного дня рождения. Всё было так же: разобранный диван, мы, дети между нами, мультики… Я научилась балансировать на натянутом канате своего замужества. Секс? Он оказался не важен, когда на кону дети. Пачкаться о случайных мужчин в моей постели я не хотела. Я выбрала абстиненцию, отказавшись. У меня это даже неплохо получалось тогда. А потом на следующий день мы праздновали двухлетие сына… И в мою, запертую изнутри жизнь, вдруг вошли Петров и Иванов, подталкиваемые женами.  Иванов вручил коробку с подарком имениннику. Петров протянул руку и, словно прося разрешения, бережно поднес к губам и поцеловал:
– Счастлив быть, наконец, представленным.
Я ошеломленно смотрела на свою руку, думая в этот момент только о том, что она видимо мерзко пахнет дешевыми сигаретами, а потом подняла глаза на мужчину, продолжающего держать мою руку. И провалилась под лед. Вода сомкнулась над моей головой. Я тонула, глядя в бушующий океан эмоций и чувств в глазах этого мужчины, не понимая откуда мог взяться такой широкий спектр. Я его где-то видела… Мы где-то встречались… Я вынырнула, четко понимая нелепость ситуации, и присела в книксене.
– Елизавета, Лиза, Лиз, Элис, Ли – выбирайте любое. Я откликаюсь на все. – Я улыбнулась.
– Лизонька, Лизочка, мальчики, исключите. Лиз их не терпит. – Встряла со своим комментарием Вита. – И шагайте уже. Вас там Андрей заждался.

– Ма, почему Дроздобород завязал принцессе глаза? Он же король? Принцесса, как поймет, что не за нищего вышла замуж, так сразу и полюбит его. – Олежка выдернул меня из воспоминаний, и я всмотрелась в экран.
– Сына… Она могла его уже давно полюбить за это. Он же свататься приходил, не скрывая этого. А король?  И короли, милый, просто мужчины, которые нуждаются в любви. Настоящей. Чистой. Той от которой вот здесь, - я положила свою руку на Олежкину грудь, - становится тепло. И этого тепла так много, что хочется им делиться.
– Мне тепло. Ты меня любишь? – я не стала говорить слова. Просто наклонилась и чмокнула его в нос. Олежка засмеялся и спросил. - А бывает не настоящая?
– Бывает, малыш, бывает. Её приходится прятать в себе, потому что она словно ворованная. Её мало. Собираешь по крошке, по капле и прячешь.
– А зачем?
– Чтобы не умереть.



День восьмой. Хайроллер

Хайроллер (от англ. High Roller) — игрок,
делающий большие ставки в игре.


– Я пью до дна! За тех, кто в море! За тех, кого любит волна!
– Петров… Ты пьян?
Я оглянулась на Виткин возглас и застыла. Петров шел посреди улицы и орал во всю свою, натренированную годами глотку. Из-под распахнутого пальто выглядывала явно не сегодня надетая рубашка, к тому же тоже расстёгнутая, да и заправленная в джинсы кое-как.
– Ты… Что с тобой, Глеб? – сорвалось у меня с языка и я даже качнулась в его сторону, но рука Андрея поймала, не дав сделать шаг.
– Со мной? – Он расхохотался и вдруг подпрыгнул вверх, уже в прыжке завопив, вторя Кипелову, - Я свободен!
Его отросшие за лето волосы, рассыпанные по плечам, явно давно не мытой гривой взвились вверх, вместе с руками, полами пальто и на миг показалось, что мы будем свидетельствовать о чуде вознесения, но взмах ресниц отсчитал срок чудес и Петров опустился на землю, разбрызгивая питерскую грязь.
– Однако… - Андрей отпустил мой локоть и кивнул Вовке. – Пойдем, поможем Глебушке обрести себя. Дамы, ваши билеты. Не стоит вам светиться рядом с этим свободным недоразумением. Встретимся в фойе.
Мужчины ушли, а мы отошли в сторону и закурили.
– Никогда не видела его таким. За двадцать лет ни разу. От чего он свободен? С Кирой он уже давно расстался… Ты? Ты дала ему отворот? И себе? Я же слышала тогда у нас. Он сказал, что больше не отпустит. А ты ушла. Одна ушла. Что за кошкин кардебалет? Поясни, я не понимаю.
– Не знаю, Вит. Не зна-ю. Не видела его с тех пор. Не видела. Не говорила. Не встречала. Я даже не мечтала больше о нём. Потому, что мечты – это подлый обман. Мечты. Надежды… Краплёные карты судьбы. Я на какой-то миг даже поверила, нет, я допустила возможность собственного счастья с ним. И даже этот допуск сделал меня счастливой на какое-то время. Это было здорово! И спасибо ему за возможность такого допуска.  Это было… - я споткнулась на слове, никак не сумев подобрать его на ходу, потом брякнула первое попавшееся, - забавно стать для кого-то самым важным на время. Или интересным? Да, пожалуй, вызвать в человеке такой интерес, что он отложил на время всё остальное. На какое время? На тот промежуток пока тебя рассматривают в лупу, определяя и чем же ты отличаешься от других особей? А чтобы ты не ёрзла под стеклом и не сбивала фокус тебя лучше усыпить. Словами. Лаской. Заботой. Чем ещё? А влюбить в себя… - я сделала последнюю затяжку, втягивая ароматный дым в легкие и глядя, как тлеет сигарета в ускоренном режиме. Отщёлкнула бычок и повернулась к подруге. – А потом демарш «Я свободен!». Объект исследования сметается с предметного столика и заменяется другим… объектом. Меня и так долго рассматривали в увеличительное стекло. – Я засмеялась. - Видимо отличия были не прогнозируемые. И опыты не давали стабильных результатов.
– Боже, что она несёт? Откуда столько слов заумных? Ах, ну да, ну да! Два верхних образования. Вумная она у нас. Дура. Петров кажется просто с ума сходит. Взяла бы и пожалела мужика… и себя, дуру заумную, за одно тоже. Пойдём что ли? А то сейчас назад припрутся и будет нам концерт, да не тот.

В фойе нас ждали. Явно издевающиеся над Петровым наши мужья и сам герой, приведенный в божеский вид. Под Вовкиным «по коньячку?» подвела жирную черту фыркнувшая Вита и мы ушли в партер искать свои места.  Свет плавно перешёл в тьму и на сцену вышли те, кого я давно уже считала друзьями. Макаревич толкнул короткую речёвку и понеслось. Мы остались с ним наедине. Я наклонилась вперед, оперев локти о спинку кресла, сидящего передо мной, совершенно не задумываясь о том, не причиняю ли я незнакомцу неудобства. Андрюха пел, картонные крылья любви кружили надо мной, творя ведомое только им. Я давно уже откинулась в кресле, закрыла глаза и слушала, как Макаревич с друзьями поёт обо мне, рассказывая мою историю незамысловато и честно.  И кошка, мотнув хвостом напоследок ушла гулять сама по себе, а никто не заметил, как плачет ночами та, что идёт по жизни смеясь… И я уже побыла той женщиной, что похожа на всех, которых он когда-то любил…Маргулис вдруг прошептал мне прямо в душу «Одинокая птица, как могла ты среди них родиться?.. Не плачь обо мне. Я не стану прощаться» и что-то лопнуло во мне. «Так просто соврать, сказав, что вернусь… Прости и прощай…. Прости и прощай… прости и прощай». Что-то ткнулось мне в руку, приводя в себя. Я открыла глаза и увидела пузатый коньячный бокал, настойчиво толкающийся в мою ладонь. Я разжала её и обняла стекло.
– Пей, Лиз, это тебе сейчас доктор прописал.
Я кивнула и сделала пару глотков, а Петров жестом фокусника, вытащил из рукава белую розу, а потом из кармана – конфетку. Развернул её и повторил:
– Пей, Лиз, пей. А теперь рот открой. – Он вложил в него конфетку. Удовлетворенно кивнул, - и начал стирать мокрые дорожки с моего лица, а потом перегнулся через меня и протянул почти пустой бокал Андрею и ухмыльнулся:
– Подержи, друг.
Андрей машинально взял бокал и качнул его в луче мечущегося по залу прожектора:
– Коньяк? С ума сошел? У неё аллергия!
– Не лечите, доктор, это виски. Лиза, ты готова?
Я кивнула, а потом всё-таки решила уточнить:
¬– К чему?
– Ко всему. Потанцуем?
И не дав мне ни секунды на размышления, поднял меня и вывел в проход, раскрутил и пропустил под рукой. Андрей запел «Дай мне руку, душа моя». Глеб повел. Я снова поняла, что Макаревич опять как-то смог подслушать то, что в моей душе. Мои ноги писали восьмерки и обманные шаги моей любви. Я уткнулась взглядом в точку на груди Глеба, но он взял меня за подбородок, подняв голову и заставляя смотреть в глаза. «У меня хватит сил на двоих...» Музыка закончилась. Танец тоже. Макаревич явственно хмыкнул в микрофон и сказал, качая головой:
– Браво.
«Машина» заиграла «Ветер над городом». Глеб взял меня за руку и вывел из зала. Для нас концерт закончился.



День восьмой. Вскрытие карт

Вскрытие карт (англ. Show Down)
или раскрытие карт —
финальный этап игры в покер


– Куда мы идем? В бар? Там всех подождем? -  Лиза шла, не разжимая, сцепленных в танго рук. Я не ответил, молча отведя её к гардеробной и протянул номерок служащей.
– Будьте добры.
– Мой номерок у Андрея. Я…
– Ты наденешь моё пальто и не замерзнешь. Дойдем до Московского и возьмем такси.
– А дальше? Что дальше?
– Не спрашивай. Ты. Я. Твои дети. Мы. Не знаю. Решим, что дальше.
– Хорошо. Попробуем решить. –  Лиза перегнулась через барьер гардеробной и позвала только, что севшую на стульчик женщину. –  Извините, пожалуйста, мой номерок в кармане брюк мужа, а нам нужно срочно уехать. Не хотим мешать концерту.  Вон то черное пальто моё. В правом кармане ключи. На связке два ключа и брелок – бронзовая кошка. И еще… нижняя пуговица вот-вот оторвётся.
Женщина посмотрела на Лизу странным, тягучим взглядом и видимо разглядев в ней что-то очень важное для себя и приняв решение, медленно поднялась и сняла в вешалки пальто, подошла к стойке и положила его на стойку.
– Постарайся быть счастливой, детка!
– Спасибо. Я постараюсь.
Я подал пальто Лизе, и она не спеша застегнула пуговицы, глядя на себя в зеркало. На последней остановилась и оторвала пуговицу окончательно.
– Может потеряться. Идём? – она обернулась ко мне, хотя в этом не было нужды – мы и так смотрели в глаза друг друга, отраженные в зеркале. Я кивнул. А она запустила руки в волосы, отпуская их на свободу, на миг снова посмотрев в зеркало, словно советуясь со своим отражением. А потом протянула свою руку мне. И меня отпустило. Я больше не думал. Вперед. Вот она. Рядом. Её рука в моей. И я засмеялся.
– Я сделаю её счастливой, - я поклонился женщине в гардеробной и потянул Лизу на выход. Мы уже почти дошли до двери, когда женщина вздохнула:
– Если бы счастье зависело от людей, от их желаний, присутствия или отсутствия… ты или счастлив, или нет. Какое-то время.
Мы вышли на Невский, и я повернул в сторону перехода к вокзалу. К мигающим призывно такси. Но Лизина ладонь выскользнула из моей руки, и сама она остановилась.
– Нет. Мы спешим.
– Мы опоздали уже, Лиза. Нам давно это нужно было это сделать.
– Ты не понимаешь, Глеб, мне это трудно объяснить. Но если я сделаю хоть один шаг в «не туда», то моя жизнь закончится. Но сейчас, - она положила руки мне на плечи и поднялась на носки, - может весь мир подождёт? Пойдём? Просто пойдём по Невскому, словно мы имеем право просто гулять. Просто быть рядом. Мы. Сейчас есть мы. Те, кто имеет право приехать на Невский вечером просто для того, чтобы прогуляться. Посидеть на скамейке в Катькином саду, попить чаю в кофейне у Абрикосова, постоять на Аничковом и покурить… не вздрагивая, не оглядываясь, не ища глазами в толпе знакомые лица. Я знаю, что ты сейчас хочешь…
Она поцеловала меня в подбородок и отступила на шаг.
– Я тоже этого хочу. Но не сейчас. Нам не нужны банальные поебушки в подворотнях. Не нужен торопливый секс на чужих простынях. Даже если я сойду с ума от желания, я не позволю нам…
Я вдруг понял, если позволю ей договорить, наш придуманный в мечтах мир рассыплется на мелкие осколки, которые уже не склеить обратно и кивнул, взял её за руку и потянул вперед, в сторону цветочного.
– Стой. Вот здесь, чтобы я тебя видел сквозь витрину. Я быстро – и зашел в магазин. Быстро вынул по одной розе из каждого вазона, смешивая все оттенки в безумный букет счастья, потому что «мы», «нам» сказанные, повторенные звучали разными оттенками надежды и счастья. Я вышел из магазина, неся ей разноцветную охапку.  И Лиз, моя Лиз, рассмеялась, принимая букет, прижимая его левой рукой к груди, а правую положила на мой локоть.
И мы пошли медленно и степенно, словно совершаем обычный вечерний променад перед сном. Никуда не торопясь. Просто наслаждаясь близостью и возможностью этой близости. Не спеша. В этом «просто гулять с любимой женщиной» была какая-то невозможная прелесть. Просто разговаривать. Просто держаться за руки. Просто дышать одним воздухом. Мы дошли до Фонтанки и повернули налево и не заметили, как вышли на Московский, снова свернули, продолжая беседовать. Меня беспокоило только одно – её ледяная ладошка, лежащая у меня на локте. Мою девочку пора было отогревать, и пора было выбрать местечко, работающее в этот час. Я рискнул и повел её туда, где мы посидели с Петровичем. А вдруг? Окна светились. И колокольчик так же радостно оповестил о нашем появлении, как и в прошлый мой приход сюда.
Я почему-то подвел Лизу к столику, за которым сидел прошлый раз и забрал у неё букет, помог раздеться и усадил, а сам пошел к барной стойке. Кухня уже не работала, но я уговорил бородатого мужика за стойкой сделать хотя бы яичницу. Он долго сопротивлялся, а потом все- таки посмотрел в её сторону. Почему-то нахмурился, рассматривая, и кивнул.
– Иди. Сделаю, принесу.
И ушел внутрь.  И вот моя Лиза ест удивительное нечто, имеющее отношение к яичнице только наличием в блюде яйца. Ей явно нравилось. Мы перешли к кофе. Бармен принес нам пепельницу. И я решился задать вопрос, который не давал покоя мне уже несколько лет.
– Лиз, скажи мне честно, что не так. Я не могу понять. Что у вас за странные отношения с Андреем? Что за бред со «свободными отношениями на стороне»? Почему тебе можно завести любовника, но нельзя его любить. Прости, но это все звучит дико и странно… по меньшей мере.
Лиза вынула и пачки сигарету и размяла её пальцами. Выпрямила и без этого прямую спину и закрыла на несколько секунд глаза. Вдохнула. Прикурила.
– Хорошо. Я скажу. Один раз. И мы не будем это обсуждать и вздыхать обо мне. – Она затянулась, а потом положила руки на столешницу. – Андрей имеет не совсем традиционную ориентацию в сексуальном плане. Он может быть и с женщиной, но не любит такое соитие. Ему нужен был сын – продолжатель рода. О чем он мне в пьяном радостном угаре и сообщил в день моей выписки из больницы. Потом пожалел – я запомнила его слова. Мне можно всё. И ожидалось, что я воспользуюсь этим правом. Сразу же. В искреннем желании отомстить. Но… есть маленькое «но». Я не должна любить своего любовника.
– Почему?
– Любящая женщина начинает делать глупости и спонтанные шаги. А это никому не нужно. Нужно – счастливое детство для его детей. – И она засмеялась. – У нас с ним, правда, разное понимание счастья и для детей в том числе, поэтому…
– Поэтому мы допьем кофе и поедем забирать детей.
– А он докажет в суде, что я ему изменила и лишит меня родительских прав. Именно это мне и обещано. Или разлучит детей, разделив их между нами. Это тоже обещано.
– Девушка, вам шоколад от заведения. Мы вас не торопим, но… собираемся закрываться.
Мы оба повернулись на голос. Бармен держал поднос с большой чашкой горячего шоколада, в которой плавали маленькие зефиринки - маршмеллоу.
– Да, да, конечно. Спасибо.
Бармен отошёл, и Лиза совершенно спокойно продолжила говорить:
– Поэтому ты понимаешь, что я сегодня сделала? И какие последствия меня ждут? Да? – Она снова закурила, совершенно не торопясь. Это вызвало какое-то глухое раздражение, ведь нас мягко, но всё же, попросили на выход. И Лиз тут же уловила эту смену настроения.
– Не волнуйся, Глеб, никто не предполагал, что я буду заглатывать кипяток на ходу. Принеся такой горячий напиток, бармен допускал возможность того, что я буду курить пока он остывает.
Я просто явственно услышал, как звякнул железный засов, на который Лиза закрылась от всего мира и даже пожалел Андрея. Он это видит постоянно. И кажется не только я услышал этот лязг – глухой смешок донесся из-за бархатной портьеры, отгораживающей зал от кухни.
– Но мы всё же попробуем, Глеб, сделать как хочешь ты. Прямо сейчас. Я допью какао, и мы поедем. Не спеша. Не нужно пугать детей спешкой и ранней побудкой.

