Маргарита торгашина из серии новые бедные русские

   ПРОКЛЯТОЕ  ДЕЖА  ВЮ                из  серии  «НОВЫЕ  БЕДНЫЕ  РУССКИЕ»

В 90 годах 20 века я села в переполненный пригородный автобус и - о, чудо! - увидела свободное место на задах. Я, уставшая и нагруженная, конечно, на него рванула, но тут же поняла, почему оно пусто. Сбоку, уткнувшись в оконное стекло, сидела вся какая-то темненькая и плюгавенькая девушка и плакала. Усталость взяла верх; я все-таки села около нее и попыталась угадать:
- От наших мужиков не то, что заплачешь - волком взвоешь.
Она ответила сразу, как будто ждала:
- Я уже не могу больше. Не хочу жить.
- Ничего, прорвемся.
- Куда прорвемся, - хрипло говорила она, - все время работаю и никому не нужна.
- А муж у нас что?
- А он пьет все время.
- Ой, бежать надо. Бросайте всю эту жизнь, если это не жизнь.
-  Куда бежать, это легко сказать, - засмеялась она, плача, - у меня никого нет, помочь некому. Брат вышел недавно из тюрьмы, и теперь они пьют вместе. Сил нет что-то менять.  Некуда  бежать.
- Если вы сидите в бандитском логове и обслуживаете пьяных сволочей, даже не представляю, что должно держать вас. У вас есть дети?
- Есть. Нет, - и слезы полились из ее прекрасных глаз, - дети погибли недавно, двое сгорели в пожаре…
- Какой ужас.
- Да,  - и  она  завздыхала,  готовясь  к  новым  рыданиям.
- Знаете, что, - повысила я голос, - вы еще молоды, вы еще родите. Но подумайте сами, в конце-то концов. Нам бы не колиКчество, нам бы каКчество.
- Да, - растеряно согласилась она.
- Рожайте вы уже от кого-нибудь другого.
- Да, а от кого? - у нее удивленно высохли слезы.
- От кого-нибудь  попорядочнее,  чего уж  там. Ищите и обрящете. Сколько можно снабжать нас такими дебилами, как ваш муж!
-  Да, - изумленно повторяла она, - вы все правду говорите.

-  Некуда  бежать, а надо.  Уйти, и чтобы никто не знал, где вы, а там будем посмотреть, от кого нам рожать,  -  и тут я рассыпалась в познаниях генетики: от осинки нет апельсинки, полюбить так королеву, мы не рабы, хоть на 1 ночку, зато хороша дочка, хоть на часок, зато хорош сынок, чей бы бычок  -  ну и так далее.
  Девушка не плакала. Плакали от смеха пассажиры.  На этой теплой ноте мы расстались -                не поцеловались только.
  Прошло много лет, 15, если не 20. Вместо автобуса ходил микрик. В разгар жаркого июльского дня я, уставшая и нагруженная, залезла в переполненный микрик и - о, чудо! -увидела пустое место на задах. Когда я на него бухнулась, чудо решило повториться  по  полной. Сбоку, уткнувшись в окно, плакала темненькая такая, знаете, по последней моде выморенная анорексичка.
- Не стоят наши мужчины наших слез, - машинально проговорил мой голос.
  Дальше разговор потек по маслу, пролитому Аннушкой. Гад и пьяница муж - надо, надо бросить, - некуда, некуда идти - некуда, а надо - то ли брат, то ли кто ли с зоны скинулся и жизни не дает, в петлю загоняет. Жуткое предчувствие подкатило  к  сердцу  -   я вспомнила о ее погибших детях.    И я дождалась!
- И у меня вот недавно погибло двое деточек, утонули, лодка перевернулась…
  Я посмотрела на девушку - это она, та самая, - и потом на пассажиров. Если я сошла с ума и разговариваю сейчас сама с собой, на их лицах должен сквозить специфический интерес. Однако пассажиры держались в рамках приличий и не обращали на нас ровно никакого внимания.
