Пашка на Нерли

Да. Нет. Может быть.

А теперь слитно: данетможетбыть.

Жил-был на белом свете фальшивомонетчик по прозвищу Данетможетбыть. И была у него страсть – охотиться на бабочек. Пернатых бабочек и лохматых бабочек, золотых, как цехины и изменчивых, как закаты в Татрах. У фальшивомонетчика, понятное дело, было не только прозвище, но и фамилия. И фамилия его была – если хорошенько напрячься, вспомнить, если заглянуть под шоры вечности – фамилия его была Подбоков. А имя, конечно, Сан Саныч.

Однажды Подбоков поймал бабочку вероятной красоты.

— Вероятная красота? – спрашивал Подбоков, заискивая и трепеща.

— Вероятная, — отвечал ему басом-профундо регент храма Всех бабочек первоапостольских Кожемяк Никита.

И вот однажды. Одна ж ты. Од на ж ты.

— Отрок Павел, ты плетешь редкостную ерунду, но слушаешь тебя с упоением. Ботало на шее у козы Нюси, когда она отправляется в ночное петь дуэтом с кузнечиками и искать сон-траву, меньше брякает, чем твой язык.

Шестнадцатилетний отрок Павел потупился, потянул с силой воздух и засосал кисло-сладкую травинку.

— Ну-ну, не тушуйся отрок, поменьше болтай, побольше думай… По-бо… Мда, какая-то неуклюжесть в теле и пупырчатость мыслей у меня с самой заутрени.

Отец Владимир прочистил легкие, закрутил вихры на голове отрока Павла в косичку-метелочку, потянул, подергал, поднял очи к царю Давиду и запел:
«Взбранной Воеводе победительная…»

Да и ушел в храм.

Отрок Павел прижался спиной к бело-прохладной кладке и шепнул августу на ушко:
«По – кро – ва. Крова – вам. И нам. И последние будут первыми».

И вот в этот-то благоуханный момент на камень опустилась бабочка. Сложила крылья и согнула усики.

Паша воззрился на нее и пробасил: «Кто ты?»

Бабочка промолчала.

Паша потянулся рукой, но отвел руку. Страшно. Крылышки белые, а ветер-то усиливается. Сдует?

Бабочка дремала. Август шелестел иван-чаем и дурашливо хлопал пшеничными ресницами. Август был похож на большую прихожую, где места хватает всем — и званым и избранным. А кем была бабочка – звонкой или пристальной? Саня покатился с холма, да прямо в Нерль. И уж посмотрел на Пашу сонно. Уж, ужонок, только из пеленок. Уж, ужоныш, кыш.

Павел переплыл Нерль, прямо как был, в одежде. И разлегся на берегу, раскинул руки. Слышал сквозь дремоту ворчание шмеля и тихий перезвон к всенощной, и как облака жаловались ветру, мол, зачем ты несешь нас, сдуваешь, если нам здесь так беспечно, да и сытно, хоть мы и пряники не едим. А потом прибежала Жучка Патрикеевна и засунула холодный нос Пашке подмышку. Отрок заворочался во сне, закрутился спросонья. А Патрикеевна села рядышком и произнесла нечеловеческим голосом: «Ботало-мотало, кыш перемотало…»

И снилось Пашке, будто все сердца в мире обернулись бабочками, и порхали всю ночь до рассвета, когда настала пора возвращаться домой.

Все проспал: и обед, и ужин, и ловлю ужей после всеночной, и жалобу козодоя в дальней роще.

А когда переплыл речку и подошел к Светлой, то вновь увидел бабочку. Она сидела там же, только усики разогнула, и легко помахивала крылышками.

— Выспалась? – спросил Павел.

Бабочка улыбнулась.

— Так ты говорить не умеешь? — Пашка округлил глаза, всплеснул руками, как матушка, которая смеется и удивляется неразумному дитю своему. Не удержался, прыснул.

Молчала бабочка.

А если бы могла говорить, что бы сказала?

Я прилетела из дальней дали, из тех мест, где даль невесома и умещается в двух горстях.