Мы стояли под дверью квартиры, в которой Лиза жила с мужем. Она по привычке, поднимаясь на пятый этаж, сунула руку в карман и достала ключи, но я сжал её и покачал головой:
– Ты не возвращаешься домой. Мы приехали за детьми. Зайдём. Ты их соберёшь, и мы уедем. И эти ключи нам никогда не понадобятся.
– Да. Мы так и собираемся сделать. Сейчас.
Я нажал на кнопку звонка и практически сразу загремели открываемые замки. Дверь распахнулась и мелкие бросились Лизе на шею.
–  Ма, мы соскучились! Пойдём!
– Наталья, Олег, помогите маме раздеться. Она так устала. Как вы думаете, просто всю ночь ухаживать за больным Тимкой?
– Мам, идём! Идём!
Лиза растерянно оглянулась на мужа:
– Андрей…
– Иди, дорогая, они нереально по тебе соскучились, а мы с Глебом покурим… на лестнице.
– Но…
– Без «но» Елизавета Петровна. Все «но» мы сейчас обсудим с нашим другом. Хочешь присоединиться? Присоединяйся.
Я стоял столбом, понимая, что происходит и готовясь к войне за Лиз. Она посмотрела мне в лицо и стала расстёгивать пуговицы на пальто.
– Таша, возьми, пожалуйста, мы сейчас с папой вернёмся.
– Петрова проводите?
– Да. Попрощаемся и я приду.
Дверь закрылась. Андрей прижал Лиз к своему боку и поцеловал в макушку.
– Умница. Всё поняла. Знаешь почему я выбрал тебя? Ты - понятливая. А вот ты, Глеб, нет. Она уйдёт от меня только в одном случае, если у неё будет на руках будет убойный козырь. Только так. А вчера? Прости, друг, вчера было длительное воздержание с семяизвержением в мозг. Ты уж очень расстарался. Роза в рукаве… Белая… ¬– он хмыкнул и прикурил сигарету, – это было сильно. Даже меня проняло.
– Но ты же… - Лиза повернулась к мужу.
– Я же смотрел на сцену? Да, нет, дорогая, ты была так трогательна в своих слезах. Я просто чуть наклонился вперед, загораживая тебя от Ивановых, и даже уже подумывал дать тебе носовой платок. – и он снова прижал её к себе и похлопал по плечу.  -  Иди, не мерзни. Дети соскучились. До свидания, Глеб, спасибо, что проводил. Хотя? Иначе бы это было не по-джентельменски? Другой бы просто такси вызвал…



День девятый. Кикер

Кикер (англ. Kicker) — произвольная карта,
которая не входит в покерную комбинацию,
но будет иметь значение, если
игроки собрали одинаковые комбинации.

Это было через чур. Уже третий день я проживала это «через чур» ни на минуту не расслабляясь. Хотя вру – расслабляясь. Время от времени мне хотелось постучаться головой об стену. Я не находила выхода, да и Глеб весьма основательно подорвал мою выдержку. Поэтому я в такие моменты заходила в ванную, закрывала дверь, открывала воду и только после этого утыкалась лбом в банное полотенце, висящее на рейлинге в идеальной симметрии. Затыкала им рот и орала, выпуская свою беспомощность. Потом мыла руки и расправляла полотенце, доводя его до перфикционистского абсурда. Поворачивалась к зеркалу, возвращала лицу осмысленность… и возвращалась в семью.
В замкнутом пространстве квартиры думать не получалось. Я все время боялась потерять лицо. Поэтому мы с детьми много гуляли. Екатерининский был прекрасен, да и просто прогуляться по Оранжерейной было замечательно. Но я все равно сходила с ума. Глеб. Его ошеломленное лицо. Раздавленное. Уничтоженное. Я знала всю бесполезность его затеи, но… лучше один раз увидеть, чем сутки напролёт объяснять. В конце концов я признала своё очередное поражение – Глеб покинет мою жизнь. Сам. Никому не нужны проблемные дамы сердца. Я снова мысленно скрестила ноги и стала смотреть на воду реки. Лао-Цзы прав. Олежке шесть. Осталось созерцать воду минимум восемь лет.  Я вздохнула, закрыла глаза и положила руки на колени ладонями вверх и выдохнула, погружаясь в себя.
– Могла бы равновесие искать, изначально докурив сигарету. -  Андрей вынул из моей руки тлеющий окурок и затушил его о пепельницу. – Нашла время. Там тебе звонят. Какой-то Галчонок женским голосом.
Я открыла глаза и вышла из кухни.
– Привет. Нужно, значит нужно. Сейчас оденусь и приеду. Не переживай. Перенаберём твой диплом до утра. Сейчас приеду и сяду, а ты поспишь. Потом меня сменишь. Мы успеем. Успеем. Жди.
Я положила трубку и повернулась к Андрею.
– Я поеду. Галка как-то ухитрилась уничтожить всю текстовую часть диплома. Она пока не очень уверенно пользуется компьютером. Помогу.
– Далеко поедешь?  Или эта та подружка, у которой ты свой набирала.
– Она, она. Но судя по сопению в трубке, ночевать я не приеду.
– Ты так радостно скачешь, что хочется сказать «нет». Но иди, хоть пар спустишь. Выговоришься. Выплачешься, - он расплылся в елейной улыбке.
– Я? Выплачусь? – я расхохоталась ему в лицо. – Хотя знаешь, муж мой, однажды… однажды в моей жизни появится человек, которому я смогу доверить свои слезы. Который просто раскроет объятья и прижмёт к себе. Возьмёт за руку и не отпустит. Будет настолько сильней меня, что я смогу поверить в то, что я просто женщина, нуждающаяся в заботе любящего меня мужчины. Меня. Только меня. Всю. Целиком. С моей болью. С моими страхами. С моей радостью и печалью. Ты знаешь какое это счастье разделить с кем-то радость? А печаль? Ты знаешь, какое это счастье принять чужую печаль, как свою. Принять её в себя, растворить в себе… испытывая радость, что забрал печаль у другого? Ты знаешь, как это, когда в твоей душе застревает другая душа? Прорастает там. Пускает корни. Растёт вместе с твоей душой. Не знаешь? Откуда тебе. Сломать. Подстричь. Обломать. Сжечь. Вытоптать. Это же твой метод?  - я резко остановилась, приходя в себя. – Что это я? Заболталась. Прости?
– Ты действительно, что-то разболталась. Может не пойдешь? То спешила, то вдруг на бронепоезд, как Ленин, влезла и пламенную речь толкнула. Зажигательную… - он расхохотался мне в лицо. – Я думал тебя должно было попустить. А ты? Всё ещё нет..? Морально-этическая составляющая всё так же мешает просто сходить и потрахаться? Сходи!
– А схожу. Мне же можно! С первым встречным. Главное в нашем деле что? Не любить!
Я сунула ноги в ботинки и застегнула молнию на куртке.
– До завтра.
– Возвращайся отдохнувшей. Мы тебя будем ждать, - и заржал. Я не стала возиться с ключами и закрывать замки. Докурит, встанет и закроет. Смех сопровождал меня ещё пару этажей пока я бежала по лестнице. На площадке второго я остановилась. Руки дрожат. Я сжала кулаки и выдохнула.  Подышала, восстанавливая дыхание и вышла. Пока дойду до электрички – приду в норму. Но не дошла. Как только свернула за угол, меня обхватили чьи-то руки и голос Глеба шепнул:
– Быстро в машину. Уезжаем.
Меня подтолкнули, усадили и повезли.
– Да, к Галке ехать не нужно. Спасибо ей потом скажешь.
Скажу. Потом. Я явственно почувствовала, как ступила за грань.  Я хочу идти вперед и больше не хочу оглядываться.


День девятый. Изоляция
Isolate (Изоляция) – ситуация, при
которой вы делаете ставку, чтобы
остаться один на один с определенным
противником, а остальных игроков
заставить сбросить карты.



Странно, но мы тронулись и поехали совершенно обыденно. Словно это нормально и повседневно, вот так сидеть вместе в машине и ехать куда-то, время от времени поглядывая друг на друга, а, по большей части, глядя на дорогу. Словно это правильно и привычно - вот так спокойно и уверенно ответить на Лизин вопрос: «А мы куда?»

– На дачу.

А потом увидеть её такой же совершенно повседневный кивок головой и неспешное, сквозь, вдруг прорвавшуюся зевотой, усталость и снизошедшее на Лизу умиротворение:

– Наверное нужно заехать в магазин. Что-то же нам нужно есть вечером. Я подремлю пока? Разбудишь?

И она вдруг уснула, словно не спала несколько дней, а теперь расслабилась и позволила себе. А может так и есть? Может и не спала. Может тоже искала выход в комнате, лишенной света. Как знать? Может быть когда-нибудь потом и расскажет. А может не расскажет никогда. А может…может «потом» всё же случится? И я просто заберу её боль. А она растворит мою. Выпьет, как воду.

Я остановился на выезде из города на парковке рядом магазинчиком и не стал будить Лиз. Сейчас, когда сон смыл с её лица все маски, стало видно, как сильно она измучена и вымотана. Её хрупкость, уязвимость, невзыскательность переступили через распахнутые сном двери и вышли на свет. Неужели Лобышев не видит этого? Или наоборот видит и прекрасно понимает, что делает. Не даёт ей согреться, обрести силу. А она прячет себя за ледяной броней - единственным доступным ей способом защиты. Пусть спит.

 Я тихо вышел из машины и отоварился. Устраивая покупки в багажник, заметил в углу свернутый плед. И, уже сидя в машине, прикрыл моей Лизе ноги. Она на миг приоткрыла глаза, улыбнулась и снова ушла в сон. Я тронулся и почесал макушку. Похоже мы и сегодня будем просто спать… рядом. Но, когда я остановился по привычке, прижавшись боком машины к штакетнику забора, и чертыхнулся под нос, она открыла глаза и зевнула:

– Приехали? – повернула голову направо и уставилась в крашенные доски за стеклом. – Не поняла.