  Я смяла разговор.  Я не утешала - меня бы кто утешил - и вышла на три остановки раньше обычного. Что это, что за странное дежа-вю? Если это та самая девушка, почему она не стареет? Что за странный фантом преследует и изливает мне почти слово в слово вековечное женское страдание, в сущности  ни в чем не изменившееся за многие годы и годы, ужас какой.
- Ужас какой, - воскликнула я, обнаружив… была у меня одна тайная лазейка на этом отрезке пути, его сокращавшая, так вот замуровали ее, сволочи, да еще забор такой красивый сделали, что ты, прямо деваться некуда.
- А как же, у нас все для людей! - оплакала я судьбу многострадального русского народа, - да чтоб вам всем пусто было!
Деваться некуда. Плюнула на забор, обозвала  его, повернула назад, сделала лишний крюк и дальше поплелась по дикой жаре к единственному человеку, который мог мне помочь, а это было непросто.
   Непросто было и добраться до этого человека, тернист и опасен к нему был путь. Мало того, что он жил в избушке на курьих ножках в каком-то овраге, окруженном помойками, где черт ногу сломит. В избушке на самом деле жил его сын – наркоша, а мой друг сбежал от него в землянку, и добраться до него мог только ниндзя. Сначала надо было проскользнуть мимо дома так, чтобы не заметил сынок, не вышел и не убил. Это с одной стороны. А с другой стороны тут же сидел огромный пес – волкодав и, хотя он был на цепи, его зубы в момент пробега лязгали в сантиметре от меня, и на волне его бешенства я скатывалась в землянку.
   Мерзость запустения царила в помоечном хламе. Земля просачивалась сквозь пол. Веник стоял около печки, но мало что значил. Милый друг имел юридическое образование, а может, не имел никакого. Но он всегда давал хорошие советы и никогда не ошибался. Если бы я следовала его советам, я была бы совсем другим человеком, однако с высоты своего  королевского  величия  я все делала наоборот и человеком не стала.
-  И ты что думаешь, - заорала я с порога, - у этого уркогана, которого притащила моя дщерь, прости господи, туберкулез чуть ли не в открытой форме, а она и так подцепила что-то венерическое.
-  Тихо, тихо, тихо, - тихо просил он меня.
-  И наезжают: «Ты давай, мол, овца, вали отсюда, старая кочерыжка, чертова  кочерга, шушера а то ведь сдадим тебя или закопаем».
-  Ну, а ты что хотела. А куда собрались сдавать?
-  Куда сдают, в психушку или еще куда, в дом престарелых, наверное!
-  Стареть тебе нескоро, подождут, ты погоди, ты проходи.
И охватывал уют непонятный и покой. На фанерном ящике, на старой газете лежала желтая, прокисшая, вонючая селедка, в рюмках стояла дешевая катанка. Это было рисковое дело - выпить такую катанку - но пилась она за милую душу.
-  Скажи, а почему, - обнаруживала я какое-то просветление, - почему я пью такую погань, о селедке вообще промолчу - и все нормально, а вот сподобилась посетить семейное торжество в шикарном ресторане с шикарным столом - и я траванулась и болела неделю.
-  А ты вспомни атмосферу этого вечера.
   Я вспомнила и все поняла.
-  А это имеет значение…
-  Охренительное. У меня ты никогда не отравишься.
-  Я не пью, ты же знаешь, - выговаривалась я после второй или третьей,  -  просто я скоро сдохну от их издевательств. Они открыто меня гнобят. Ты пустое место, ты отстой, ты слабое звено, тебя надо убирать.
-  Сейчас действительно главное - не оказаться слабым звеном.
-  А чего это я слабое звено?
-  У тебя нет мужа, тебе за  сорок лет, нет хорошей работы, нет денег,  нет  успешных  детей              и нет перспективы на все это.
- Но я все время в работе! В бешеных  гонках!
-  И не нужна никому. Ты - типичное слабое звено и пустое место.
-  И что нам, убогим, теперь? Не жить?
-  Хоть где-то, хоть как-то  надо  укреплять хотя бы одно из этих слабых звеньев.  Ты пойми.     Жизнь сейчас  -  это компьютер.  Если ты не соответствуешь его условиям, ты не проходишь            по параметрам и выпадаешь как слабое звено.
