de omnibus dubitandum 105. 66

ЧАСТЬ СТО ПЯТАЯ (1884-1886)

Глава 105.66. НЕ БЕСНУЙТЕСЬ ЗРЯ…

    Безукоризненные формы этого идеально сложенного тела еще не вполне выросшей девушки, жемчужная белизна, золотисто-рыжие волосы, вызывающая улыбка полных губ уже вполне созревшей женщины, все это вместе взятое взбудоражило немногочисленных гостей Ани.

    На минуту зрители затихли, чтобы в следующее мгновение разразиться бешеными аплодисментами. Теперь все эти горячо сверкающие глаза впились жадным взором в соблазнительную картину. Наденьку детально рассматривали, как вещь, и оценивали, как вещь же.

    Но это ничуть, по-видимому, не смущало девушку. Игра в любовь c Евгением (Изей), длившаяся чуть ли не пять лет, и его смелые ласки притупили ее стыдливость, убили в ней целомудрие. И виновник этого был здесь и с мгновенно высохшим горлом смотрел на нее.

    И вдруг что-то с грохотом упало на пол. Опрокинулся один из столиков со стоявшим на нем шампанским.
 
    - Черт знает что! Какой позор! Какая гадость! - из розового полумрака восточной комнаты послышался громкий, протестующий голос. - Чистая, непорочная девушка показывается здесь, как какая-нибудь профессиональная... Я протестую! Задерните занавес!
 
    Это говорил Герман. Он был бледен. Его губы дрожали. Лицо кривилось в болезненной усмешке. И, задевая за ноги развалившихся на диванах гостей, натыкаясь на подушки, разбросанные по ковру, этот высокий и нескладный молодой мужчина, с лицом возмущенным и негодующим, зашагал по направлению отгороженного под сцену уголка залы.
 
    Точно что ударило Утевского. Он тут только разглядел и узнал Германа, которого встречал не раз в ложах театра. Что-то дрогнуло в его холодном, циничном сердце. И его подбросило как на пружинах. В одну минуту он очутился подле него.
   
    Тот взглянул на него мельком с высоты своего роста и, не кланяясь, продолжал идти своей дорогой. О Утевском у него было давно составлено свое собственное мнение, весьма отрицательное, и считаться с мнением последнего он не находил нужным.
 
    Сейчас оба они находились уже за шелковой занавеской перед сильно изумленной или притворявшейся изумленной Ани. Подле нее, кутаясь в мягкий восточный халатик, наскоро наброшенный на голое тело, стояла Наденька. От нее пахло шампанским, и молодая девушка слегка покачивалась.

    Но впечатление от прямой красоты ее юного тела, каким оно только что выставлялось напоказ зрителям, еще далеко не рассеялось в мужском сердце. К нему прибавилось и злобное негодование на то, что не один он, Евгений (Изя), любовался красотою этой девушки-ребенка. Не один он получал эстетическое наслаждение и испытывал страстный, хмельной восторг в ее объятиях...
 
    А между тем она любила только его, его одного, - эта маленькая, рыжая вакханка, и искала его ласки, и просто навязывала ему себя. И этот дурень Герман смеет совать свой нос, куда его не спрашивают! О, он проучит сейчас, как нельзя лучше, этого мужлана.

    И прежде, чем кто-либо смог произнести слово, Евгений (Изя) очутился перед девушкой и, грубо схватив ее за руку, тоном не терпящим противоречия воскликнул:
 
    - Что за безобразие! Вы сейчас же поедете со мною домой, Надя. Я сам отвезу вас к вашей матушке. Извольте идти одеваться. Как можно скорее... Каждая минута на счету.
 
    Его тон самым странным образом подействовал на девушку. Она вся вытянулась и обдала его ледяным взглядом.
 
    - Кто вам дал право так говорить со мною, Евгений Исакович? - произнесли надменно пурпуровые губки. - И потом, что это за запоздалое доброжелательство? Ведь не вы первый признали всю очевидность безобразия. Первым возмутился Борис Владимирович. Значит, за ним и остается право везти меня домой.

    - О, mademoiselle Нади!.. - вырвалось с юношеской непосредственностью из груди Бориса.
 
    - Постойте!.. Я еще не договорила, и ваша речь будет впереди, - остановила его молодая Крупская и подхватила снова с загоревшимися вдруг глазами: - но, уверяю вас, ехать домой сейчас у меня нет никакой охоты. Я бы с удовольствием прокатилась куда-нибудь на Острова, а там заехали бы в кабачок, в отдельный кабинет и...
 
    - Надежда! - угрожающе произнес Утевский, и его усталые глаза вдруг расширились и, посветлев, стали прозрачными от затаенного бешенства.