– Я по привычке, Лиз. Сейчас все поправим. – Я собрался сдать назад, но Лиз замотала головой и замахала на меня руками, выпроваживая с сидения. Я замешкался, а она рассмеялась и повернулась на сиденье, потянулась ко мне и взяла меня за шею, привстала и дотянулась до меня, практически касаясь меня губами. И вдруг плюхнулась мне на колени и засмеялась мне прямо в губы:

– Прости… Изящно не получилось. Я сейчас исправлюсь. – Она снова чуть привстала, хитро щурясь, глядя мне в глаза, излучая радость, и маня в свой мир. Лизнула мою верхнюю губу и как только я хотел возмутиться и взять инициативу хотя бы в свои руки, она всё прекратила долгим нежным и одновременно жадным поцелуем. Я подался вперед, отвечая ей, а она вдруг фыркнула мне в лицо и выбралась из машины.

– Ну…ты… - пробормотал я, глядя, как она смеясь обходит машину и открывает багажник.

– Не сидим, Глебушка, не сидим. Ножки в ручки и бегом.

– Как скажешь, дорогая, - я подхватил её под коленки, взвалил на плечо и понес. - Прости. Изящно тоже не получилось.

Я не стал ставить её на пол пока открывал замок, нащупывал рубильник на щитке и включал свет. Только когда под потолком вспыхнул свет, я поставил ее на ноги, медленно пропуская через кольцо обнимающих её рук, не дав её рукам расстаться со мной. Поочередно перецеловав её ладони, я положил их себе на плечи и взял её лицо в свои, скользя пальцами по волосам, пропуская их, между ними, как струи воды. Она стояла застывшая неподвижно, с закрытыми глазами и с тем особым выражением лица у человека, когда он торопливо загадывает желание. Я смотрел, боясь помешать этому волшебству и вдруг понял Соломона и, бездну времени назад читанные строки, вдруг прорвались в наш мир:

– … встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей…*

Она просто открыла глаза и сказала: «Да».



День девятый. Борд

Борд (Board) — карты, которые
выкладывается на доску в открытую.

Я уснула. Вот просто провалилась в спокойствие и правильность происходящего… и парила там. Глеб столкнул меня с камня, на котором я балансировала столько лет качаясь в своих страхах: придуманных, реальных, надуманных. Было странно лететь в этом безмолвии покоя, не ища опору, стену или хотя бы дно, на которое можно встать своими ногами. Да, и к моим ногам сейчас прикасались, и я приоткрыла глаза. Глеб. Кутает их. Пледом. Я улыбнулась и снова ушла в тишину и безмятежность.
Она вдруг стала абсолютной, и мой Глеб почему-то в ней чертыхнулся. Я снова открыла глаза и увидела забор сразу же за дверью машины.
– Не поняла, - я обернулась к Глебу и до меня всё дошло. И я плохо соображая спросонья полезла прямо через него на выход. Где-то на полпути попался он сам: его шея, с отросшей с утра щетиной; глаза, совершенно возмутительно близко от моих; губы, слегка подрагивающие и теряющие глянцевый блеск влажности. Это было неправильно. И еще я вдруг поняла, что кажется, что всё уже можно и поцеловала его. Он ответил и прижал меня, а я вдруг представила, как это по-дурацки выглядит со стороны и фыркнула прямо ему в нос. «Ну уж нет». И выскочила… ну почти выпала из машины, что-то бормоча под нос… А меня уже забросили, как мешок картошки на спину и понесли. Я зажмурила глаза, боясь, что я… не влюблюсь в его дом с первого взгляда и он, мой Глеб, это увидит. Я сделаю больно – разочарую его, потому что этот дом его гордость. Они с дедом его строили и почти каждый гвоздь здесь забит Глебом, потому что дед был стар и помог учить, но не мог делать.
Я не открыла глаза, когда он вошел в дом и остановился, видимо в середине комнаты. Замер. А потом очень медленно стал опускать меня на пол, ставя на ноги. Медленно. Сантиметр за сантиметром, прижимая в себе так и не переставшими обнимать меня руками. Поставил, и они тут же начали восхождение от моих бедер вверх. К лицу. И взяв его в ладони, как в чашу, стали гладить… и вдруг странной ворожбой зазвучали слова Соломона, ставя нас вне времени и призывая хранителей любви. Я больше не могла сопротивляться этой волшбе и забыла о доме. Дом… Дом там, где мы. И он уже любит нас, ведь он нас принял.
Я открыла глаза и сказала:
– Да. – и потянулась к нему губами, а его руки, как-то очень быстро договорились с моей одеждой, а его одежда… видимо просто сбежала, потому что я уже скользила руками по его груди, вспоминая и запоминая, гладя, дыша на неё, совершенно не помня куда же делась рубашка. Он подхватил меня, усадив меня на сомкнутые в замок ладони и понёс по лестнице наверх. Ступени подбадривающе скрипели, а я обняла Глеба за шею, вдыхая его запах. Мой Глеб пах моим Глебом. Была так странно поймать себя на этой глупой мысли, я хихикнула и лизнула его в ухо.
– Ох. Допросишься. – Глеб судорожно вздохнул и толкнул ногой дверь.
– Да? Быстрей бы. – Это была моя последняя шутка. Слова. Мысли. Их больше не было. Было жадное желание брать и отдавать. Сжигать и тушить. Гладить и сминать… А потом пришло желание достать до небес и звезды рухнули сами, причиняя восторженную опустошенность, озвученную всхлипом.
А потом меня бинтовали нежностью, привязывая к себе еще крепче, потому что меня штормило, бросая из крайности в крайность… Да и не меня одну. И шторм не заканчивался, но все-таки он победил. Меня накрыло очередной волной и унесло в спокойное безмолвие сна.
И утро я встретила, лежа на плече у любимого мной мужчины и его глаза смотрели с нежностью на меня на расстоянии касания носами. Я протянула руку и потрогала этот нос. Щеку. Ухо. А его глаза продолжали смотреть с нежностью. А вот рука поймала мою и поднесла к губам. И они поцеловали эту руку. Я улыбнулась и зажмурилась в ожидании слов. Вот сейчас самое время правильных слов. И они прозвучали:
– Лиз. Собираемся. Времени нет. Ты должна вернуться домой вовремя.
Я упала с небес на землю и зажмурилась.
– Нет, нет, нет. Не жмурься. Всё хорошо. Мы просто уже опаздываем. Ты сама говорила, что нельзя дать ему ни одного шанса. – Я продолжала жмуриться, боясь, что он увидит в моих глазах глупые женские разбитые надежды и он вдруг понял. Подхватил и поставил на ноги, а потом прижался лицом к животу, так и не ставшим идеальным после рождения Олежки, и сказал:
– Да люблю я тебя, Лиз. Люблю. И кажется это навсегда. Но можно я потом, когда мы покончим с Лобышевым, устрою тебе праздник признания в любви? Потом.

День десятый. Бланк

Бланк (Blank) — карта, которая вышла
на доску и не изменила силу рук ни
одного из участников раздачи.

– Елизавета Петровна, я вам решительно заявляю, что это не, как вы там сказали, бред моего воспаленного сознания. Я решительно не причем. Скажите спасибо своей подруге. Она принесла диплом на подпись декану в кожаных шортах и свитере, как он сказал, чумовой раскраски.
– Чумовой раскраски? -  Я тихо заскулила, сидя в прихожей на обувной тумбочке, и уперлась лбом в стену в цветочек. – Палыч, ты мой мозг уже выстирал и высушил, что от меня-то нужно? Что значит «Вы не должны выглядеть шлюхами»? И как это «дресс-код по офисному»? Ты уже мне объясни, родной, а я девушек наших вразумлю.
– Черный низ, белый верх. Все серьезно. Чтобы сразу было ясно, что вы готовы в бой! Бл… к работе. Серьезный подход должен быть виден издалека. Покупатели на нас придут. Работодатели. Поняла?
– Красный галстук повязывать?
– Лизавета! Какой на хрен галстук! Ты меня доконать решила? Сказал же черно-белая одежда. Низ. Верх.
– Ох, Палыч… Не знаю даже. Как без галстука? Знала бы, что ты нам галстук запретишь не голосовала бы за тебя. И не выбрала в старосты.
– Без галстука сказал!..
И в трубке, наконец, наступила тишина. Я перекурила и только потом набрала поочередно: Галку, Ольгу и Ксюшку. Объяснив каждой про «дресс-код по офисному», поворчав на зануду Палыча и составив план коварной мести, надела пижаму и ушла спать. Завтра защита диплома.

Утром без суеты собрала, накормила и отправила детей в школу и только потом занялась сборами. Когда я вышла из детской в полной боевой готовности Лобышев присвистнул и сказал:
– Жизнь всё чудесатее и чудесатее. Мэм, ты ничего не перепутала? Ты так на защиту собралась? Пожалуй, я развею скуку и сопровожу дорогую супругу на столь ответственное мероприятие. Покури пока. Десять минут.
Он встал и вышел. Я пожала плечами и решила последовать его пожеланию. Он уложился в шесть минут. Думаю, мог бы и быстрей, но зачем? Он никогда никуда не спешил. Да. Он хорош… Что ж, тем хуже для Палыча.
Такси нас подвезло к крыльцу главного корпуса, мы вышли и прошли к аудитории, в которой ожидалась защита.
– Парни! Привет! Знакомьтесь, мой муж – Андрей Ильич Лобышев. Где девочки? – Кивнула я парням.
– Видимо тебя в засаде ждут. Странные какие-то. Вон там в дальнем фойе. – Раздалось сразу несколько комментариев и несколько рук махнули в дальний конец коридора. И оттуда мне тут же замахали. Я отошла на пару шагов и поманила девчонок. Палыч на месте. Шоу начинается. И только, когда они приблизились, расплылась в улыбке и снова оглянулась на толкущихся без толку мужчин:
– Парни! Вы бы поухаживали за дамами. Андрей, - позвала я и Лобышев, как всегда в общественных местах, был безукоризнен.
– Конечно, дорогая, - он улыбнулся и скользнул ладонями по моим плечам, снимая пальто. Перекинул его небрежно на согнутую левую руку и поправил длинную нитку жемчуга, свисающую с моей шеи. И завершил явление меня народу, проведя заточенным и отполированным ногтем на мизинце правой руки от яремной ямки по моей шее, вдоль подбородка, до виска.  Качнул длинную жемчужную серьгу в ухе и поцеловал в щеку:
– Удачи, дорогая.
И только после этого отступил на шаг, позволяя увидеть меня целиком. Я скосила глаза на девочек. И только потом на Палыча. Он стоял с открытым ртом и судорожно ловил воздух. Нет. Мы не нарушили границ, заданных нашим старостой. Черный низ. Белый верх. И только когда Палыч издал странный звук, больше напоминающий стон, мы одновременно расстегнули верхнюю застегнутую пуговицу, неспешно обвели языком верхнюю губу и сделали шаг по направлению к нему.
– Лобышева… - простонал он, - ты пойдешь первая. Потом ты, ты и ты. – Он ткнул пальцем по очереди в моих подруг и повернулся к нам спиной.
– Первая, так первая. – пожала я плечами и шагнула к двери, которую уже держал открытой Палыч.
Сдавленный хохот остальной группы и пожелания удачи полетели мне вслед. Лобышев шагнул за мной и прошел в задние ряды. Я сделала несколько шагов и остановилась. Нет. Глеба не было. Мы оставили на возможность прихода Андрея один из ста и не стали попусту рисковать. Меня остановил взгляд мужчины в третьем от комиссии ряду. Только спустя пару десятков секунд в этом гладко выбритом, лощенном, в безупречном костюме мужчине я узнала вечно, бродящего по коридорам ЛИМПТУ или курящего на его крыльце Петровича. «О как!» - я мысленно хмыкнула и продолжила свой путь, заняла место за кафедрой и начала доклад. Закончив, обвела взглядом зал. Улыбнулась мужу, заметив его недоуменный взгляд. Если бы я могла, то рассмеялась бы в голос. Он сидел с лицом Иванушки-дурачка, услышавшего, как заговорила лягушка на болоте. Коротко кивнула и вышла. Моя роль в этом представлении подошла к финалу. Осталось дождаться прощального поклона действующих лиц и долгожданного диплома.  Андрей остался в аудитории. Я с группой. Подбадривая. Отряхивая. Успокаивая. Прибежал запыхавшийся Палыч и сообщил, что он договорился и дипломы отдадут сегодня. Что девочки в ректорате уже выписывают и потом просто впишут оценку, подпишут и отдадут. И чтобы мы «тут не создавали взрывы мозга сотрудникам и свалили куда-нибудь, а он принесет и дипломы, и ведомость в которой нужно расписаться. Перевел дух и пошел сам «сдаваться на милость».
– Нет, прапорщик в нашем деле не заменим. – выразил одобрение Филя, а я пошла перекурить и «попудрить носик». По дороге плюнув на носик, просто вышла на крыльцо. Нужно было охладиться. По нашему с Глебом плану мы должны будем поговорить сегодня с Андреем. А завтра забрать детей и переехать. Как только я начинала думать о предстоящем вечере в организме начинался температурных коллапс. Меня бросало то в жар, то в холод. Я жалела, что так быстро «отстрелялась». Лучше бы суета еще продлилась, а так одно ожидание сливалось с другим. Утяжеляя и усложняя страхи. А вдруг всё пойдет не так, как мы рассчитывали?  А вдруг Лобышев снова … Что снова? Лобышев… я закурила новую сигарету и мысли побежали снова по кругу. Я заметила, что замерзла только тогда, когда чей-то теплый пиджак лег на мои плечи. Неожиданно расслабилась в тепле незнакомого запаха и вздрогнула оглядываясь. Петрович… Или тот, кто так назывался.
– Елизавета Петровна, я пришел сделать вам предложение. ¬– он смотрел на меня совершенно серьезно.
– Надеюсь не руки и сердца? – я подняла брови и несколько раз сморгнула.
–  Не в этот раз. Я предлагаю вам работу в своей фирме. Мне нужны такие сотрудники, как вы: умные, быстро адаптирующиеся к условиям, умеющие контролировать свои эмоции. Подруг ваших не зову. Простите. Из вашей группы: вы и Герман. Будете работать в паре и по приобретенной специальности. Подробности после подписания контракта. Прочтите и, если все устраивает – подпишите.
Я прочла. Потом еще раз. Подняла на Петровича глаза, после слов «заработная плата» и он кивнул:
– Первые три месяца. Думаю. Если я, конечно, всё правильно думаю о вас, цифра изменился в большую сторону.
– Меня устраивает, но мне нечем подписать.
– Думаю, что есть. Внутренний карман, левый верхний, Елизавета Петровна. Я не хочу вас компрометировать, доставая ручку сам.
– Да, конечно. Я лучше сама. - Я вынула и положив контракт на перила крыльца, поставила свою подпись в нужных местах. И мысленно несколько раз произнесла прочтенное в контракте имя работодателя. -  Когда я начинаю работать, Соломон Петрович?
Петрович, взял ручку, подписал контракт и размашисто поставил дату.
– Но… - я смотрела на дату месячной давности.
– Еще раз назовешь полным именем, девочка… И мне кажется, что ты сейчас отчаянно нуждаешься в своих деньгах.
– Я не готова это сегодня узнать… - по привычке начала я ёрничать на паузе и резко сбилась, когда Петрович закончил фразу. Поэтому просто кивнула, - да.
Дверь за моей спиной хлопнула, и я услышала голос мужа:
– А вот где ты, Лиз? Я ищу тебя, ищу. Пальтишко своё возьми. – Он протянул мне пальто и его перехватил Петрович. – Дорогая, отпусти меня. Моя, родная, отпусти меня**… - пропел Андрей и подмигнул мне. -  Я тут встретил знакомого. Мы попьем с ним пива, вспомним былое. Должны же и у меня быть праздники. Не жди меня! Тебя я не согрею…*** - он послал мне воздушный поцелуй и сбежал по лестнице. Я отвернулась. Редко, но мне приходилось видеть эту, вторую оболочку, мужчины, которого я когда-то любила. Мне хватило этих приторно-томных бабьих интонаций голоса, жеманно сложенных губ. Наблюдать виляющий зад, пальцы с оттопыренными мизинчиками, поддергивающими брюки – боже, избавь! Нет. Без меня. Без меня. Нет. Руки скользнули в карманы брюк, доставая сигареты и зажигалку. Я курила. Молча. Забыв, о стоящем рядом мужчине, молясь чтобы всё задуманное получилось и это было в последний раз.
– Герман, заберешь диплом Елизаветы Петровны. Скажешь, что я приказал. А я отвезу её домой. Её там дети ждут.



