И вальсы Шуберта и хруст французской булки...

Российские гаремы помещиков...

Прежде всего следует подчеркнуть, что у крепостного строя вся система хозяйственных и бытовых взаимоотношений господ с крестьянами и дворовыми слугами были подчинены цели обеспечения помещика и его семьи средствами для комфортной и удобной жизни. Даже забота о нравственности своих рабов была продиктована со стороны дворянства стремлением оградить себя от любых неожиданностей, способных нарушить привычный распорядок. Русские рабовладельцы вполне могли искренне сожалеть о том, что крепостных нельзя совершенно лишить человеческих чувств и обратить в бездушные и безгласные рабочие машины.

Охота не всегда была основной целью помещика, что выезжал на главе своей дворни и иждивенцев в "поле". Часто охота заканчивалась грабежом прохожих на дорогах, разорением крестьянских дворов или погромом усадеб неугодных соседей, насилием над их домашними, в том числе женами.
Случаев, когда в наложницах у крупного помещика оказывалась насильно разведенная с мужем дворянская жена или дочь - в эпоху крепостного права было немало. Причину самой лишь возможности такого положения вещей объясняет в своих записках О. Водовозова. По ее словам, в России главное и почти единственное значение имело богатство - "богатым все было можно".
Но даже, если жены незначительных дворян подвергались грубому насилию со стороны более влиятельного соседа, то крестьянские девушки и женщины были совершенно беззащитны перед произволом помещиков. А. П. Заблоцкий-Десятовский, собиравший по поручению министра государственного имущества подробные сведения о положении крепостных, отмечал в своем отчете:
„Вообще предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии, в каждом почти уезде укажут вам примеры... Сущность всех этих дел одинакова: разврат, соединенный с большим или меньшим насилием. Подробности чрезвычайно разнообразны. Иной помещик заставляет удовлетворять свои скотские побуждения просто силой власти, и не видя предела, доходит до неистовства, насилуя малолетних детей... другой приезжает в деревню временно повеселится с приятелями, и предварительно поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять и собственные скотские страсти, и своих приятелей.“
Принцип, который оправдывал господское насилие над крепостными женщинами, звучал так: "Должна идти, когда раба!"
Принуждение к разврату было столь распространено в помещичьих усадьбах, что некоторые исследователи были склонны выделять из прочих крестьянских обязанностей отдельную повинность - своеобразную "барщину для женщин".
В. И. Семевский писал, что нередко все женское население какой-либо усадьбы насильно развращали для удовлетворения барской похоти. Некоторые помещики, не жившие в своих имениях, а проводившие жизнь за границей или в столице, специально приезжали в свои владения только на короткое время для гнусных дел. В день приезда управитель должен был предоставить помещику полный список всех крестьянских девушек, подросших за время отсутствия господина, и тот забирал себе каждую из них на несколько дней:
„Когда список истощался, он уезжал в другие деревни, и вновь приезжал на следующий год.“

Кроме того, у господ было много возможностей для заработка на растлении своих крепостных рабов и они с успехом ими пользовались. Одни отпускали "девок" на оброк в города, прекрасно зная, что они будут там заниматься проституцией, и даже специально направляя их силой в дома терпимости. Француз Шарль Массон рассказывает в своих записках:
„У одной петербургской вдовы, госпожи Поздняковой, недалеко от столицы было имение с довольно большим количеством душ. Ежегодно по ее приказанию оттуда доставлялись самые красивые и стройные девочки, достигшие десяти—двенадцати лет. Они воспитывались у нее в доме под надзором особой гувернантки и обучались полезным и приятным искусствам. Их одновременно обучали и танцам, и музыке, и шитью, и вышиванью, и причесыванию и др., так что дом ее, всегда наполненный дюжиной молоденьких девушек, казался пансионом благовоспитанных девиц. В пятнадцать лет она их продавала: наиболее ловкие попадали горничными к дамам, наиболее красивые — к светским развратникам в качестве любовниц. И так как она брала до 500 рублей за штуку, то это давало ей определенный ежегодный доход.“
Императорское правительство всегда чрезвычайно гостеприимно относилось к иностранцам, желавшим остаться в России. Им щедро раздавали высокие должности, жаловали громкие титулы, ордена и, конечно, русских крепостных крестьян. Иноземцы, оказавшись в таких благоприятных условиях, жили в свое удовольствие, благословляя русского императора.