-  А если соответствую?
-  Пролезешь в компьютер и будешь жить.
-  Какой компьютер! Я не то, что в компьютер, я даже в забор сегодня не могла пролезть.
- Ты не смогла пролезть  в  забор? Этого не может быть.
-  Столько лазеек, столько потайных ходов было у меня,  - жалобно  подвыла  я,  - чтобы сокращать дорогу и обгонять трамваи. И последнюю сегодня замуровали, сволочи, злыдни!
- Ничего, привыкай. Бросай штурмовать заборы. Переходи на компьютеры.
-  Как я пролезу в него, если я его не знаю?
-  Молча. Ты? Пролезешь, - погладил по голове, - ты его взломаешь.
-  Зачем мне компьютер. Лучше я съем что-нибудь.
-  Еще хочешь, налить? Давай выпьем.
  Я  выпила, вспомнила про девушку в микрике и хотела про нее рассказать, но отвлеклась на телевизор, потому что после катанки - я же не пью - стала слышать оттуда всякие смешарики, например, вместо слов: «…на самом деле наследие самодержца…» я слышала «сами надели и само держится» или вместо «…предложенные санкции рассматривают как наличие…» слышалось «подложные акции обесценивают наличные» или не «мир и безопасность входят в приоритеты», а «в тиры без опаски входят авторитеты».
  И,  наконец,  рекламная  пауза. Эй, Тарас, неси матрас, свадьба у нас!  Все мужчины  рано или поздно спотыкаются на пьяных веселушках.  Тем более тогда его матрас еще не был пропитан кровью.
  Я уже собиралась уходить, когда он взглянул  в окно-амбразуру и сказал:
- Какой красивый закат, посмотри.
- О да. Чем поганее жизнь, тем красивей закат.
- Бросать тебе надо эту жизнь, если это не жизнь. Сейчас надо бросить все и уйти.
- Куда мне идти? Мне некуда идти.  Некуда  идти  и  некудв  бежать.
- Я бы прикрыл тебя у себя, но ты знаешь.
- Вот именно. Это легко сказать.
- Ты приходи завтра вечером, я похлопочу, отправлю тебя  да  хоть  на турбазу, а там будем смотреть, и чтобы никто не знал, где ты. Ничего, прорвемся.
-  Куда  прорвемся! Сил нет что-то менять, не могу больше…  Что мне предложат на  твоей турбазе? Упасть на дно и выпасть в осадок?
-  Дистанцироваться и стать вне зоны доступа. Нельзя с ними оставаться, это опасно. Что, ты говоришь, у них там, туберкулез и что-то венерическое, ой, бежать надо.  Некуда, а надо.  Подумай сама.  В конце-то концов. Зачем нам с тобой что-то венерическое?
  Такой был красивый закат - алый, жаркий, страшный. Очень  скоро я дистанцировалась за 300 км от города.  И  работенка досталась  вшивенькая, паршивенькая, абсолютно не престижная и совсем почти безденежная, -  уборщица,  короче, - но.  Я упала на дно вне зоны доступа и не знала, как вокруг меня, но без меня звенели и рушились слабые звенья. Моего друга зарубил топором его сынок - наркоша и сам почти сразу сдох от передоза. Мою дочь зарезал туберкулезник из тюряги и в тюрьму опять загремел и там сдох или сдохнет.
  Очистилась территория и сменился репертуар. Я заняла пустое место. Стараюсь соответствовать, укреплять свои слабые звенья. Пролезла – таки в компьютер. И даже не очень боюсь встретить снова свой фантом из проклятого дежа-вю. Подойду, скажу:
«Ах, ты…».

***

ПОЧЕМ ЗРЯ                из  серии  «ДЕТСКИЕ  АНЕКДОТЫ»

  Разгар дня. Очумевшее солнце сушит зелень деревьев; пропыленная листва стеклянно шуршит, и уже и тень не спасает от духоты. Вот почему нельзя отдыхать в парке; зато здесь очень даже можно тупо напиваться, терять ориентацию и исчезать в пространстве.