День одиннадцатый. Хедз-ап

Heads-Up (Хедз-ап) – игра один на один.

Я так и не съехала от Лобышева. Он не вернулся домой в день «Ч». Глеб весь вечер просидел в машине, ожидая его возвращения, куря одну сигарету за другой. Из кухонного окна я видела, как время от времени опускалось стекло, вспыхивал огонёк зажигалки, а потом красный след тлеющей сигареты танцевал в стекле машины Глеба. Мне казалось, что я понимаю смысл этих нервных па. Видела, как терпение сменила растерянность, злость, отчаянье. Потом пришла апатия. Я тихо вышла из квартиры, спустилась и перебежала дорогу. Открыла пассажирскую дверь и скользнула в салон.
– Глеб…
– Поехали? Ты собралась?
– Нет. Я не сбегу, как профурсетка с офицериком. – Глеб вздрогнул и повернулся ко мне лицом. Я коснулась его руки и сжала ладонь. – Глеб. Я не могу так. Не могу. Как я объясню это детям? Себе? Я им скажу, что схватила их в охапку и сбежала со своим любовником ночью, потому что их отец не пришел ночевать? Не спорь, пожалуйста, именно так тебя назовут. Сразу же, как я это сделаю. И… я решила не тревожить детей пустыми обещаниями о том, что мы скоро будем жить все вместе. Я боюсь. Очень боюсь. Я уйду сразу же, как только поговорю с Лобышевым. Поговорю, глядя ему в глаза. – Я потянулась к Глебу и заглянула ему в глаза. – Пожалуйста… Не злись. Мне очень важно уйти с поднятой головой, а не трусливо сбежать. Уйти и не дать заставить себя вернуться.
Глеб кивнул, соглашаясь или делая вид, что соглашается, но я в любом случае испытала чувство облегчения – призрак освобождения слишком резко обрёл плоть. Я была не готова, всё время ожидая подвоха от судьбы. И свои возможности она мне сегодня явно продемонстрировала. Тревожный звонок звенел не умолкая.
Я пропадала целыми днями на работе. Было чертовски интересно. Петрович нас с Германом представил своим сотрудникам:
– Елизавета Петровна. Должность – бла-бла-бла согласно штатному расписанию. Суть – ГИ3. Генератор идей. Герман. Стратег-аналитик. СА4. Отчество? Есть, конечно, и у него отчество, но к нему можно просто – Герман. К Елизавете Петровне просто - нельзя. Я так сказал.
– А просто ГИ? – прилетело откуда-то справа. Я повернула голову, но не успела засечь. Петрович, напротив, видимо успел и теперь хмыкнул, расплываясь в улыбке.
– Елизавета Петровна, тут народ интересуется демократичностью отношений.
– В рамках этих стен, ГИ – нормально. Проще, лаконичней. - Я улыбнулась и продолжила. – Нет возражений.
Мы с Германом быстро влились в поток и стали своими. Иногда я замечала, как Петрович пристально наблюдает за нашей работой в команде. Но я мысленно просто пожала плечами – имеет право. Он – владелец, и больше не обращала на него внимания. Былое неформальное «Петрович, привет, как жизнь?» оставила в стенах ЛИМПТУ, так же, как и предложение подвести после первого рабочего дня. Улыбнулась:
– Не будем создавать фантомы для пересудов, Соломон… - и прошла мимо. Почему «Соломон»? «Петровича» больше не было. Обращение «Соломон Петрович» не приветствовалось. Да и офис я уже покинула.
Поэтому оставив офисные туфли в нижнем ящике тумбочки, я обувала кроссовки и бежала большую часть пути, сокращая время до встречи с детьми и экономя время на утреннюю тренировку. Вечера проводила, стоя у плиты, проверяя сделанные к моему возвращению уроки и читая вслух детям.
Мне никак не удавалось поговорить с Андреем. Лобышев пропадал неизвестно где. Время от времени он являлся с совершенно ошалевшим лицом на десяток минут. Заходил к матери, переодевался и уходил. «Он влюбился там что ли?» - мысль, раньше казавшаяся дикой, всё чаще приходила мне в голову.  Но все попытки поговорить о расставании, он прерывал резко, примитивно и эффективно, доставая монетку из кармана и задавая один простой вопрос: «Олег. Орёл или решка?»  Свекровь? Наши с её сыном дети так и оставались «моими выродками».  Но глухую ненависть к ней я за три недели сменила на жалость.
Вот и сейчас – мы уезжали на выходные на дачу к Глебу, и я собирала детей, а она плакала в телефонную трубку разговаривая с, невесть откуда взявшимся вдруг Андреем, растерянно жалуясь ему:
– Андрюшенька, сыночка, твоя шалава собралась куда-то. Нет и выродков своих берет с собой. Мне их может не пущать?
У меня сводило зубы, от этих её «выродков», «не пущать», но я продолжала проверять рюкзачки на наличие пижам, носков, тапочек, завязывать шарфы. А потом подняла глаза и увидела совершенно потерявшуюся в происходящем старуху, с побелевшими губами, растерянными, заплаканными глазами. И мне стало жаль её. Захотелось обнять и напоить чаем. Я протянула руку к телефонной трубке и моя свекровь нерешительно, но всё же отдала её.
– Привет. Андрей, ты бы выбрал время и навестил маму.
– Хорошо. Ближайшее время. Ты куда-то собралась? – Я чуть не брякнула: «Да, уйти от тебя», - но вовремя спохватилась и одёрнула себя. Вздохнула и продолжила разговор:
– Да. На дачу в Петровым. Мать Глеба пригласила на выходные.
– Как новая работа? Нравится?
– Да. Всё нормально. Когда тебя ждать?
– Вы когда возвращаетесь? В воскресенье? Я приеду вечером.
– Хорошо. Пусть будет.
Я повернулась к свекрови, продолжающей сидеть на тумбочке в прихожей и, неотрывно смотрящей на меня, и вернула ей трубку. Тянуться через неё, чтобы положить на аппарат, было не удобно. Она зачем-то кивнула, взяла её, гудящую «отбой», и поднесла к уху. Ещё раз кивнула и сказала:
– Хорошо, сыночка, не волнуйся. Я пригляжу за ней.
В дверь позвонили, и Ташка загремела замками, открывая:
– Петров. Мы готовы.
Я повернулась к нему, разведя руками и извинилась:
– Подождите меня в машине. Я быстро. – Виновато улыбнулась, подтолкнула детей на выход и ещё раз повторила. – Я скоро.
А потом всё забрала трубку из побелевших рук свекрови:
– Мама, пойдём. Что-то ты мне не нравишься. Пойдем я померяю давление.
И её подхватила под локоть, ведя в спальню. Уложила. Надела стетоскоп и затянула манжету аппарата, внимательно наблюдая за свекровью. За годы, прожитые в этой семье, я видела много спектаклей одного актёра и поначалу велась каждый раз, бегая, суетясь, делая массажи и кормя с ложечки, проводя часы и дни рядом с ложем «больной». Потом однажды, провожая врача до двери, поинтересовалась результатами ЭКГ и анализов и пожилая женщина в белом халате, удивленно вкинув брови, поманила меня на лестничную площадку. Я вышла следом и, приходящая к нам достаточно часто, участковый врач закурила и сказала:
– Детка, она здоровей нас с тобой вместе. Не ведись на эти вздохи и охи.
– Но вы? По вашему поведению… - Она меня перебила резко.
– Я поддакиваю и киваю головой? Выписываю ей рецепты? Ты все выкупаешь и кладешь ей на тумбочку с уверенностью, что она их принимает? Так? Она их складывает в ящик письменного стола своих сыновей. Не распечатанными.
– Откуда вы знаете?
– Единственный раз, когда она действительно болела, у нее была высокая температура. И я поинтересовалась наличием лекарств дома. Вот и узнала. Там очень много просроченных.
– Почему?
– Почему просроченных или почему я все еще их выписываю?
– Второе.
– Однажды я ей отказала в больничном. Меня потом полгода травила твоя милая свекровь жалобами по всем инстанциям… Да, и убери все лекарства оттуда. У тебя же там дети сейчас ночуют. Береженного бог, как говориться…
Поэтому я сейчас уже не верила ни словам, ни заломленным рукам, я даже не верила подламывающимся ногам и выскальзывающему из моих рук телу. Вера давно закончилась, а прикупить новый запас было негде. Да и не нуждалась я больше в бездумной вере. И поэтому сейчас я просто измеряла давление, неотрывно следя за стрелкой на приборе, и, слушая биение сердца. С облегчением выдохнула. Норма. Просто на всякий случай отыграна реприза «Не пущать» и я снова купилась.
– Отдыхай, мама. Мы вернемся завтра. Андрей тоже.

Дети балагурили с Петровым всю дорогу, а я молча смотрела в окно, прекрасно понимая, что сегодня меня ждёт очень сложный разговор. И отложить его не получится. Заболтать, сгладить лаской, утопить в сексе – не получится. Пойдет разговор на тему «Ты обещала». Без вариаций.
Мы приехали уже поздно. В потемках Глеб остановился у калитки, отвел детей, выгрузил вещи, купленные по дороге продукты. Припарковал к забору машину и только тогда подошел ко мне. Взял за руку и повел к дому. Остановился на крыльце, приподнял мой подбородок и заглянул в глаза.
– Что-то случилось? Ты решила сказать мне: «Нет»?
– Нет. Я не отказываюсь от сказанных слов и данных обещаний.
– Да. Так было всегда, Лиз. Но всегда что-то случается впервые. Что? Скажи. Я ни за что не поверю, что ты сейчас такая только потому что… Что? Что? А вот – ты боишься встречи с будущей свекровью.
– Чего её бояться, я что знакомиться приехала? Мы знакомы бездну времени, - хмыкнула я, расслабляясь.
– Конечно. Она знает Лиз - жену моего друга. Сегодня я её буду знакомить с Лизой – моей будущей женой. И спать я с ней буду в одной постели.
Я отступила на шаг, вглядываясь в его лицо, глупо надеясь, что он пошутил. Нет. Ни тени улыбки.
– Но дети…
– Детям я тоже сейчас все скажу. Хватит тянуть и придумывать отговорки и страхи. Хватит, Лиз, - на последних словах его голос смягчился, он прижал меня к себе и стал гладить по спине, - правда, Лиз, хватит. Я так устал ждать. Ничего не случится. Миллионы пар расходятся, и дети остаются с матерью. Лиз, правда, не бойся. У меня хватит сил не дать ему отобрать вас у меня.
Я ткнулась носом ему в грудь и выстроенное за дорогу обещание завтра решить все вопросы с Андреем, улетучилось вместе с выпущенным из легких воздухом. Тревожный звонок продолжать звенеть в мозгу. Тише, почти сливаясь с фоном, но не утих полностью.
– Пусть будет. С детьми поговорим завтра. Не нужно их будоражить на ночь. А маме? Ну, хочешь скажи сейчас. Сегодня. Хочешь вместе скажем.  В воскресенье приедет Андрей. Я ему скажу, и мы уйдем. Идем?
– Ты уйдешь. Дети к Лобышеву не вернутся. Я снял квартиру не далеко от школы. Мы завезем детей и пойдем на встречу к Лобышеву. Поговорим и всё.
– Всё? Ладно. Я не спорю. Попробуем. – Я подняла глаза и, столкнувшись со взглядом Глеба, замахала руками. - Нет, нет. Сделаем, конечно.
Мы шагнули в тепло дома, взявшись за руки. Мы улыбались. Не верить в происходящие не получалось, но ощущение что я лечу в тартарары не пропадало. Просто я пока вне зоны турбулентности. Я зажмурилась и решила насладиться полетом. Лечу!

