de omnibus dubitandum 105. 70

ЧАСТЬ СТО ПЯТАЯ (1884-1886)

  Глава 105.70.  ГРЕХОМ СМЕРДИТ ТАКАЯ ЛЮБОВЬ…

    Наденька прошла по полутемному коридору, где, как и всюду в горницах Тистровых, все было пропитано специфическим запахом домовитости, свойственным каждому старокупеческому дому, и, приоткрыв низенькую дверцу в конце коридора, вошла в горницу Христины Тистровой, своей двоюродной сестры.
   
    То была совсем необычная горница, напоминающая скорее светелку старых времен или келью монашенки. Огромный киот с многочисленными образами помещался в углу. Две лампады горели перед ними. Подле киота находился темный аналой с ковриком перед ним, с тяжелой книгой-фолиантом Четьи Минеи с раскрытой страницей. В противоположном углу стоял стол, простой, дубовый стол, с разложенными на нем книгами духовного содержания... По большей части то были Жития преподобных и святых мучеников. Тут же находилась за темными ширмами узкая по-спартански кровать и примитивный рукомойник. Отсутствие хотя бы какого-нибудь удобства в виде дивана, кресел, мягкой мебели вообще и зеркала поражало глаз. Каждый раз, когда Наденька входила в келейку Христины, ее охватывало одно и то же чувство какого-то непонятного ей самой мистического страха.
   
    И сейчас робко, на цыпочках, приблизилась она к постели двоюродной сестры и заглянула за ширму.

    Христина Тистрова лежала в постели с ледяным пузырем на голове. Ее худое, изжелта-бледное лицо не имело ничего юного, несмотря на то, что обладательница его была всего на год, на два старше Наденьки. Черные, суровые, слишком прямо смотревшие глаза, глаза без жизни и блеска, дополняли это впечатление. Сухое, аскетическое, маленькое личико было лицом молодой старушки. Широкая белая рубашка с высоким глухим мужским воротом облегала худое тело девушки, изнуренное постом и молитвою.
   
    Из четырех детей Тистровых (старшие братья были женаты и жили своими домами) Христина была наиболее неудавшейся и наиболее любимой, как это всегда бывает в таких случаях, в семье. Она с детства страдала эпилепсией на почве мистической религиозности. Она постоянно стремилась к подвигу монашества, вымолила у родителей позволение поступить к восемнадцати годам в обитель, но постоянно повторяющиеся припадки тормозили отъезд девушки из родительского дома. Была и еще одна особенность у восемнадцатилетней Христины: она считалась прозорливицей, что, впрочем, самым тщательным образом, скрывалось от чужих, ее близкими родственниками. Стоило только сильно взволноваться девушке и ощутить в себе приближение мучительного припадка, как она начинала говорить, как ясновидящая, пугая и волнуя окружающих ее людей.
 
    Наденька Крупская знала эту особенность двоюродной сестры и вся загоралась жгучим любопытством при мысли о возможности остаться когда-либо наедине с нею. Но до сих пор не представлялось как-то удобного случая. Их никогда не оставляли вдвоем с Тиной. Нынче же сама судьба, казалось, помогала ей. Уже уходя из гостиной от тетки и матери, Наденька мельком подумала об этом. Сейчас же в комнате Тины эта мысль снова мелькнули у нее.
   
    - Здравствуй, сестрица, - проговорила она бодрым, особенно звонким голосом, как бы желая заглушить этою непринужденностью тот мистический страх, который внушала ей личность ясновидящей, и она прикоснулась двумя пальцами к лежавшей поверх одеяла худой, костлявой руке. Христина не пошевельнулась. Только большие, тусклые черные глаза пронзительно зорко уставились на вошедшую. Но вот разомкнулись ее сухие бледно-голубые губы, и она глухо проговорила что-то вроде:
   
    - Здравствуй, сестра, что, все беса тешишь? - скорее угадала, нежели расслышала ее сухой шепот Наденька.
   
    Гостья смутилась.
   
    - Я тебя не понимаю... - прошептала она.
   
    - Беса... Дьявола... говорю, тешишь, врага рода человеческого... - скоро-скоро, теперь словно бисером, посыпала словами Христина.

    - Откуда пришла? Что делала? Соблазнительница Вавилонская... блудница... чего алчешь? Куда грядешь? Одумайся... очнись... пока не поздно... Господь милостив. Он простит... Он тебя за молодость простит. "Аще не будете, как дети, не внидете в царствие небесное..." - шептала она все быстрее и быстрее, так что Наденька едва могла разобрать теперь отдельные слова.
   
    Теперь она вся дрожала. Зубы ее стучали, а глаза уж не могли оторваться от гипнотизирующего взгляда Христины... Но вот она сделала невероятное усилие над собою и, твердо глядя в лицо больной, произнесла едва не выкрикивая в голос:
   
    - Но я же люблю! Его! Пойми. Какой же тут блуд?
   
    Вероятно, слова ее дошли до сознания больной... Черные, тусклые, похожие на две темные впадины, глаза Тистровой вдруг широко раскрылись...
   
    Она неожиданно легко поднялась и села на постели среди своих подушек, прямая, костлявая, жуткая, с пергаментным лицом мумии.
   