Я выучила азбуку пространства и алфавит обмана и перестала понимать, где правда, а где вымысел.

Я ускользнула от юноши с сачком, но подарила ему бледное пламя своих нерукотворных крыльев.

Я видела, как тает огонь и горит лед, взмывала под горные пики, на каждом из которых пировали молчаливые тролли, зимними ночами я утешала бездомного Рафтери и благословляла бокал с шампанским, которое пил Фет за полчаса до ясности, я опускалась на всесокрушающую спину Моби Дика и порхала над спящим Шергиным, я бледнела от стыда, когда оплакивала навсегда мертвого Иуду и пылала жаром, когда рвалась в бой с непокорным Брюсом, и вот, пройдя миллионы испытаний и тысячи световых лет забвения, я стала тем, кем я стала – слабой и всесильной, как апрельский ландыш, согретый твоим дыханием.

Я не находила покоя ни днем, ни ночью, пока не прилетела сюда, мой Павел.
Я греюсь, я согрета, я горяча, и белоснежное сердце во мне, и я становлюсь белоснежной кладкой, Павел.

Я знаю, что этот дом будет стоять вечно: четыре столпа и купол, в котором живут тысячи моих сестер, они оплачут меня и отпоют меня, и укроют меня чистым скоморошьим саваном, и поставят меня перед Тем, кто Светло просветит Светлую душу мою.

Я — октябрьская пчела, Павел, но не плачь обо мне, улыбнись, загадай желание, погладь мои крылья, пока я совсем не исчезла. Скажи, что любишь меня.
- Ты любишь меня, Паша?

***

— А незваная стоит над царевной и ворчит: «На пиру я не была, но подарок принесла: На шестнадцатом году повстречаешь ты бе…» Тьфу! Вот же дурак я.
Отец Владимир пригорюнился. Паша улыбнулся.

— Получше тебе? – спросил отец Владимир, поднося к губам больного чашку с калиновым морсом.

— Ага.

— Ну, коли «ага», так дам тебе пирога. Да что же такое, — опять расстроился священник. — Ну, точно блохи слова, так и скачут без смысла и порядка. Василия Андреича вот вспомнил, а к чему?

— Отче…

— Ай?

— А бабочки плакать умеют?

Отец Владимир задумался.

— Ведь им больно, наверное, когда их на иглу-то накалывают. Как их… Этно.. энто молоки.

— А также лепидоптеристы или аурелиане, — пробормотал священник.

— У меня была одна знакомая бабочка.

— Бабочки долго не живут. Ты бы говорил поменьше, температура снова…

— Эта – старожил, — перебил Паша. — Чего она только не видела.

— Любознательная, значит.

Помолчали.

— Отче!

— Ой?

А давай выйдем на волю!?

Отец Владимир с сомнением покачал головой, потом решился, взял лёгкого после болезни Сашку на руки и вынес на крылечко. Сели на скамью.

Сидели долго, уже и солнце закатилось под березовый бочок. Мерцал купол, резвились кузнечики, печалился козодой.

— Отче?

— Угу.

— А если бы ты был бабочкой, что бы делал?

— Молился.

— Вот и я тоже.

— Ну, спать пора. Давай-ка я тебя…

— Не. Я сам.

Отец Владимир строго посмотрел на юношу, кивнул, да и пошел к себе:
«Яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои…»

Когда голос священника стал почти не слышен, Павел спросил вполголоса:

— Слышишь меня?

На лавку прыгнул лягушонок.

Церковь потянулась апсидами, расправила столпы, да и взлетела.

Да все на восток, а потом на запад, а после на север, да опять на юг.

И прямо в центр, к Пашке на ладошку.

И засмеялась.

***

P.S. Бывший фальшивомонетчик Подбоков Сан Саныч теперь служит в церкви Всех бабочек Первоапостольских, что на Бежевом Лугу. Бабочек более не ловит, а вспоминает Григория Сковороду с его: «ловил меня мир – не поймал». Только переиначил и говорит так: «Ловил я бабочек, а оказалось, что бабочки ловили меня». С тем и живёт.