Наконец, мне удалось угомонить пошедших в разнос детей. Все набегались, напрыгались, налетались, сидя на шее у Петрова. Мелкие даже ухитрились с Петровым прокатиться на санках по узкой дачной улочке. Потом все валялись на ковре у камина. Одна Галина Васильевна раскачивалась в кресле, поглядывая на нас с высока с совершенно не читаемым лицом. Я так и не поняла успел Глеб с ней поговорить или это «осуждение фривольностей». Но… я так давно не была счастлива. Вот просто так. Поэтому мысленно отмахнулась, перевернулась на живот и наткнулась на улыбающиеся глаза Глеба. Его губы практически беззвучно спросили:
– Нашим детям не пора спать, ма?
Я вздохнула и картинно закатила глаза словно вспоминая время сна по режиму, а потом попробовала отползти, качая головой и шепча: «Нет», но в это время Олежка вдруг зевнул во весь рот и Петров с хитрющей улыбочкой на лице, закивал «Да. Да. Да, да». Я вздохнула и уперлась руками в пол, вставая.
– Мелочь, пойдемте спать. – бросила я на ходу, подходя и поднимаясь по лестнице наверх. – На горшок и спать, мелкие.
Я не оглядывалась, уверенная что Глеб укрепит сомневающихся в правильности маминых слов, нажала на ручку и щелкнула выключателем в гостевой спальне. На месте дивана стояла двухуровневая кровать. Рюкзаки детей лежали на постелях. «Да… Глеб мне… что? Демонстрирует заботу и любовь? Или не оставляет выбора? Что, Глеб? Почему ты спешишь? А вдруг? Что вдруг? - я одёрнула саму себя. - Что? Что может случиться? Иди уже. Ты об этом столько мечтала. Иди, не бойся. Тебя ждут, распахнув объятья, а ты… Ты всё ищешь оправдание своим страхам. Изводя и себя и человека, который тебя любит. Лю-бит, дура! Делай уже сама что-нибудь. Он всё, что у него было поставил на кон. Многолетнюю дружбу с Андреем. Двадцатилетний брак с Кирой. Он жизнь свою отдает тебе, а ты мямлишь и жмешься по углам. Выключи звук на своем тревожном зуммере. Пусть передохнет…»
– Вау! Во Петров дает? – Ташка вошла и так же как я застыла в дверях.
– Ура, верхняя моя. – Толкнул нас Олежка и прошел внутрь.
– Не вырос еще. -  Отодвинула его Таша и быстро залезла наверх, открыла рюкзак и начала переодеваться в пижаму.
– Ма, скажи ей! Так не честно.
– Не честно, Олежка, но тебе давно пора научиться правилу «в большой семье клювом не щелкают». Но… в следующий приезд на верхней кровати спишь ты. Если усвоил урок. Всё зависит от тебя.
– Ладно. Читать будешь? Ну, пожалуйста.
– Буду. Укладывайтесь.
– Мам, повесь, а? – дочь кинулась в меня одеждой.
– Повешу, но в последний раз, Наталья, еще раз бросишь, утром наденешь мятую. Прислуги у нас нет. Нам всем пора вырасти и перестать перекладывать заботы друг на друга. – Я повернулась к дочери с серьезным лицом, боковым зрением, ловя недоумение в Олежкиных глазах, и бросила Ташке её одежду обратно и засмеялась. Подтянула её мордаху к себе. Чмокнула с нос и лоб, а потом мы в четыре руки повесили одежду на ограждение кровати.
 Включила бра и погасила верхний свет. Села в кресло и достала из рюкзачка сына книжку. Таша уснула быстро, а вот сын ворочался, замирал, почти заснув, и снова ворочался, что-то бормоча под нос. Наконец, вздохнул: «Вот бы…», - и задышал ровно и спокойно. Я еще посидела пару минут. Потом встала и щелкнула выключателем. Не хотелось покидать мир сопящих во сне носов, почему-то до сих пор пахнущих молоком, и я постояла еще минутку. Тихонько вышла и притворила за собой дверь.
Внизу в полголоса разговаривали. Видимо Глеб решил поговорить с матерью в моё отсутствие и я, не горя желанием участвовать в этом разговоре, решила переждать. Тихо опустилась на пол. Вытянула ноги и привалилась к стене, закрыв глаза. Голоса стали чуть громче и стала разбирать слова.
– Сын, я думала, что ты усвоил прошлые свои ошибки. Я тебе говорила это, когда ты впервые женился на Кире, и повторю сейчас. Ты делаешь ошибку. Ты снова выбрал себе не ту женщину. Кира была ветренна, красива и потенциально не верна. У неё на лбу было написано, что она одарит тебя всеми рогами, встреченных ею в жизни лосей, оленей и козлов.
– Лиза не такая, мам.
– Такая. Она уже такая. Ты тому пример. Твои рога она уже надела на голову твоему лучшему другу, но не это главное. Главное то, что она не дотягивает…
– До чего? До кого, мать? До кого она должна дотянуть, чтобы ты её признала ровней мне. Мне. Обычному офицеру уничтоженной своей страной армии, вынужденному заниматься не своим делом и в сорок лет, начинающему жить с начала? Я что принц на белом коне?
– Боже! Как можно себя так мало ценить? Ты: красавец, умница, воплотившей в себе лучшее от мужчин твоего рода, и она… Да, я не спорю. Она мила. В ней есть шарм. Не смотри на меня так, я не дура, и понимаю, что она умна и образована. Но… это первое впечатление. Внутри себя она квочка, прикрывающая своими крыльями птенцов. Весь предел её мечтаний – благоденствие её детей. Она взяла от Андрея то, что ей нужно было – детей. И теперь сухой, язвительный, требовательный муж ей не нужен. Ей нужен такой, как ты: заботливый, ласковый, нежный. Ты – пластырь на её «израненное сердце». – Галина Васильевна последние слова произнесла в манере Фаины Раневской и ей это видимо очень понравилось, поэтому не выходя из образа она продолжила. – «Муля, не нервируй меня». Она еще так тебе не говорит? Скажет, милый, скажет. Рано или поздно. Или нет. Эта скажет: «Глебушка, это меня беспокоит», - и ты понесешься спасть её и мир за одно. Вдруг он ей пригодиться? А всего-то что тебе нужно – регулярный секс. Регулярный. Для начала. А потом ты найдешь женщину, которой будешь нужен только ты и эта женщина будет – королевой.
Галина Васильевна продолжала ещё что-то говорить, но я встала, приоткрыла дверь в комнату, в которой спали мои дети и застыла на пороге, размышляя. Шагну внутрь, сяду в кресло, положу книжку на колени и сделаю вид, что сплю? Что тогда? Значит всё, что я чувствую к Глебу, вижу в его глазах, чувствую кожей, слышу – ложь? Игра? И женщина, которую я всегда уважала, - права? А как же предательство? Ведь я перечеркну всё, что нам удалось построить в своих душах и мечтах. И эту комнату, переделанную для детей? И снятую Глебом для нас квартиру. И взятую у Глеба взаймы смелость, потому что моей хватает только на «держать лицо». И те крохи веры и надежды, что я собрала с тех пор, как он вошел в мою жизнь? Нет. Я попробую. Попробую сделать счастливым Глеба. Попробую быть счастливой сама. И решу всё сама, не вмешивая его больше. Я закрыла дверь, так и не войдя в комнату, щелкнув замком и пошла к лестнице. Улыбаясь. Держа спину и лицо.



День двенадцатый. Апкард

Апкард - право, согласно которому игроки
заставляют противников ходить с той карты,
которую они показали, т.е. признанной
открытой или настольной.

Я пошла одна. Глебу сказала, что не нужно оставлять детей в одиночестве в неизвестном им месте, да и холодильник пуст. Он понял недоговоренное. Оторвал кусочек от тетрадного листа и записал номер телефона.
– Это местный номер. Если хоть что-то пойдет не так – сразу звони.
Я кивнула и вышла, пытаясь разобраться в странном коктейле чувств: мне одновременно было обидно, что он меня отпустил одну и я была этому безмерна рада. Всё-таки были вещи, которые нельзя выносить из дома. При всех раскладах. Нельзя унижать никого, даже тех, кого перестал тебя любить. Любить… Я старалась не думать о том времени, когда у меня еще были иллюзии. Глупо тосковать по иллюзиям, даже если тебе нравился причудливый мир фантомов.
Поднимаясь на пятый этаж, я втайне надеялась, что Лобышев еще не пришел и я смогу спокойно собрать вещи. Но открыв дверь, я уже знала – он дома.
– Привет, солнце. – Он выглянул из кухни и усмехнулся. – Одна. Стало быть, Глебушка детей взял в заложники. Надоело парню по углам прятаться. Ты то что стоишь? Ты же хотела поговорить. Иди. Поговорим.
Он вышел в прихожую и помог снять пальто. Я стояла, ничего не понимая и забыв, как нужно дышать.
– Лиз, - Андрей помахал перед моим носом ладонью, - отомри. Пойдем. Выпьем чего-нибудь. Перекурим все вопросы. Матери нет. К подружке ушла. Так что мы можем спокойно говорить, называя вещи своими именами.
Он отступил на шаг и поманил меня на кухню. А я не могла сдвинуться с места. В голове билась одна мысль: «Что происходит? Что? Почему так? Еще неделю назад он бросал монету, а сейчас чуть ли не скатертью дорогу мне стелет?» Я тряхнула головой и пошла в кухню. В конце концов не зарежет же он меня?  На столе стояла бутылка коньяка. И Андрей тут же замахал руками:
– Нет, нет, дорогая, я всё помню. И коньяк тебе не предлагаю. Тебе вот. Он поставил на стол бокал и налил в него на два пальца мартини. Сок в холодильнике. Сама нальешь?
Я налила и выпила весь бокал.
– Андрей, пожалуйста, давай не будем тянуть.
– Но и спешить, Лиза, мы тоже не будем. Поговорим. Не спеша. В конце концов это может быть нашим последним совместным ужином при свечах. – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Свечи. Лиз, я забыл зажечь свечи.
Лобышев хохотал. Из его глаз текли слезы и я, наконец, поняла, что он пьян. Зверски. В той стадии, когда льешь в себя, а эффект нулевой. Не глушит. Не даёт ожидаемого чувства облегчения, а боль изнутри жрёт, выгрызая целые куски души. Захотелось утешить, но… я уже пробовала. Не раз. Утешала. Оберегала. Прикрывала. А потом, когда его боль стихала, он причинял такую же или еще более сильную мне, наказывая за милосердие. Нельзя. «Ты пришла поставить точку. Так поставь и иди», - напомнила я себе и Лобышев тут же почувствовал во мне изменения.
– Знаешь, я ненавидел себя все эти годы за ту дурацкую фразу. Ведь ты такая наивная. Тебя так легко обмануть. Если бы я тогда, распираемый радостью достижения желаемого, не упился в хлыст и не расколол нашу жизнь на «до» и «после», ты бы так ничего и не поняла. Кстати, почему ты не всё рассказала своим подружкам?
– А ты хотел бы, чтобы я рассказала о твоём предложении сдохнуть или стать гувернанткой твоих детей? Как ты мне в красках рассказывал о способах моего «добровольного» ухода из жизни? Вот это-то я как раз списала на пьяный бред. Фантазии белочки, которая уже топталась на пороге.
– Что же ты тогда на это не списала мой отказ от твоего тела?
– Ты плакал и рассказывал о тех женщинах, которые отказали тебе в рождении для тебя ребенка. Так не врут. Меня так придавило тогда твоей тоской, что я даже не знаю, что мне сделало больнее. – Я закурила. Смешала себе еще одну порцию коктейля. Выпила. – Андрей, давай закончим. Я соберу вещи, и мы уйдем. Собственно, мы уже ушли. С вещами или нет – не важно. Я только соберу учебники и тетради детей. А потом мы оформим развод. И всё уляжется. Я не буду мешать твоей жизни, твоим встречам с детьми. Мы… мы может быть снова станем друзьями.
– Развод не дам. Уходи. Живи, как считаешь лучше. Пробуй. Научись быть счастливой. По крайне мере попробуй. А вещи? Да не таскай ты их туда-сюда. Возьми что нужно и иди. Всё равно скоро вернешься. У тебя будет просто большое…постельное…путешествие. Я пока тоже в нём. А вернемся и снова научимся жить друг с другом. Без призраков любви.
Я ошарашенно смотрела в лицо бывшего мужа. Бывшего. Чтобы ни было, но к нему я уже не вернусь. Андрей закурил и, откинувшись на стену, отвернулся к окну. Я тихо встала и пошла собирать школьные принадлежности. Вещи? К черту! Новые куплю. Лишь бы быстрей уйти отсюда.
Уже открыв входную дверь и почти покинув свой бывший дом, я услышала теперь уже пьяный голос Лобышева:
– Лизка… Сука, бл… Ты единственная женщина, которую я когда-нибудь любил. Натрахаешься – возвращайся.
Я шагнула за порог, зная, что не вернусь. К нему. Никогда.

