Раздрай

Алексей Гиршович

РАЗДРАЙ

Повесть


Иерусалим

2021
 

Alexey Girshovich

The Discord (Razdray)




Редактор/корректор: Владимир Френкель

Макет и верстка: Евгений Минин


ISBN

@ Алексей Гиршович, текст, 2021

@ Сергей Иванов, обложка, 2021

@ Изд-во Evgarm, подготовка к печати, 2021


Отпечатано в типографии «Ной» (Иерусалим)







Предисловие

Перед нами повесть (или все же рассказ?), где основное действие происходит в тю-ремной камере. Собственно, именно действия там и нет, а есть диалог, разговор двух за-ключенных – Арсения и Шломо, делящих одну камеру. Еще точнее – главный герой (Ар-сений) скорее делится с нами своими внутренними монологами, а Шломо отвечает на его вопросы своими монологами, почти лекциями, довольно обширными. А в промежутках этого общения перед нами проходят картины-воспоминания главного героя, пунктиром обозначающие его жизнь до израильской тюрьмы.
А о чем же говорят собеседники? О вере, об иудаизме и христианстве (вот нашли вре-мя и место!). Арсений – христианин, усомнившийся в своей вере, вернее, не знающий, верует ли он еще в то, во что верил раньше. Поэтому в душе его – раздрай, сомнение, неуют. Шломо – верующий еврей, но кое-что знающий о христианстве. Надо полагать, им есть о чем поговорить.
Итак, герои обозначены, включен прожектор, освещающий то тюремную камеру, то эпизоды жизни героя, и вперед, читатель, тебе тоже будет о чем подумать, поразмышлять.
Тем не менее, никак не предваряя размышления и мнение читателя, хотелось бы сде-лать несколько предварительных замечаний.
Главный герой – далеко не ангел, в этом можно убедиться даже на нескольких эпизо-дах его жизни. Но и жизнь вокруг него была с детства отравлена атмосферой произвола, прежде всего – советской власти, готовой растоптать жизнь и достоинство своих граждан. Но и эти люди – не ангелы, их бездуховность и агрессия – и причина, и следствие ненор-мальности их жизни. Поэтому понятен тот порыв, который всю сознательную жизнь ге-роя его сопровождал: найти новую, достойную жизнь, найти своего Бога, с которым мож-но беседовать, вести диалог. Но каждый раз герой срывается, и раздрай в его душе – не только от сомнений в своей прежней вере. Нет, этот раздрай, разлад он носит в своей ду-ше с самого рождения: вера и неверие, свобода и произвол (ведь это не одно и то же), справедливость и милосердие, милость и осуждение...
Всё это есть в душе героя, и разлад его с самим собой не преодолен, и нам не дают от-вета, будет ли он преодолен. Это должен сделать сам герой, и только ему – решать.
Но и его собеседник вовсе не является резонером, знающим правильные ответы на все вопросы. Хотя Шломо и может представиться таким, когда читает свои «лекции». Но не стоит обольщаться. Прежде всего – может показаться, что он «всё знает», но на самом де-ле его знания о христианстве (и даже об иудаизме) отрывочны, неполны и более всего напоминают испорченный телефон. По крайней мере, Шломо – последний, кого можно пригласить в качестве эксперта по богословию и истории христианства. Но главное даже не это. Читатель сам увидит, что когда Шломо начинает говорить не о своих знаниях, а о своей жизни, то оказывается, что и у него смятение в его душе, свой раздрай.
Потому что вера – это не сумма «убеждений» или правил, поскольку и то, и другое могут быть следствием веры, но не ее причиной. Вера – дар Божий, а принимаем и сохра-няем мы этот дар или нет – зависит от нашей души и нашей жизни.
Вот почему в этой повести нет ответа, нет верного способа покончить с раздраем, об-рести мир в душе. Каждый из нас должен найти этот путь сам.

Владимир Френкель      





Мальчик подходит к раввину.
– Ребе, скажи мне, в чем смысл жизни?
– Ой, мальчик, такой хороший вопрос! Неужели ты его хочешь испортить ответом?