    - Mademoiselle, вы обещали... - тихо и взволнованно напомнил Герман.

Пред испанкой благородной
Двое рыцарей стоят...

    -  насмешливо продекламировала Ариадна, дерзко взглянув в самые зрачки Утевскому.

    - Надя, - еще суровее произнес тот, игнорируя явное высмеивание Тырковой.
 
    Но Наденька сделала вид, что не слышала его предостережения. И, мило щебеча что-то интимное Борису, потащила его куда-то за собой.
   
    Утевский рванулся было за ними.
   
    - Куда? Там одеваются барышни, и вход посторонним мужчинам туда запрещен, - подчеркивая слово "посторонним", загородила ему дорогу Ариадна.
   
    Он дрогнул от бессильного бешенства.
   
    - Ну, вы поплатитесь за это! - прошипел он, сжимая кулаки и глядя побелевшими от злобы глазами на экстравагантную хозяйку дома.
   
    Та спокойно и насмешливо повела своими полными плечами.
   
    - Миленький, не беснуйтесь зря... Все равно - ваше дело проиграно. Сегодня Надежда призналась мне, что любит Германа. Что же? Она по-своему права... Богатство - это также своего рода сила. И в деньгах есть своего рода обаяние. Взгляните на меня: я стою перед вами живым примером...
   
    - А подите вы к черту с вашим примером! - забыв свою обычную сдержанность, закричал Евгений. - Пустите меня к ней!.. Я должен увезти ее домой, потому что она сейчас невменяема.
   
    - Увы! Вы опоздали, миленький, но если вам этого хочется непременно, я попробую пойти убедить Наденьку.
   
    И, повиливая на ходу бедрами, она скрылась за дверью своего будуара... Прошло добрых десять минут, пока Ариадна не появилась снова перед сгоравшим от нетерпения Утевским и объявила с невинным видом:
   
    - Увы, я так и знала, вы опоздали... Они уже уехали, мой друг.
   
    Евгений заскрежетал зубами.
   
    Лишь только Наденька впрыгнула в нарядный экипаж Германа, последние силы покинули ее. Только что проведенная ею игра с Утевским сказалась теперь на девушке. Натянутые нервы не выдержали, и она разрыдалась.
   
    - Господи! Господи! Что я наделала! - шептала она среди всхлипываний. - Но это Ани мне так велела поступить... Она говорила, что так будет лучше... Что он голову потеряет, если я поеду с вами и оттолкну его. Но, поймите же, я люблю его, а не вас!.. Вы так добры... Вы первый возмутились всем этим представлением... Первый хотели вытащить меня из этого омута... Ведь дядя Изя молчал и наслаждался... Вы один - благородный и честный среди всей этой толпы... О, как я вам благодарна! Я поеду за это с вами, куда хотите... Делайте со мною, что хотите... Но я так несчастна, так несчастна, боже мой!
   
    Она была действительно несчастна сейчас, эта девочка, казавшаяся в своей беспомощности настоящим ребенком. Она безутешно рыдала, уткнувшись мокрым от слез лицом в плечо Германа. И эти слезы несчастного беспомощного ребенка, не успевшего еще вполне погрязнуть в омуте жизни, дошли до сердца Бориса. Если при первой встрече с Наденькой молодой мужчина почувствовал восторженную, бурную страсть, вызванную ее оригинальной, раздражающей красотою, то сейчас эта страсть скрылась, исчезла, и на месте ее, на благодарной почве, взрыхленной жалостью и сочувствием, в сердце Бориса расцветал нежный цветок любви.
   
    - Милая девочка, - выбивало сейчас не ровными ударами его размягченное сердце, - милая, бедная девочка! Взять бы тебя на руки и унести куда-нибудь подальше от всех этих жестоких, похотливых, безжалостных людей, стремящихся к одной цели - к обладанию твоим юным телом. Увезти бы тебя в далекую Сибирь, на прииск, в дремучие дебри, и там среди здоровой обстановки и дикой красоты края придумать для тебя новую, красивую и свободную жизнь.
   
    Так думал Герман, не переставая гладить доверчиво прильнувшую к нему рыжую головку.
   
    - Успокойтесь, милая mademoiselle Нади, - произнес он, дождавшись, когда стихли рыдания девушки. - Мне ничего не нужно от вас. Я не из тех, кто ворует, пользуясь случаем, любовь, предназначенную для другого. Вы хорошо сделали, что доверились мне. Сейчас вы будете дома, успокоитесь, отдохнете, уснете... А когда проснетесь, подумайте о Германе... И дайте мне мысленно слово позвать меня в трудную минуту жизни, потому что я - ваш искренний друг.
   И, склонившись к бессильно опущенным на колени ручкам, он поцеловал их нежно одну за другою.