Я спешила домой. К детям. Глеб… Глеб то приходил и оставался на ночь.  То просто заезжал после работы и уходил. То вообще не приходил. Случались дни, когда он и не звонил, а я, наконец, закончив с уроками, с глажками, стирками и уборками, почитав с детьми книжку или посмотрев очередной мульт, уже засыпая вспоминала, что так и не дождалась звонка.
Как-то не так я представляла жизнь, в которую он меня так настойчиво звал. И почему-то в этой съемной квартире он был гостем. Почему? Близость ли от Лобышева? Удаленность от работы? Мамины ежедневные советы? Я не понимала. Он не говорил. Дети тоже ничего не понимали. За то Тимка, Глебов сын, стал частым гостем, окрестив меня Мамализ. И он, и его многочисленные подружки. Они весело делали с мелкими уроки. Иногда ходили в магазин. А Глеб появлялся всё реже и реже. Но потом случались какие-нибудь выходные, и он возникал посреди разгромленной за рабочую неделю квартиры, прямо в разгар субботней уборки, которую нужно было закончить пока дети в школе, делая одновременно несколько дел. Чем-то помогал. Отвозил в магазин за покупками, а потом мы забирали детей, прямо из школы и ехали на дачу. И открывая дверь, попадали в свой намечтанный мир. Счастливый. Веселый. Мир, в котором есть любовь. А потом начиналась новая неделя и я снова не понимала кто я.

Я и раньше спешила домой, а теперь бежала везде, где только можно. Бежала и сейчас, лавируя между идущими впереди людьми, обгоняя их «по встречной», когда поток идущих на встречу редел. Выбежала из тоннеля и понеслась по перрону в сторону последнего вагона. Из него очень близко до эскалатора. Поезд остановился прямо напротив меня, я шмыгнула внутрь и прижалась к боковому поручню – скоро выходить и нет смысла углубляться в вагон. Прикрыла глаза, представляя Ташу и Олежку хозяйничающих дома. И выскочила первая и снова побежала и только ступив на ступень, идущего вверх эскалатора выдохнула. Очень глубоко. Очень. Подняла глаза и посмотрела вверх, туда где маячил последний фонарь. И сердце остановилось. Там сравнительно не далеко Глеб целовал какую-то.. кого-то.. целовал. Я наклонила голову в сторону от мешающей видеть всё чьей-то головы впереди и еще раз посмотрела. Не померещилось. Глеб. Целует. Не меня. Нет это не дружеский. Не братский. Это… поцелуй. Дурацкое слово. Никогда не нравилось.  Я поняла, что все это время не дышу и кажется голова начинает кружиться. А вот и нет. Не угадали. Я набрала полную грудь воздуха и продавила его в легкие. Больно. Плевать. Еще раз. Еще. Идем. Хватит стоять дурой деревенской. И я пошла. Сделала шаг влево и пошла методично, переставляя ноги и приближаясь к нему, его девушке, женщине, возлюбленной. Не важно. К нему. Они сошли с эскалатора, и Глеб обнял её… как раньше меня. Чертовы ступени, наконец-то, кончились и я снова побежала. Они уже выходили из станции, когда я их догнала. Коснулась локтя Глеба и тут же отдернула руку.
– Глеб Сергеевич, извините за беспокойство.
Он остановился, а барышня недовольно надула губки, поворачиваясь ко мне. Я ей улыбнулась:
– Не волнуйтесь. Я на миг. Сейчас вас покину. Глеб Сергеевич, ключ верните, пожалуйста.
Глеб машинально сунул руку в карман и достал связку. Я протянула свою руку, взяла и нашла ключ от съемной квартиры. Отщелкнула брелок и сняла нужный со связки.
– Вот и всё. Счастья вам и любви на долгие годы. – И разжала свои пальцы над все еще раскрытой ладонью Глеба. Повернулась и пошла, сунув руки в не существующие на мне сейчас джинсы, глядя перед собой и боясь сбиться с танцующей походки безразличия.
Еще через час я подходила к своей квартире. «Своей…» - Я хмыкнула мысленно, вставляя ключ в замочную скважину, надеясь, что Глеб понял, что ему тут больше никогда не будут рады. Повернула ключ и толкнула дверь.
– Да держи ты, Олежка! Мама расстроится, что мы её опять сломали.
– Ташка, ну мы же не специально. Мы же всего чуть-чуть на ней попрыгали.
Я выдохнула. Легко и свободно. Глеба нет. Очень хорошо. Быстро закрыла дверь и зачем-то набросила цепочку. Никогда не понимала смысла в них, а тут гляди-ка сама решила, что она моё спасение. И в этот момент зазвонил телефон. Малодушное желание не брать трубку, чтобы больше ничего не услышать, я задушила на автомате.
– Слушаю. – Натренированная годами улыбка привычно заняла свое место на лице.
– Солнце, ты снова моё солнце. Глебушка твой тут пьяно жаловался Ивановым и просил заступничества и помощи, а я был у них. Так что в курсе. Ну, что, дорогая, на счет «три» возвращаемся из своих затянувшихся каникул в лоно семьи. Я жду тебя, милая. Жду.
Я стояла и смотрела на противно гудящую трубку, продолжая улыбаться.



День двенадцатый. Кулер

Кулер (Cooler) — проигранная раздача,
когда у игрока была сильная рука и
он корректно её разыграл, однако
рука соперника оказалась сильнее.

Я – идиот. Я стоял и смотрел вслед уходящей от меня навсегда Лиз. Знал, что навсегда. Знал. И стоял не в состоянии перестать на неё смотреть. И не мог протянуть руку, чтобы поймать хотя бы её пальцы. А вот она не смотрела на меня вовсе. Деловито отщелкнув брелок, сняла ключ от съемной квартиры и разжала ладонь, отпуская ключи в свободное падение, прямо над моей протянутой рукой. Развернулась и пошла прочь. И я сжал пальцы в надежде поймать ускользающую нить, однажды связавшую нас. Вместо этого сжал ключи до отрезвляющей боли и понял, что это не они, это я сейчас стремительно лечу вниз в свободном падении – нить порвалась.
– Милый, а это кто? – я повернул голову и уставился в совершенно чужое лицо. «Кто это?» - футбольным мячом ударилась о мозг мысль. «Кто это? Кто это? Кто?» - мысль отскакивала, а её снова и снова вбивали в меня, пытаясь вернуть в действительность. «Не знаю» - наконец мозг выдал свою реакцию, и я с ним согласился и сказал вслух:
– Не знаю.
– Ты не знаешь кто это и отдал ей ключ? Ключ от чего ты ей отдал?
– Тебя не знаю. А ключ был от… счастья, - я пожал плечами и повернул снова в сторону метро. Я шел, не видя никого вокруг, натыкаясь на людей и отодвигая их со своего пути, как досадные препятствия. Мне нужно было к Ивановым. Единственный человек, который мог мне помочь – это Витка. Нет, она не сможет мне помочь вернуть Лиз. Я просрал всё! Я это знал точно. Я хотел поговорить. Вита могла, я надеялся, что могла, уговорить Лиз приехать к ней и тогда… Что тогда? Я скажу. Что скажу? Что тут можно сказать? Я ведь даже не знаю, когда она меня увидела. Как долго шла за мной, собирая себя для этого последнего «Счастья вам…» Где сейчас? Плачет в каком-нибудь безлюдном месте или напротив бежит домой, чтобы собрать вещи и вернуться к Лобышеву? Стоп! К нему она точно не вернется. Она никогда не возвращается ни к кому. Девочки же рассказывали. Она всегда такая была. Тянула до последнего, давая парню уйти самому, а если больше не могла быть с ним, уходила и никогда не возвращалась. А уж измена? Это было не простительно. Любящий изменить ей не мог. Я смог. Или я не любящий? Бред. Бред, чушь…  Так что Лобышев не вариант. К нему не вернется. Она и тогда так сказала, когда пришла, держа в руках только школьные принадлежности. Как я ее тогда спросил:
– Ты за вещами завтра вернешься к Лобышеву?
– Я никогда не возвращаюсь туда откуда ушла.
Никогда. Это слово подстёгивало, заставляя бежать. И я побежал. Дом Ивановых тянул меня, помогая не сбиться, распахнув двери, мигая зеленой кнопкой лифта. Он не успел мне только открыть дверь Виткиной квартиры, и я давил и давил на звонок, совершенно не понимая есть ли кто дома, чтобы открыть мне эту дверь.
– Какого… Глеб? Что случилось? Глеб! – Витка. Дома. Я шагнул и обнял её.
– Вит, спаси.
– Эй, Глебушка, ты жен друзей не перепутал? Одну ты уже из семьи увёл. Эта моя. И она не уводится. И друзей у тебя как-то меньше стало. Не заметил?
– Вовка, я всё потерял. Помогите. – Я разжал руки.
¬– Иванов, - Витка пошла на мужа подбоченившись и сверкая глазами, - ты офигел? Недоперепил? Какого бена ты несёшь? Ты не видишь он не в себе? Друг называется! Глеб! – Она практически заорала на меня. – Что за кошкин кардебалет? Быстро всё рассказал! Только разуйся, задолбалась я полы намывать. И марш на кухню! Там один пострадавший уже пьет.
Я не стал заморачиваться и сняв ботинки прошел на кухню в носках. В углу на диване восседал Лобышев собственной персоной.
– Опочки! Пророчества сбываются. Я Елизавете Петровне сразу сказал, что счастье её будет ярким, но не долгим. Впрочем, как и моё. Стоило одну ночь провести под супружеской крышей, как я стал снова свободен для новых отношений. Печалька. А ты-то что такой изжеванный судьбой?
– Ты… - мои кулаки сжались, радуясь, что можно поделить свою боль надвое или хотя бы перевести её в другое качество, но мокрое полотенце хлестануло меня по оскаленной в ненависти к моему старому другу роже.
– Остынь! – рявкнула Вита и тем же полотенцем помахала перед носом у Андрея. Потом она повернулась к мужу и рявкнула на него. – И долго я буду ждать? Быстро налил! Всем!
– Боже, сжалься! Как мне понять эту женщину? Я десять минут назад у неё просил коньячка в кофе плеснуть и получил отказ по всей морде. А стоило явиться этому недоразумению и сразу «Наливай! – бурчал Вовка, ставя на стол четыре банки водки «Petrov». – Сами нальете, вот! Глебушка, специально для тебя берег. Именная.
Он ловко подцепил язычок на банке и вскрыл свою.
– Рассказывай. Медленно и со всеми подробностями. – Витка смотрела хмуро. Я повторил Вовкин манёвр, сделал несколько глотков и закусил протянутым Виткой бутером.
– Вит, я ей изменил.  И не раз. Я ей много раз изменил. – Я смотрел на жену друга, мою и Лизину подругу, как на последнюю надежду, а она медленно отодвигалась в абсолютной тишине. Протянула руку и взяла мокрое полотенце со стола и стала вытирать им руки, палец за пальцем, стирая следы нашей былой дружбы. Потом поднесла ладони к лицу и посмотрела их со всех сторон. Встала и вышла. Я сидел, продолжая смотреть на то место, где она только что сидела. Никто не шевелился. Щелкнул выключатель в прихожей. Витка сняла трубку и стала набирать номер, прокручивая диск.
– Наташенька, доця, я мама уже пришла? Нет ещё? А у вас там всё хорошо? Ты Олежку обедом накормила? Хорошо, солнышко. Умничка. Мама, как придет пусть мне сразу наберёт. Целую тебя, котёнок. Олежку тоже поцелуй.
Вита положила трубку на аппарат и еще постояла в прихожей.
– Когда-то при этой девочке я сказала, что Петров – настоящий мужик, теперь мне придется ей объяснить, что это неправда. Ты – настоящий мудак. Вон из моего дома. Вон!
Она вышла из проема двери и отошла в сторону, освобождая мне дорогу. Я встал, но Лобышев вдруг ударил кулаком по столешнице.
– Сел. Быстро. Вита, ты можешь выйти, если не хочешь знать подробности. А мне они нужны. И если он мне сейчас не расскажет, то я их из него выбью.
– Не нужно выбивать. Вит, не уходи. Мне друзья нужны и помощь…
– Ты когда свой х..
– Вит, умолкни. Пусть он сам себя накажет. Хотя, - Вовка достал сигарету и кивнул жене, - пепельницу дай. Не пойду на лоджию. – Он прикурил и толкнул пачку по столу к жене.  И продолжил мысль. - Хотя он и сам себя походу наказал уже, а сейчас нам расскажет. Давай, парень, кайся.
Я откинулся на стену и закрыл глаза. Не хотел видеть ни жалости, ни брезгливости, ни торжества, а это всё будет там, в глазах, позах, движениях моих друзей. Не хотел. И поэтому начал говорить. Рассказал, как повез их всех на дачу, пытаясь загнать Лизу в угол, не давая ей больше возможности откладывать свой уход от Андрея. Как был счастлив, что она все правильно поняла. Что, как я и рассчитывал, не желая меня терять, она согласится сделать всё, как нужно. Как плескалось счастье и решимость у неё в глазах. И про детскую рассказал, и про разговор с матерью… тоже. В подробностях. На фразе «А всего-то что тебе нужно – регулярный секс» удар кулака достался столу от Иванова.
– Долбоящер! Тебя, сука, жизнь ничему не учит? Она тебя с Киркой так развела в первый раз. Ты думаешь я не помню? Пьян был в хлам, но мозги мои всегда целы. Она же тебе теми же словами вливала. «Сынок, зачем тебе эта пустышка? Она тебя не стоит. Всё, что тебе от неё нужно это регулярный секс. Но его вокруг хоть пруд пруди, сынок.» Ты забыл? Как Кирка рыдала на разводе?
– Она аборт сделала на следующий день. Сказала, что не хочет сына от мудака. – встряла Витка. Я повернулся и открыл глаза.
– Что она сделала?
– Аборт, - пожала подруга плечами, – что слово незнакомое? Это когда ты сознательно идешь убивать своего ребенка, потому что дала не мужику, а мудаку.
– Я не знал.
– Ладно, тогда ты не знал. Погусарствовал в восемнадцать, женился и свалил в училище и являлся наперетрах, а твоя мамаша Киру кушала на завтрак, обед и ужин. Я думала ты вырос, мальчик. Оказалось, что нет. Ты там, в Сибири был мужик. А рядом с мамой – щегол желторотый.
Вита уже не взрывалась эмоциями. Она просто говорила, глядя в стену. Вовка встал и принес ей рюмку и налил из открытой банки.
– Глотни, Вит, попустит. Чутка.
– В общем, как я понимаю, после слова маман запали в душу, и ты пошёл на сексуальный штурм всех с передним приводом? И это в то время, когда я отпустил любимую жену на поиски счастья, потому что, однажды будучи пьяным вдрыбодан сказал ей слова, которые выжгли в ней дыру?  А потом шантажировал, измывался, ковыряясь в этой дыре и не давая ей зарасти, чтобы привязать? Я ведь поверил, что ты можешь дать ей то, что не дал я. Счастье. Дать счастье моей любимой женщине. Единственной. Отпустил её к тебе. А ты всё просрал.
– А я всё просрал.
– И вот теперь я пойду своей любимой жене позвоню. Пора ей домой возвращаться.
Лобышев вышел и мы все замерли, слушая что он говорит Лизе.
– Ты что нёс?
– Хватит с неё на сегодня потрясений, Вит. Нельзя по-другому. Пусть хоть я буду тем же, что и раньше – привычной домашней сволочью.