Глава I. Шломо и письмо

Я лежал с открытыми глазами. Не спалось. Два вентилятора на предельных оборотах гоняли по камере влажную духоту. Ни ветерка в решетку окна, ни прохлады эта тюремная ночь не сулила.
По периметру проехал патрульный джип, и лагерные собаки, кидаясь на сетку забора, залились истошным лаем вслед удаляющейся мигалке.
На нижних нарах музыкально захрапел сосед по двухместному «иксу», и я окончательно по-нял, что под эту симфонию уснуть не получится.
Протянув руку, я щелкнул выключателем ночного светильника над головой, сел на нарах, пристроил повыше подушку за спиной, надел очки и открыл на закладке Тору. «Не мсти и не храни злобы на сынов народа твоего, и люби ближнего своего, как самого се-бя…» – прочел я из недельной главы на иврите, а потом – русский перевод на соседней странице.
Прочел, опустил книгу на колени и задумался. Ни для кого не секрет, что идея «воз-люби ближнего, как самого себя» совершенно нежизнеспособна. Человек не способен на такой подвиг. Нет такой силы, чтобы вынудить человека полюбить ближнего так, как он любит самого себя. А как же тогда Иисус Христос?..
С тех пор, как я начал изучать Тору, Пророков и Писания здесь, в израильской тюрь-ме, под руководством раввина, я вновь и вновь задаюсь вопросом: почему же евреи не приняли его мессианства тогда и не почитают его даже за пророка до сего дня, вот уж бо-лее двух тысяч лет?
Когда и почему я усомнился в том, что Иисус – Бог? Ведь православная вера долгие годы была моей главной опорой, когда рушилась вся жизнь и гибельный экстрим рвал душу на мелкие кусочки. Все началось, наверное, с той поры, когда я стал задавать вопро-сы, когда принятое на веру перестало удовлетворять и захотелось больше узнать об Иису-се, о первых христианах, с чего все началось. С этими вопросами я обращался в первую очередь к священникам. Их ответы всегда сводились к одному: «Ты читай внимательно Евангелия, и тебе всё откроется со временем». Но чем больше я вчитывался в них, тем больше возникало вопросов и недоумений. В самых сокровенных местах Евангелия разум дает осечку. «В таких случаях следует вполне удовлетворяться верой», – говорили мне наиправовернейшие христиане.
Я верю в Бога. Я помню тот момент, когда твердо решил раз и навсегда объяснить се-бе, почему я верую в  Господа Иисуса Христа, ибо зашаталась моя вера…
Спина взопрела от пропитанной потом подушки. Я перевернул мокрую сторону к стене и спустился хлебнуть воды.
Проснулся сосед. Он нащупал на табуретке сигареты, клацнул зажигалкой и после первой затяжки зашелся в диком кашле.
– Бросай ты эту заразу. Так скоро все легкие выплюнешь, – сочувственным тоном ска-зал я, доставая из шкафчика свои тетрадки и дневники, которые я вел в поисках «своего» Христа.
– Кто бы говорил… – он поправил на голове большую вязаную ермолку, которую не снимал, даже ложась спать, и с трудом усадил на нарах свое грузное тело.
Мы ладили. За несколько месяцев, проведенных вдвоем в тесном «иксе», научились понимать друг друга с полуслова. И, конечно, немало узнали историй о каждом.
Шломо прекрасно говорил по-русски. Лет сорок назад  он с родителями уехал из СССР в Америку. Там он учился в религиозной школе, потом в ешиве. Родители мечтали, чтобы он стал раввином, как его дед и прадед. Но Шломо нравились деньги, точнее, сам процесс делания денег. В итоге он срезал пейсы, закончил университет и стал финанси-стом. Многие американские евреи тесно связаны с Израилем, имеют здесь недвижимость и бизнес. Последние лет десять Шломо окончательно осел в Иерусалиме, перевез сюда семью. И вот, под старость лет, очутился за решеткой, будучи замешан в какой-то слож-ной коррупционной схеме. Не жалуется, не оправдывается: «Всевышний знает лучше – куда и для чего меня послать…»
– Черновики правишь? – кивнул Шломо на тетрадки в моих руках. С первых дней, ко-гда мы сошлись в этой камере, узнав, что я пишу «мемуары», он проникся ко мне симпа-тией. Иногда просил прочесть что-нибудь и был первым читателем и критиком моих за-писок.
– Нет, – я тряхнул тетрадями и закинул их на свою шконку. – Тут выписки из книг и мои размышления, вопросы. Вот, например, такой: евреи и Иисус. Почему большинство еврейского народа, как и прежде, решительно отвергает догматы христианства? Чем плох для них Иисус? Кстати, один православный священник – еврей Александр Мень, – может быть, ты слышал о нем, его книга об Иисусе «Сын Человеческий» переведена на многие языки и широко известна. Так вот, этот еврей-христианин в свое время душу мне спас, можно сказать, спас словом, ясным, простым и живым словом. Я знаю, что есть довольно-таки деятельное религиозное движение «Евреи за Иисуса»…
– О-о!! – оживившись, воскликнул Шломо, – этих ребят я знаю! В Штатах и в Канаде у них мощные фонды.
Помолчав несколько секунд, он изучающе заглянул мне в глаза и тихо сказал:
– Я могу тебе рассказать очень даже подробно, почему мы, евреи, – не христиане.
Потом мягко улыбнулся и добавил, кивнув на электрочайник:
– Если ты пообещаешь, что после этого не обольешь меня кипятком.
– Намек понял. С меня кофе, – рассмеялся я и подошел к столику у окна, чтобы нажать на чайнике кнопку.
– Подожди, не сейчас. Я пойду искупаюсь. Надо майку переменить и сменить постель. Все мокрое, лежу словно в луже.
Шломо стянул с поролонового матраса простыню, снял наволочку с подушки и, захва-тив полотенце и свежую футболку из шкафчика, зашел в душевой отсек.
Свет фонарика резанул мне по глазам через решетку дверного окна.
– Аколь бэсэдэр? Эйфо шутаф шелха?*
Дежурный надзиратель делал обход по камерам.
– Ху бэ миклахат**, – ответил я и влез по лесенке на верхние нары.