-  Все  простые,  а  я  золотая. Я все поставлю на свои места, - зло чеканит Лера, стоя посреди чахлой лужайки, - стану хозяйкой золотой и сразу всех смогу поставить по стойке «смирно».
- Сможешь, сможешь, - ласково поддакивает Стас, проходящий мимо, - всех  раскидаешь,  одна  нстанешься, - он не удерживается и подходит к Лере ближе.
-  Активно навораживаем богатство? И вроде не пьяная. Или вмазала  все-таки?
Стас присматривается к Лере.
- Да нет вроде. Красивая, стильная штучка.
- Я стильная штучка, - подхватывает Лера, - я штучный товар.
- Плохо ты знаешь законы коммерции, - Стас достает сигареты и закуривает, - штучный товар не предлагается и не рекламируется. Поэтому он автоматически стоит дорого.
- А я не предлагаюсь, - огрызается Лера, - я самооценку повышаю.
- Чего? Кончай ты эти тренинги, пока не свихнулась. Задуриваешь, орешь почем зря. Если ты…
- Я стою миллион долларов, - снова заводится Лера, - и цена моя возрастает с каждым днем. Скоро она достигнет заоблачных небес!
- Скоро это, наверное, ближе к пенсии? - вежливо интересуется Стас.
- Да хотя бы даже на пенсии. Вон Пугачиха! Чем я хуже.
- Пугачиха, - улыбается Стас и вдохновляется, глядя на Леру, -  тогда  можно  ты  изобразишь девочку по минимальной цене. Ведь если ты дорожаешь к старости, то твоя цена девочки максимально минимальна.
- Это даровая, что ли?
- А девочки у нас даровые? - ахает Стас.
- Девочки, которые дурочки, конечно, даровые. Даровые дурочки!
-  Как сбегутся на твою даровщинку, - Стас присаживается на какую-то арматуру, - вот он, парадоксов друг. Самые дорогие девочки даровые!  -  Он притягивает Леру к себе - но ведь это не ты? -  и отпускает ее в виду ее сопротивления.
- Нет.
- Ну  да,  я  понял,  ты  будущая  бизнес-леди.  Ударница  капиталистического  труда.
-  Мне по карману как раз только такие  дуры, -  вздыхая,  продолжает  Стас,  -  вот невезуха моя, то-то я смотрю,  и не видать их нигде,  а они поумнели все, дуры. Вот дуры, да?
- Что,  если  мне  нужны  деньги,  я  обязательно  дура?
-  Так,  сейчас  я  постигну  смысл… Да  деньги  не проблема, миллион наскребу как-нибудь, - успокаивает ее Стас, - нарисуем миллион, не переживай, хотя стой, погоди-ка. Это сколько ж всего надо перепробовать, испытать и перенести, чтобы с нуля набить себе цену в миллион!
-  Ну и что?  Чего зыришь? - не выдерживает его насмешливого взгляда  дурочка Лерочка.
- Парадокс на парадоксе, - прыскает смехом Стас.
- И при чем здесь я?!
-  Извини, нет, ты сама назвала эту цену, это я так, вообще, за жизнь… Какая вообще по жизни… конъюктура.
Но Лера вспоминает уже свое, заветное, и не слушает его.  Она отходит от ржущего Стаса, присаживается на бордюр и абстрагируется.
Стас тоже отвлекается, говоря по телефону, говорит, отключается и вновь подходит к Лере.
-  Ну ладно, пошли, а то я тут заприметил недалеко одного  тоже  потустороннего товарища,   лежит себе в ложбинке на травке, тихий, пока я здесь. Он точно тебя озолотит и, главное, повысит самооценку, - Стас смотрит на девушку, ждет еще пару минут,  -  ну ладно, я пошел,  -  и  уходит.
  Лера срывается с места и кидается вдогонку,  когда  он  уже  еле  виден в конце аллеи.

*

ШВАБРА НА МОГИЛЕ                из серии  «СЕРМЯЖНАЯ   ПРАВДА»

-  Заколки самой дешевой не подарит, - устало вздохнула грузная пожилая напарница, выслушав мои мечты и сентенции, и погнала тряпку в дальний угол автовокзала.