День двенадцатый. Тилт

Tilt (Тилт) – описание накативших эмоций.
Часто используется как определение
состояния игрока, которому очень не везет,
но который пытается играть агрессивно и
выиграть банк. Это состояние обычно
вызывается серией проигрышей.

– Мам… Ты когда пришла? А я кровать снова сломал. Сам сломал. – Олежка стоял передо мной, а Ташка выглядывала из-за косяка двери, улыбалась и показывала сжатый кулак с отогнутым большим пальцем. Хвалит.
– А почему сломал?
¬– Ну, мы прыгали на ней. Ой! – Олежка закрыл ладошкой рот и оглянулся на сестру.
– Ладно. Сломал и сломал. Сейчас разберемся.
Я сняла пальто и ещё раз проверила закрыла ли я дверь. Подумала и принесла с кухни стул. Дети смотрели на мои метания с плохо скрываемым любопытством. Мне вдруг стало стыдно, и я подвинула стул правее и полезла на него.
– Ма, ты чего? – спросила Ташка.
– Да вот думаю, может в антресоли какие-нибудь инструменты есть? Молоток, например.
– Нет там ничего. Не ищи.
– Ну, нет, так нет. – Я спрыгнула со стула и как бы случайно сдвинула его к двери. – Идем что ли? Будем так чинить, как обычно, с помощью соплей и слюней.
Я рассмеялась, и дети разделили со мной смех. Да, разгром был в лучших традициях. Быльце кровати валялось на полу, а основание, вставленное кое-как в спинку, косо-криво упиралось в пол.
– Что ж. Справимся. Поднимай, Олег.
Я приподняла упавший край и стала плавно его выводить, пытаясь попасть ригелями в ответные пазы на быльце. В одно попала, а второе никак не удавалось зафиксировать. Никак не удавалось. Я смотрела на свои руки и видела, как дрожат мои пальцы, прекрасно понимая, что мне нужно остановиться. Перекурить. Успокоиться. Отключиться от сегодняшнего дня. Выпить чаю с детьми. И только потом вернуться и собрать кровать. И тогда точно всё получится. Олежка будет держать одну спинку, Таша вторую, а я всё сделаю, как надо. Но я не могла остановиться. Я пробовала раз за разом и у меня ничего не получалось. Если мне удавалось попасть ригелями в одну спинку, то из другой они тут же выскальзывали и основание падало снова и снова. Я ломала ногти и не замечала этого. Мне нужно было собрать эту дурацкую кровать во что бы то ни стало. Я отправила детей греть чайник и продолжила снова, делая попытку за попыткой. На очередном заходе у меня почти получилось, я поспешила и отпустила быльце и мой палец зажало между двумя железяками. Я взвыла и дернула рукой, освобождаясь. Ригеля снова вышли из пазов и основание упало на пол рубанув торцом доски мне по пальцам ступни. И меня взорвало. Я заплакала, глупо по-бабьи воя, скребя пальцами, с уже и так уже обломанными ногтями, по полу, уткнувшись лицом в доски пола, корчась и скуля. Я не знаю сколько это длилось. Пришла в себя только тогда, когда Ташка плеснула мне в лицо водой и проорала:
– Ма, тетя Вита звонила. Сказала, чтобы ты срочно ей позвонила. Срочно!
Я поднялась на колени, пытаясь сосредоточиться на лицах детей, раскачиваясь и ища руками опору. Не нашла. Поэтому так и пошла по-крабьи перебирая конечностями пока не уткнулась в косяк, уцепилась и поднялась на ноги. Голова кружилась. Видимо я снова на какое-то время забыла, что нужно дышать.
– Мам, ты чего? – Олежка прислонился в моему боку и обхватил руками.
– Ударилась больно, сынок. Разбилась. Сейчас пройдет. Не бойся. Все будет хорошо.
– Где болит?
Я отцепила одну руку от косяка и протянула ребенку. Он её взял бережно и позвал сестру.
– У кошки заболи. У собаки заболи. А у мамы заживи, - проговорили они вместе и подули мне в ладонь.
– Спасибо, котята. Уже всё хорошо. Помогло.
Я выпрямилась, улыбнулась и пошла в прихожую к телефону. Села на табурет и набрала Виту.
– Ну, слава богу. – Заорала она в моё ухо, как только прозвучал первый гудок. Я прикрыла глаза и привалилась к стене.
– Ты что дежуришь по коммутатору? Почему тогда не орёшь «Акцентолог-27 слушает»?
– «27» это твой позывной. Мой «24». Забыла?
– Давно. Что у тебя стряслось, Вит? Я сегодня немножко не здорова, если ничего срочного давай завтра поболтаем?
– Это у тебя стряслось. Я в курсе. Можешь не таиться. Но поговорим на эту тему, пожалуй, завтра. Тебе сейчас нужно уйти с детьми срочно.
– Не поняла. Куда я пойду на ночь глядя? С детьми. – я резко выпрямилась и открыла глаза. – Рассказывай.
– Глеб явился, а у нас Лобышев. Так что покаяние проходило публично и запили они горе друга основательно.
– Да, Лобышев мне звонил. Велел вернуться на счет «три». Но я не пойду. И что Лобышев с Петровым снова друзья не разлей вода? – Я потрясла головой, пытаясь уложить мысль в голове.
– Друзья, друзья. Ты же знаешь, этих ничем не прошибить. Только Лобышев после звонка тебе еще добавил. Прости, моя работа. Специально поила, думала свалится и уснет, но нет. Только хуже сделала. Они с Петровым поспорили… Лобышев сказал, что ты сегодня ночевать будешь дома. Петров – что ты не вернешься ни к нему, ни к мужу. Тогда Андрей сказал, что приволочет тебя за волосы, если до 24.00. не придешь. Прости. Вот такой расклад.
– А Вовка зачем поехал с ними?
– Проследить, чтобы не убили друг друга и допоить до нужной кондиции.
– Ясно. Спасибо, что предупредила. Только куда идти? К тебе нельзя, я и так понимаю, можешь не оправдываться. Ладно я подумаю. Спасибо.
Витка положила трубку, а я сидела и тупо смотрела на свою, перебирая возможности. К девочкам нельзя, так же, как и к просто друзьям. Найдет, устроит безобразную сцену и испугает на всю жизнь детей. Я открыла записную книжку, внимательно прочитывая имена на каждой странице. Герман, Галчонок, Олька, Соломон.  Соломон!  Только бы был дома. Только бы… Я набрала номер и затихла, прижав трубку к уху.
– Да. Вас слушают. Говорите.
– Соломон.
– Лиза? Что случилось?
– Соломон, я могу с детьми переночевать одну ночь в твоем доме? Твоя жена не будет против? И если против, ты не скажешь где бы мне переночевать? Может в офисе?
– Да. Нет. Одевай детей. Собирай документы. Я буду через … - Он замолчал, явно просчитывая время пути. Вздохнул и продолжил. – Постараюсь доехать минут за сорок.  Как только все соберешь, погаси свет. Я постучу в дверь три коротких.
– Хорошо. – Я ответила ему на полном серьезе. Потом добавила. – Кажется времени у меня до 24.00., но я лучше перестрахуюсь и сделаю, как ты сказал.
Я положила трубку и зашла к детям. Они втихаря пытались собрать кровать.
– Не стоит. Мы едем в гости. Быстро собираем вещи. За нами выехали уже.
Дети засуетились, а я подошла к окнам и задернула шторы. Пусть никто не видит, чем мы заняты. Мы уложились за полчаса. Составив вещи у порога, погасили свет и уселись на сумки.
– Зачем? – спросила Таша, а я ей бросила, как можно небрежней:
– Играем в партизанов. Мы в засаде.
– Ага, с вещами и без оружия, - хихикнула  дочь и Олежка тут же подхватил её смех.
Мы просидели минут десять потихоньку переговариваясь, в дверь постучали тремя отрывистыми негромкими ударами. Я шагнула к двери и всё же спросила:
– Кто?
– Елизавета Петровна, карета подана.
Соломон. Я выдохнула и щелкнула выключателем, сбросила цепочку и открыла дверь.
– Ну что ж, господа и дамы, добро пожаловать в новую жизнь. Позвольте ваши вещи.

Мы ехали уже чуть больше часа. Дети уснули. Соломон молчал, не задавая вопросов. Мне было уютно в этой тишине. Желания выворачивать душу наизнанку не было совершенно, и я оценила эту, предоставленную Соломоном возможность – просто помолчать. Я смотрела в окно и перебирала варианты. Хорошо, что выплакалась. Эмоции вышли из меня и больше не мешали думать. Я и думала, но решение не находилось. Всё снова упиралось в Лобышева. Куда бы я не побежала – меня везде найдут, а после этого я или пойду, как миленькая за бывшим мужем, или останусь одна, а мои дети пойдут с ним.
– Какая у тебя была фамилия до замужества? – голос Соломона вдруг нарушил хрупкое равновесие молчания.
– Васнина. С ударением на последний слог.
– Хорошо. Красиво звучит – Елизавета Петровна Васнина.
– Да. Папе тоже нравится. – Я кивнула и скосила на него глаза, но Соломон снова молчал, глядя на дорогу.
Еще минут через двадцать он въехал в арку и остановился во внутреннем дворе.
– Лиза, тебе придется подняться со мной сразу. Не хочу будить детей. Нужно чтобы ты открыла дверь. А потом мы спустимся за вторым ребенком. Не хочу, чтобы хлопнули двери и испугали их.
Я кивнула. Потом сообразила, что он всё ещё смотрит перед собой, ещё раз кивнула, но уже вслух, сказав: «Да».
– Хорошо. Кого первого Ташу или Олежку?
– Ташу. Эта если и проснется пока мы будем за Олегом ходить, не испугается. А Олежа мал еще.
– Хорошо. Сумки не хватай. Я потом всё подниму. Идём.
Я снова кивнула, принимая размеренную правильность его решений. Вышла из машины и придержала ручку дверцы, пока он вынимал мою спящую дочь. Соломон подождал пока я прикрыла дверь машины и остановился у входной двери.
– Ключи в правом кармане. – я сунула руку, совершенно не задумываясь об интимности жеста, быстро достала ключи и протянула перед собой.
– Какой? – Соломон, слегка сощурив глаза, посмотрел на связку и произнес:
– Третий.
 Быстро вставила ключ в личинку и провернула, толкнула дверь, и Соломон шагнул внутрь.
– Входи. Выключатель слева от двери. 
Я вошла, щелкнула тумблером и зажмурилась. Когда открыла глаза увидела, что Соломон идет, прикрывая лицо Таши от яркого света своей склоненной головой. И пошла следом, кося по сторонам и удивляясь странности планировки. Прихожей не было. Мы сразу вошли в очень большую, по нашим меркам, комнату.
– Лиза, постельные принадлежности в комоде слева. Стели на диване. Прости, но детской здесь нет. – он чуть слышно хмыкнул, а я поспешила к комоду.
Достала и быстро застелила, стоящие напротив друг друга два дивана. Соломон положил Ташу и я быстро её разула и сняла куртку. Укрыла и посмотрела на мужчину. Успела заметить, как исчезают эмоции из его глаз. Он покачал головой и кивнул на выход. Олежку мы водрузили на место еще быстрей. Пока я его раздевала-разувала даже не заметила, как в квартире появились вещи. Уставилась на них и тут вспыхнул свет справа и я пошла искать неожиданного помощника.
– Входи. Это кухня. Я тебе сейчас всё покажу и поеду. Вам нужно отдохнуть. Завтра в офис не приходи. Я сам со всем разберусь. – Фраза прозвучала двусмысленно, и я вскинула голову, ища по привычке ответы в лице собеседника. А он хмыкнул и мгновенно закрылся. «Тот еще жук», - не без уважения мысленно одобрила действия я. – Ваш ключ.
Соломон снял с кольца ключ и положил на стол. Придержал немного пальцем, а потом толкнул в мою сторону.
– В холодильнике, видимо, что-то есть, но если хочешь съездим сейчас в круглосуточный. Что-то мне подсказывает, что вы забыли поесть сегодня девушка, а утром нужно еще и детей накормить. Они же человеки.
Он улыбнулся, совершенно иной улыбкой, освещающей, преображающей его, всегда ироничное лицо, и я невольно спросила:
– Как ты догадался, что мы не ужинали?
– Тебя видимо сегодня сильно приложило. С тебя лёд осыпался и ты выглядишь совершенно настоящей. Мне кажется даже, что, наконец-то, живой. – Он вдруг протянул руку и коснулся указательным пальцем моей ладони. – Да. Теплая. Так что? Едем в магазин или я пошёл?
Я встала и открыла дверку холодильника. Сгущенка, пачка масла, пять яиц, тетрапак с соком. Не густо. Покрутила головой и шагнула к шкафчикам. Открыла. Одинокая пачка с овсянкой. Взяла её в руки и встряхнула.
– Обойдемся. Утром пройдемся по району и … Уволь меня, а?
– Не сейчас, Елизавета Петровна. Я ночами не работаю. Я ночами дружу. Отдыхай. Осмотрись. Тут где-то еще и спальня есть. А я поехал. Спокойной ночи.
Он встал и ушёл. Я взяла ключ и пошла разбираться с необходимостью запирать дверь изнутри, погасила свет и не стала искать спальню. Просто легла рядом с сыном, прижав его к животу, и тут же уснула.



