Азбука жизни Глава 9 Часть 126 Мы можем что-то изм

Глава 9.126. Мы можем что-то изменить в России?

Лёгкий стук в дверь, и на пороге появляется Надежда. В её глазах — не утренняя сонливость, а ясная, тревожная собранность.

— Спасибо, подружка, что успела уже к утру нам с Мариной сделать расчёты.
— Надежда, а почему так рано встала? — спрашиваю я, хотя по её напряжённым плечам уже догадываюсь: сон здесь ни при чём.

— Тебя не проведёшь, Виктория, — слабая улыбка скользит по её лицу и тает. Она садится напротив, плотно сжимая руки на коленях. — Объяснить можешь: когда наведут порядок на Украине… мы можем что-то изменить в России? Ты привыкла ко всей этой беспредельности, а я не могу. Не могу смотреть на эти дебильные рекламы, на музыкальные проекты с одними и теми же убогими лицами. Это же издевательство.

Её слова падают в тишину комнаты, чёткие и острые, как осколки. Она права. В её тоне нет истерики, только усталое, выжженное отчаяние, которое страшнее любого крика.

— Я, Надежда, желая вчера посмотреть военные события, так же, как и ты, пришла в ужас, — тихо отвечаю я. — От этой дебильной рекламы на фоне того, как наши ребята гибнут на Украине. Они специально подбирают для рекламы идиотов. Как и для музыкальных проектов. Это не случайность. Это осознанное издевательство. Унижение русских — в России же. Чтобы мы сами себя начали презирать. Чтобы забыли, что можем быть другими.

— Но и в Европе сегодня происходит то же самое, — возражает она, но в её голосе уже нет уверенности. — Если русских студентов преследуют…

— Где ты в Европе нашла русских студентов? — спрашиваю я беззлобно, но жёстко. — Если столкнуться с реальностью… Вот в России — да. Вот где действительно преследуют. В школах — настоящих отличников просто глушат. Травят. Не дают подняться. Потому что умный, талантливый, самостоятельный — им опасен. Он — живое доказательство, что можно быть иным.

Надежда замирает. В её широко раскрытых глазах медленно проступает ужас — не от моих слов, а от понимания, которое за ними.

— Понятно… — шепчет она. — Они засели в наших институтах и университетах, промывая уже тридцать лет мозги студентам. Взялись и за школы? Ужас!

Последнее слово звучит не как эмоция, а как приговор. Констатация того кошмара, который мы все видим, но от которого стараемся отводить глаза, потому что он слишком огромен, слишком въевся в ткань обыденности.

Надежда медленно поднимается. Выглядит вдруг уставшей до предела, будто этот короткий разговор отнял у неё последние силы.
— Я пошла досыпать, — говорит она глухо. — А ты будешь работать?

Я смотрю ей вслед и понимаю, что ответа на её главный вопрос — «можем ли мы что-то изменить» — у меня нет. Есть только ярость. Есть только это стойкое, неистребимое чувство, что сдаваться нельзя. Даже когда всё вокруг говорит, что ты бессилен.

— После твоего признания мне уже не уснуть, — тихо говорю я в пустоту уже закрывшейся двери.

И это правда. Сон отступил. Осталась только эта тяжёлая, трезвая ясность и один-единственный вопрос, висящий в предрассветной тишине: что, если «изменить» — это не про глобальные реформы? Что, если это про то, чтобы просто не сломаться самому? Не начать думать, как они. Не начать принимать это за норму. Может быть, в этом и есть наше самое первое, самое тихое, самое отчаянное сопротивление.