А я, молодая дура, с наглой наивностью смела подумать: «Не может быть, чтобы это было обо мне!»
 Господи, девчонки, даже не мечтайте! Это только в кино верят и мечтают, и мечты, конечно, сбываются, что вот сейчас ты, аки Золушка, начинаешь с уборщицы и преодолеваешь трудности, зато потом - потом будут и любовь, и семья, и дети. Потом! Надо только потерпеть, предпринять усилия, постараться не упустить свой дохлый шанс и показать себя, свою честность и добросовестное трудолюбие. Конечно!
  Конечно, все покажете, девки! За каждую попытку выбиться из грязи в князи стянут с вас трусы принцы на белых конях и позже сбросят балласт все в ту же грязь. Вы уже не подниметесь, вряд ли вы отмоетесь и останетесь дешевками по жизни. Можете не стараться честными быть, не с вашей рожей, да и родословная подгуляла. Принцы ведь не влюбляются, а процеживают невест на своих благородных компьютерах. Хоть бы кто подошел и сказал мне тогда: «Не будет ничего, кроме этого ведра с грязной водой, тряпки и швабры растреклятой». Я бы уже тогда начала мстить, а не мечтать попусту и ждать, когда сама стану грузной пожилой напарницей.
  Каждый день швабра и тряпка. Километры грязных полов. Каждый день надо все убирать, мыть и каждый день жрачку готовить и еще: собакам и свиньям - ведро одним, ведро другим, у скотины нет выходных. Ведра грязной воды, ведра жрачки. Каждый день, без конца, всю жизнь. И вот, наконец, и вдруг…
  Когда, наконец, и вдруг муж загремел то ли с инфарктом, то ли с инсультом, на другой день собака сдохла - самая вредная - от тоски, наверное. Двух других я спустила с цепи - бегайте, делайте, что хотите. Поросят раскидала кому попало - все берите, только отстаньте. Я не могу больше так! Я не хочу больше так!
  И стало вдруг пусто и тихо.
  Как я жила в этой звонкой пустоте, как, оказывается, можно жить! Я вообще не думала о жрачке! Как будто на курорте побывала или не знаю где! Прямо в космос слетала и потеряла счет времени в полете! Когда сообщили, что прошло уже две недели и муж возвращается из больницы, я даже заплакала!
  Хозяин вернулся меня убить. Где собаки, где свиньи - сама сука, сама свинья. Вместо свиньи зажарю, вместо собаки на цепь посажу.
И вот надо убивать, за нож хвататься по старой памяти, а сил-то нету уже. Все, нету!
Ударил  просто дорожной сумкой по голове. Да по моей очумелой башке лучше сразу топором - может, почувствую чего. Финиш - ни глубоко проникающих, ни тяжких телесных - кончился муженек.
- Это что, - говорю, - все, что ли? Отэтовался, бобик, кончил мух колотить?
- А я, ай, еще уй, ой, ну погоди, ох!
- Не задохнись, не сдохни раньше времени, триколор несчастный: красный нос, синяки под глазами и белых уха тоже два. Теперь тебе только таблетки пить и давление мерить.
А чем мне его еще утешить - по стенке размазать, что ли?
Эх, пролечу на швабре над его могилою, хоть перед смертью и не надышишься, зато посмеешься. А на моей могилке пусть поставят швабру вместо памятника. Пусть зароют где-нибудь на помойке, чтобы швабра не бросалась в глаза, и чтобы ни одна сволочь, ни одна сволочь не смогла найти и придти.
  Торчит швабра на помойке - кто поймет, что это я? Ни веночка, ни цветочка, словно не было меня. Даже тени не оставит - все сотрет мой дохлый шанс, хотя… все-таки…
        Две недели счастья. Как хорошо вспомнить.

*  МНЕ   ВСЕГДА   ХОРОШО                Из  серии « МЫ  ТАНЦУЕМ  И  ПОЕМ»

Я вынырнула на конец длинной очереди, одной из пяти очередей к кассам.
- Господи, что же я ее сразу-то не заняла, как зашла, - раздался мой глас вопиющего в пустыне.