День тринадцатый. Бэт Бит

Bad Beat (бэд бит) - Ситуация, когда
сильная рука оказывается побита,
потому что сопернику с более слабой
рукой повезло, и он получил нужную карту.

Я спала, как убитая и в моём сне пахло свежемолотым кофе и горячими гренками. В снящейся кухне солнце играло в прятки с тенью, став зайчиком, скачущим с чайной ложки на ободок чашки, и подглядывающим сквозь ставшим прозрачным фарфор, за прячущейся там кляксой-тенью. Пахло нежностью и совсем немного желанием… Где-то вздыхала любовь, не смеющая меня будить. Ложка качнулась и стукнулась, подарив мне мелодию дрожания крыльев ангела. Я улыбнулась. И стук повторился. Тихий, почти не слышный стук чайной ложки, размешивающей сахар в чашке. Я проснулась и открыла глаза. Дети! Дети. Это дети на кухне. И опять улыбнулась. И потянулась, продолжая улыбаться. Я выспалась впервые за несколько лет. Спустила ноги с дивана и пошла на кухню. Уже подходя зевнула и вошла, потирая лицо и глаза, растопыренными ладонями.
– Мелочь, ваша мама всегда такая по утрам?
Я резко остановилась и раздвинув пальцы осмотрелась – Соломон. Таша и Олежка за накрытым столом. Уже поели. Соломон. Я снова скосила глаза в его сторону. Соломон стоит у окна в пол и пьет кофе. А я? Босая, мятая, растрепанная… Плевать. Какая есть. Потерпит. Не долго осталось.
– А какая она по утрам? – Таша повернула голову к Соломону, хитро прищурилась.
– Красивая. – Я хмыкнула и подошла к плите. Заглянула в джезву и нацедила себе полчашки. Сделала пару глотков и зажмурилась от удовольствия.
– Какая есть. Других не завезли.
Допила, умыкнула с тарелки с нарезкой кусочек сыра и на рефлексах стала открывать дверцы шкафчиков, не осмотренных ночью.
– Что ищешь?
– Мёд. Мы же тебе говорили. - В два голоса произнесли дети. А потом Олежка добавил.
– Наша мама по утрам всегда ест сыр с мёдом.
– Ну так это ж по утрам, а сейчас уже полдень, - засмеялся Соломон, - но мёд мы ей все равно дадим. – Он открыл холодильник и достал оттуда обычную литровую банку. Полную. Мёда.
Я протянула руку и забрала её себе, держа кусок сыра в зубах. Я его сильно прикусила, и он норовил отломиться, а я ловила и закатывала его в приоткрытый рот языком и губами, пока ставила банку на стол и открывала её. Я так увлеклась процессом, что забыла о зрителях, но не они обо мне. 
– Ма, ну ты даешь. Сядь и поешь по-человечески, - Таша встала и подвинула мне стул.
– С удовольствием! Кстати, если вы закончили, то оставьте нас с Соломоном Петровичем. Мы поговорим о делах насущных.
Дети встали синхронно. Качнули головами в сторону Соломона и произнесли:
– Спасибо.
Повернулись и вышли из кухни.
– Это было впечатляюще. – Мужчина отодвинул стул, на котором сидел Олежка, и сел напротив меня.
– Что именно? Сыр или спасибо? – спросила я, не поднимая глаз и продолжая есть.
– В совокупности. И босые ступни, и отсутствие лифчика под футболкой, и повышенная лохматость. Было потешно застать тебя врасплох.
– Увы, желания потешить отсутствовало. Всё вышло… В общем вышло и вышло. Расчет дашь? Или потом уволишь, задним числом, за прогулы?
– Что так, Лиз? Охота к перемене мест? Обстоятельства? Или в погоне за… Кстати, за чем гонишься? Или отчего убегаешь?
Я перестала жевать и подняла-таки на Соломона взгляд.
– Скажем так. Мне нужно как можно скорее покинуть этот город. Желательно в неизвестном направлении. Мне нужно место, где меня никто не знает и, - я не удержалась и макнула еще один кусочек сыра в мёд, - не найдёт ближайшие лет восемь.
– То есть, тебе нужно спрятать детей от своего бывшего супруга?
– Да. – Я кивнула. – Именно так. И именно потому, что бывший он только номинально. Развод он мне не даст.
Соломон сунул руку во внутренний карман и вынул оттуда конверт, подтолкнул его ко мне, а сам встал, отошел к окну и открыл форточку. Закурил.
Я заглянула. Документы. Зачем? Я уже можно сказать ушла. Оглянулась на Петровича. Он чуть заметно кивнул. Ладно. Хорошо. Встала и помыла руки. И только тогда вынула один за другим. Паспорт. Елизавета Петровна Васнина. Семейное положение. Пусто. Дети. На месте. Мои. Прописка. Еще какая-то бумажка. Свидетельство о разводе. Нотариально заверенное согласие отца на смену фамилии своей дочери… своего сына.
– Как?
– Ты не всё достала из конверта.
Я вынула фотографию. Андрей. В постели. Целуется. Не с женщиной. Откуда? И снова повернулась к Соломону.
– И что я теперь тебе за это должна? 
Мой голос практически не изменился, хотя внутри меня тысячи гарпий кружили и визжали надо мной.
– Ничего. Я просто хочу оберегать тебя.
Я втянула воздух в себя, зная, что скоро могу перестать дышать, забыв, как это делается. Аккуратно сложила бумаги обратно в конверт и продолжила так же спокойно, как и до этого:
– Меня. Оберегать меня. Смешно. Потом вдруг возникнет желание контролировать. Чуть позже повелевать. А я буду должна. Я буду подконтрольна. Пикантно.
Я повернула стул и пересела. Мне нужно было видеть лицо Соломона. Разговаривать, глядя в стену… неправильно что ли?  Я подняла руки и провела пару раз пятерней, распутывая волосы и мысли. Обозначила пробор и разделила по нему волосы. Заплела косы и забросила их за спину. Что ж, продолжим.
– Ты хочешь меня или переделать меня по своему усмотрению? – я вскинула подбородок, пытаясь считать его эмоции, но мы оба смотрели друг на друга с совершенно ничего не выражающими лицами. У него было преимущество – молчание. У меня была полная колода слов. Мечи и не останавливайся. Какое-нибудь да сгодится. - До тебя уже были «умельцы», которые строгали, пилили, сбивали молотком или кулаком, то что, по их мнению, было во мне неправильно или уродливо, вбивали гвозди в мои руки, сердце, мозг. Запрещали мне двигаться, а потом дышать.  А потом бросали умирать… Представляешь, - я пожала плечами, - я больше не хочу ничего этого. Я жива только потому, что никому не отдала свою душу. Не потому, что не хотела. Хотела. Вот совсем недавно хотела, даже поверила, что этому можно. Всё! И тело, и душу, и мечты, и ум, и совесть… - я засмеялась, и эпоху. Но – всегда, любому из мужчин, было важнее приколотить меня гвоздями к своему представлению о том, какой я должна быть. Но я больше не позволю.
Я встала и, подхватив конверт, пошла на выход.
– Лиза… Мне не надо тебя приколачивать к своему представлению о тебе. Я просто хочу закрыть тебя собой от всего.
Я остановилась и оглянулась.
– От всего? Как ты меня спасешь от моих воспоминаний? Сломаешь мои воспоминания, а потом их уничтожишь? Сломай. Сорви и выбрось, как мятую обертку моей души. Пусть она перестанет быть ограничена моей памятью. У тебя получится? Молчишь. Правильно делаешь. Мы погуляем? Чуть позже. Мне нужно подумать.
И вышла. Зашла в душ и спокойно помылась. Переоделась. Сложила документы в сумку и позвала детей гулять. Наши вещи так и остались стоять у двери, не разложенными.



Первый день бесконечности. Изи фолд

Изи фолд (англ. Easy Fold) - сброс карт,
который полностью оправдан и не имеет
никаких сомнений в своей целесообразности.


– Лизавета, Лизавета, лет уж пять я без привета. Где ты? Где ты? Где ты, где ты? Ты разбила сердце! Это!
О боже! Дежавю накрыло меня не по-детски. Вот прямо вдруг и рядом встали призраки юродствующего Лобышева, щемяще-нежного Петрова, Вовчика, увешанного пакетами, как новогодняя ёлка игрушками. Соломона… Петровича, наблюдающего со стороны. Он ведь тогда обозначил своё отношение ко мне. Каре… Скорее туше. Прикосновение к болезненной точке. Я тогда подумала, что к моей. Дурочка. Он тогда не удержался и обозначил точку боли на себе. В которую я и ткнула с размаху, уходя. Ладно. «Призраки и иллюзии – брысь!» - приказала мысленно своему заигравшемуся подсознанию и смахнула рукой. Из памяти тут же улетучились Лобышев и Петров. Лишь Соломон всё ещё стоял и курил, привалившись к памяти, как когда-то к стене ларька. Я ему подмигнула и вынырнула в реальность, и протянула руку за очередной ягодой, углубляясь в малинник.
– Лизавета! – снова раздался голос Иванова откуда-то из-за дома и Ташкин:
– Олежа, сходи за ма.
Кажется, не глюк. Пора выбираться.  Я прикинула в какую сторону ближе и решила, что всё-таки к дому и пошла, приподнимая, усыпанные ягодами ветки. Тут меня и встретил сын, забирая ведро.
– Мам, там дядька какой-то блажит, говорит, что старый друг.
– Иванов. Он один?
– Сказал, что на разведку пришел. Остальные в машине.
– Ладно. Старые друзья не монгольское иго – переживем.
 Я оглянулась, выискивая обо чтобы вытереть липкие руки, но Олег уже поднял свои и улепетывал:
– Об себя, мам, об себя. Я в город собрался.
– Об себя так об себя. Я сунула ладони в декоративный прудик с лилиями и вытерла руки «об себя». По пути от бедра до колена они и высохли, а я дошла до угла. Скрестила руки под грудью и спокойно, словно мы расстались только вчера, спросила:
–  Вовчик, ты чего голосишь? Сейчас Витку позову, а мокрое полотенце мы по дороге найдём.
– Иди-ка сюда я тебя, паразитку, поцелую, а потом иди и зови свою Витку. Вот! Так и знал! Уже у калитки топчется. Но хоть обниму! – он сжал меня в объятьях, совершенно не по-дружески проверив все мои «впуклости-выпусклости». – А ничё так! Мяконькая!
– Я тебе! – шутливо замахнулась я на старого друга и пошла встречать Витку.
Как когда-то давно, мы прижали друг друга к себе словно не встретились после долгой разлуки, а она еще только впереди. Засопели, готовые вот-вот расплакаться, но были вовремя возвращены на землю.
– В этом доме коньяк есть?
– Иванов, ты когда запомнишь, что у неё аллергия?
– А у меня - нет. Поэтому и интересуюсь.
– Не интересуйся. Сходи. В машину. Принеси. Мне тебя что, учить нужно? – Витка дробила слова и  явно за моей спиной рисовала в воздухе какие-то знаки.
– Милая… Подруженька моя ненаглядная, ты кого мне на хвосте принесла?
–  Я? Никого. Это нас кое-кто.
– И кто же это? – Я остановила рукой Вовчика и пошла к машине сама, на ходу нажимая пульт и открывая ворота, не заморачиваясь хождением через калитку, зная, что ни Лобышев, ни Петров не переступят мой порог. Лишь одному я готова сказать: «Добро пожаловать», - и он сейчас курил, прислонившись спиной к машине.


*- песнь песней Соломона. ВЕТХИЙ ЗАВЕТ (Синодальный перевод) гл.2 стих 10-12
** «Дорогая отпусти меня!» - «Машина времени»
*** «Не жди меня!» - песня из репертуара Анжелики Варум
3, 4 – одна из моделей командных ролей Белбина