    - Нечисто... Нечисто... Грехом смердит такая любовь... Вся грехом смердит... На блуд, на срам, на позор толкает. Беги ее, пока не поздно!.. Огради ее Спасом-Христом... Его люби... А все прочее тлен, блуд и проклятье... Пляски бесовские вижу, блудниц оголенных... Кружение дьявольское... Радость Сатаны... Ликование князя тьмы... Плачь иерихонский жен праведных... Свят! Свят! Свят!
   
    Теперь она вся переменилась. Черные, до сих пор пустые впадины ее глаз засверкали и загорелись, как уголья. Лицо перекосило судорогой, пена выступила на посиневших губах. Она была страшна в эти минуты. Наденька с ужасом отпрянула к двери и выскочила за порог кельи, не помня себя, вся обливаясь холодным потом. В тот же миг Христина со стоном повалилась на подушки и забилась в обычном припадке эпилепсии.

* * *

    А в это самое время в кабинете самого завязывалась между хозяином дома и его гостьей беседа совсем иного рода.
   
    Невольно смущаясь, Елизавета Васильевна изложила внимательно слушавшему ее брату свою просьбу. Александр Васильевич Тистров, высокий, худощавый, костистый мужчина с седою, лопатою, бородою, с суровым из-под нависших бровей взглядом черных и тусклых, как и у дочери, глаз, только покрякивал во время речи сестры, вертя в руках костяную разрезалку.
   
    - Так... так... Вот оно что: деньги, говоришь, нужны, - произнес он, лишь только кончила говорить Крупская. - Так, так, а много ли нужно-то, Лизанька?
   
    - Нужно тысячи три... четыре... - с внезапно вспыхнувшей надеждой в сердце произнесла та.
   
    - Так. Так. А на что нужно-то?
   
    - Как на что? На все нужно... Сейчас ведь мне жалованья не платят. Летний сезон... А расход тот же. Наденька вот гимназию в этом году кончила, одеть, обуть ее надо, - с горячностью бросала Елизавета Васильевна.
   
    - Причина уважительная, нечего сказать, - усмехнулся Тистров, - а отцовы деньги куда же ты спустила, Лизанька? Сначала на Константина покойного, теперь на хахаля, так что ли? - тонко прищурился он на сестру.
   
    Крупская вспыхнула.
   
    - Александр, не издевайся!.. Есть у тебя деньги, давай. Нет, не мучь зря, откажи... Но личностей прошу не задевать. Никого не касается то, на что пошла отцовская часть. Тем более что это были гроши, о которых и говорить-то стыдно.
   
    - Стыдно, не стыдно, а денежки были дадены. И сама была виновата, что не больше их выпало на долю твою. Не сбеги ты в ту пору с твоим муженьком, да не обвенчайся с ним тайком, все бы иначе вышло. А тут пеняй на себя...
   
    - Что же ты мне нотации читать, что ли, вздумал! - бледнея от негодования, произнесла женщина. - Говори прямо, дашь ты мне денег под вексель на три года или не дашь?
   
    В волнении она схватила с письменного стола какую-то бумажку и лихорадочно мяла ее пальцами...
   
    Тистров откинул голову на спинку кресла и в упор, не моргая, глядел, молча в лицо сестры.
   
    Так прошло с добрую минуту времени. Наконец он отвел глаза и, чуть усмехнувшись, проговорил:
   
    - Нет, Лизанька, денег я тебе не дам, не надейся. И не потому не дам, что нет их у меня. Три тысячи во всякое время при моем обороте наскрести, конечно, можно... Что и говорить! А потому не дам, что не впрок они пойдут, все едино. На тряпки, на вертихвостничество перед молодцами, котами разными, проходимцами-разночинцами. На прельщение блудное. Смотрю я на тебя и дивлюсь. Под сорок тебе лет... Годы, слава тебе, Господи, не молодые, а в голове-то что! Тьфу! Труха! Пустота одна.
   
    - Не твое дело, Александр. Еще раз спрашиваю тебя, дашь ли ты мне денег, или не дашь?
   
    Голос женщины дрогнул волнением.
   
    Тистров отвел глаза к окну, за которым сияло лазурное уже летнее небо, и проговорил раздельно, отчеканивая каждое слово.
   
    - Успокойся, матушка. Денег тебе я не дам и всяким твоим мерзким делам я не потатчик.
   
    Вне себя, вся дрожа мелкою дрожью, Крупская почти выбежала из кабинета брата, механически сжимая в пальцах бумажку. За порогом она остановилась. Поправила съехавшую набок шляпку и крикнула Надежде ехать домой. Только в экипаже она почувствовала какой-то посторонний предмет, зажатый в ладони. Разжала руку и увидела бумажку, нечаянно захваченную ею с письменного стола брата. То была обыкновенная деловая записка с подписью Тистрова на имя одного из его приказчиков. Елизавета Васильевна машинально пробежала ее и так же машинально сунула в свою ручную сумочку.
   
    В это время не менее ее самой взволнованная Наденька рассказывала матери о припадке Христины и о ее зловещих предсказаниях.