  Стоять в потоке доверху груженых тележек мне, с унылой корзинкой  прожиточного минимума, ух как вредно для здоровья.  И началось.
-  Что ж вы так много жрете, други? -  попыталась я завязать душевный разговор с наполненным людьми пространством.
Меня просканировали взглядами - насквозь, без отражения. Поговорить было не с кем. А времени вагон. Пустого, отнятого у жизни времени.
Я оставила очередь - «Белая курточка, вы меня запомните? Я синяя курточка» - и решила еще раз прошвырнуться по магазину.
  Наша  жизнь  -  это  шикарный  супермаркет;  войдя  в  него,  можно  впасть  в  эйфорию  от  обилия  сверкающих  товаров.  Голова  кружится  от  предвкушения  счастья;  кажется,  оно  у  тебя  уже  в  кармане.  Только,  отрывая  блестящие  этикетки,  часто  обнаруживаешь  серую  пыль.  Или  серую  плесень.  Или  серую  дыру.  Но  что-то  не  совсем  то.
  А  по-настоящему  ценные  товары  как  были,  так  и  есть  недоступны.  И это не смогу купить. И это. Боже мой, я еще помню, как это вкусно! Неужели я никогда не смогу это купить?
  Не просто грустная, а сильно огорченная я вернулась к кассам и, конечно, не обнаружила «своей» белой курточки.
-  А где тут белая курточка? Была  -  заметался вновь мой противный голос.
-  Была да сплыла. Стоять надо было, а не шляться.
-  Как же так, погодите. Может, это не моя очередь?
Примерно и приблизительно это была все-таки именно моя очередь.
-  Люди, но кто-то же меня помнит, меня трудно забыть. Я еще сказала: «Белая курточка, я синяя курточка», - с тоскою вспомнила я.
-  А вы станьте и стойте. Мы все стоим. Мы все курточки.
-  У меня всего ничего, а у вас вон сколько, - жалобно подвыла я. Безответно.
В хвосте теперь уже нескончаемой очереди я немного сошла с ума - ненадолго, на полчаса стояния, - и представили себе, что я - телезвезда - «тогда бы меня сразу все узнали» - да что там, владелица телеканала. Миллионерша, вдохновительница умов, стоящая для прикола среди несчастных представителей человечества, загнанных в жуткие предпраздничные очереди.

Мой телеканал назывался бы « МАРУХА » и посвящался бы себе, любимой.  В бегущей строке каждое утро бежали бы одни и те же слова.
Маруха празднует юбилей: «10 лет принятия решения строить теплицу».
Такой, знаете, непритязательный, нескончаемый сериал.
«Маруха застеклила одно окно, на оставшиеся не хватает денег».
«Маруха потеряла корову  и теперь пишет роман «ПОТЕРЯННОЕ  СТАДО».
«Корова  Марухи пока не нашлась, теплица не построена, окна не вставлены. Роман  «ПОТЕРЯННОЕ  СТАДО» вышел в двух экземплярах».
Можно на Рождество: «Лосось и сыр «Рокфор» пребывают в неведении о новом кулинарном шоу «МАРУХА - СТРЯПУХА». Победителем остается все тот же «Ролтон» под самым дешевым майонезом, вредность которого уступает вредности только самой Марухи».
Снова по кругу: «Корова, теплица, окна…»
  Тянуть  канал  «МАРУХА»  легко,  надо  только  помнить,  что  этим  миром  правят  не  деньги,  а  дебилизм.  Что  больше  на  мозги  капает,  то  люди  и  помнят.
  Итак,  продолжаем  капать. «Роман «ПОТЕРЯННЫЙ ТАБУН» - бестселлер года.  Даром отдается     в пустые  руки».
Можно еще на 8 марта: «Маруха предъявила иск «Модному приговору. Она утверждает, что одежда с элитной помойки и секонд-хенда «ну точно такая же, как из магазина, прямо никакой разницы!».
Корова, теплица, окна, котята, сломанный пульт, развод, щенки, инфляция.