Барон Н.Е. Врангель, потомок выходцев из чужих земель, вспоминал о своем соседе по поместью, графе Визануре, который вел совсем экзотический образ жизни. Его отец был индусом или афганцем и оказался в России в составе посольства своей страны в период правления Екатерины II. Здесь этот посол умер, а его сын по каким-то причинам задержался в Петербурге и был окружен благосклонным вниманием правительства. Его отдали на обучение в кадетский корпус, а по окончании наделили имениями и предоставили графский титул Российской империи.
На российской земле новоявленный граф не собирался отказываться от обычаев своей родины, тем более что его к этому никто и не думал принуждать. Он не стал возводить у себя в имении большого усадебного дома, но вместо этого построил несколько небольших уютных домиков, все в разных стилях, преимущественно восточных - турецком, индийском, китайском. В них он поселил насильно взятых из семей крестьянских девушек, наряженных по стилю того дома, в котором они жили, - соответственно китаянками, индианками или турчанками. Устроив таким образом свой гарем, граф наслаждался жизнью, "путешествуя", то есть бывая поочередно то у одних, то у других наложниц. Посещая своих русских невольниц, он также одевался, как правило, в наряды в соответствии со стилем дома - то китайским мандарином, то турецким Пашей.
Гарем из крепостных в дворянской усадьбе XVIII-XIX веков-это такая же неотъемлемая примета "благородного" быта, как охота или клуб. Конечно, не всякий помещик имел гарем, и не все участвовали в травле зверя или садились за карточный стол. Но не эти исключения, к сожалению, определяли образ типичного представителя высшего сословия этой эпохи.
Однако самое важное, что происходило это в большинстве случаев не из природной испорченности, но было неизбежным следствием существования целой системы социальных отношений, освященной авторитетом государства и неумолимо развращала и рабов и самих рабовладельцев.
С детства будущий барин, наблюдая за образом жизни родителей, родственников и соседей, рос в атмосфере настолько извращенных отношений, что их порочность совсем не осознавалась их участниками. Анонимный автор записок из помещичьего быта вспоминал:
„После обеда полягутся все господа спать. Во все время, пока они спят, девочки стоят у кроватей и отмахивают мух зелеными ветками, стоя и не сходя с места... У мальчиков-детей: одна девочка веткой отмахивала мух, другая говорила сказки, третья гладила пятки. Удивительно, как было распространено это, — и сказки и пятки, — и передавалось из столетия в столетие!
Когда барчуки подросли, то им приставлялись только сказочницы. Сидит девочка на краю кровати и тянет: И-ва-н ца-ре-вич... И барчук лежит и выделывает с ней штуки... Наконец молодой барин засопел. Девочка перестала говорить и тихонько привстала. Барчук вскочит, да бац в лицо!.. "Ты думаешь, что я уснул?"— Девочка, в слезах, опять затянет: И-ва-н ца-ре-вич...“

Приходится признать, что двести лет дворянского ига в истории России по своим осуществленным разрушительным последствиям на характер и нравственность народа, на цельность народной культуры и традиции превосходят любую потенциальную угрозу, которая могла происходить от внешнего врага. Государственная власть и помещики вели себя как завоеватели в покоренной стране, отданной им на разграбление. Любые попытки крестьян пожаловаться на невыносимые притеснения со стороны собственников согласно законам Российской империи подлежали наказанию, как бунт, и с "бунтовщиками" боролись в соответствии с предписаниями закона.