Можно рискнуть: «Маруха желает чувствовать себя королевой Англии по степени внимания к своей особе. Смотрите, она лучше всех королев подмывает свою задницу!»
И по новой: «Корова еще не нашлась, но Маруха еще не сдохла. А могла бы!»
И рефрен такой веселенький: «Спонсор, спонсор, я Маруха, я чернуха, я непруха, вот такая вот житуха и кликуха вот такая».
Я почти напевала, подойдя к кассе, и тут:
- С вас шестьсот пятьдесят восемь рублей двадцать копеек.
- Сколько? Не может быть. У меня ровно шестьсот пятьдесят, и мне должно хватить. Я все подсчитала. Смотрите, - я вытащила смятый список и стала перебирать свой товар, - я уж наизусть все знаю. Я с закрытыми глазами покупаю одно и то же и укладываюсь в свои кровные. Вы где-то ошиблись. Вот этот кефир сколько стоит?
- Пятьдесят три рубля.
- Сколько?! Да вы что, он же вот стоил сорок семь рулей, даже сорок шесть. В соседнем магазине он стоит сорок шесть.
- Так вы и гуляйте в соседский магазин.
- Ответ неправильный. Вы должны сказать: «Зато у нас вкуснее».
Публика теряла чувство юмора прямо на глазах.
- Погодите, я сейчас докажу вам.
Смертельный номер, мой звездный час. Я кинула оторопевшую очередь на детонатор ненависти и ускакала в молочный отдел с пакетом кефира в руках.
-  Я докажу вам. Где ты, ценничек? Как много бумажек всяких, а что надо, не найдешь. Сейчас я вам устрою контрольную проверку! Ага, вот вроде бы старый ценник, а вот новый. Ничего себе, наценочка к празднику! Празднуйте, люди! Так, пятьдесят три рубля минус сорок семь пятьдесят - это будет кошмар.  Почти шесть рублей, целых шесть рублей!  И что я, теперь только этот дурацкий йогурт могу взять? Или вот этот? Так, черникой, с брусникой, с клубникой, с земляникой. Так, еще раз, с черникой, а это что?  С проросшими зернами, с проросшими зернами, с клубникой…
  Когда я прискакала назад с йогуртом в руках - ох, повторно возвращаться вдвойне плохая примета! - очередь штурмовала кассу, а меня готовилась линчевать.
- Имею право! Я докажу вам. Этот йогурт сколько стоит?
- Двадцать восемь.
- А в соседнем магазине двадцать семь.
-  Ой, берите уже! - стонала очередь.
-  Подождите, может, я заменю кефир на йогурт, - доложила я ей, - вынуждена заменить свой любимый кефир на дурацкий йогурт с земляникой, ити ее мать.
- Ключ! - крикнула касса.
-  Нет, стоп. Я попрошу вас. - И зависла страшная пауза. -  Я  обожаю  кефир,  а  тут  какой-то  йогурт.  С  земляникой.  С земляникой, а с заманихой нету? А с ползунихой?
  Сладкая парочка - мрачный мужчина из очереди и охранник с другой стороны – выдвинулись      и направились ко мне.
- Ай, ладно, все, я беру. Беру йогурт! - прикрикнула я на ревущую толпу и помахала ей пакетиком, - Спасибочки всем. Дай бог вам всем … здоровьица!
Дрожащие пальцы кассирши торопливо отсчитывали мелочь.
- Оставьте себе, сегодня гуляю, - интимно хохотнула я. - Ай, ну да ладно, давайте сгодится на черный день. Какой, говорите, день черный? День, когда я к вам приду? Приду, а как же мне без вас, а вам без меня. Ждите.
И уходя: - Заказывайте заманиху!
  А  теперь  главное  -  бежать,  бежать…
«Терпение - девиз несчастных» - это не наш лозунг.
Сделай  это: чтобы всем стало так же хорошо, как тебе плохо. Или наоборот.
  И будет тебе счастье.  Но главное  теперь  -  бежать,  бежать… прижимая  к  себе  пакетик  с  йогуртом  -  главный  трофей  сегодняшнего  дня,  не  включенный  в  корзинку  прожиточного  минимума.
*****