*   *   *
Ожидая Шломо, я вытащил из-под матраса конверт с письмом моему иерусалимскому знакомому поэту и решил еще раз его перечитать перед отправкой.

«Здравствуйте, Владимир! На днях прикатили в барак тележку с книгами из библио-теки. Выудил там Ремарка: “Возлюби ближнего своего”. В молодости я зачитывался им, а вот этой повести не знал. Моя нелегальщина была иной и по другим причинам, но до чего же схожи местами раздумья его героев с моими в годы скитаний по городам и весям, в течение почти двадцати лет. Я никогда не мог позволить себе прилепиться к какому-то месту, чтобы долго жить для кого-либо. Оттого и нынешнее мое одиночество. Но это был мой сознательный выбор и стиль жизни. Теперь же, в тюрьме, когда я максимально огра-ничен в возможности перемены мест и выборе круга общения, когда живешь с теми, с кем не хочешь жить, а с кем хочешь – жить не можешь, тут одиночество приобретает новый колорит. Я встречал в узах схожих людей, которые становились глубоко религиозными, уходили в молитву, обставляя себя обрядовой правоверностью как защитным футляром. Но я не молитвенник, а мои религиозные поиски всегда были лишь целью стяжания мира в душе и желанием осмыслить необходимость всего, что со мной случается. Возлюби ближнего своего... И вот к этому "возлюби” я пришел, находясь среди подонков, то есть находясь на самом дне, когда убедился, что уже никакой иной способ в насильственном общежитии не срабатывал и радость жизни уменьшалась шагреневой кожей. Многие из тех, кто окружает меня сейчас, отбывают пожизненное заключение (у некоторых – по два, три, четыре!) – это особый контингент и взаимоотношения особые. Цена слову, выбор те-мы разговора, поступок тут понимаются совсем по-другому, нежели в обычной жизни, за периметром тюремного забора, ведь кто-то не выйдет отсюда никогда; да и у меня нет такой гарантии. Всяческая меркантильность меркнет напрочь...
Чтобы любить ближнего, нужно понимать его и тогда, когда настроение у него не та-кое, как у тебя, стараться помочь ему в его делах, в его нуждах, а не в том, что ему нужно с твоей точки зрения. Нужно прежде всего его понять, постараться глубоко проникнуть в его мысли и чувства. Тогда удастся не обидеть его и понять, как ему помочь.
Один раввин говорил своим ученикам: “Я понял, как мы должны любить ближнего, из случайно услышанной беседы между двумя деревенскими жителями. Один сказал друго-му: ‘Скажи мне, друг мой Иван, – любишь ли ты меня?’. Тот ответил: ‘Да, люблю тебя всем сердцем’. – ‘А знаешь ли ты, друг мой, отчего мне больно?’ – ‘Как же я могу знать, отчего тебе больно?’ – ‘Если ты не знаешь, отчего мне больно, как же ты можешь гово-рить, что ты меня по-настоящему любишь?’ Поймите, дети мои, – продолжал раввин, –  любить по-настоящему – значит знать, отчего больно твоему другу”.
Я обещал написать о том, почему христианство перестает быть для меня путеводной нитью и аккумулятором. Сделать это непросто, ибо язык души редко бывает адекватно переводим в слова.
Потребность в богообщении у меня возникла, когда я однажды очень остро осознал ограниченность, предельность людской взаимопомощи. Человеческая опора имеет лимит надежности, у каждой личности он свой. Я был уже достаточно взрослым человеком, с армейским багажом, театральной школой, эмиграцией, криминальным опытом, не знав-шим и даже не задумывавшимся о Боге. На верующих людей смотрел с жалостью, усмеш-кой, или считал их зомбированными. Но случилось так, что у моей воли вдруг иссякла сила. И именно тогда, когда я впервые в жизни дал оценку свои поступкам со стороны, совестливый крик зашкалил на индикаторе души и требование покаяния стало неотступ-ным. Это, наверное, и называется зовом Божьим, на который откликнулось мое сердце. Говорить о том, что происходит внутри меня, было почти не с кем, а те, кому я все же решался приоткрыться, поведать свои душевные муки, были бессильны как-либо помочь. Ответы на мои вопросы лежали в религиозной плоскости. И я пошел в ближайший право-славный храм. Хотя случись со мной тогда рядом какой-нибудь верующий из католиков, баптистов, я бы не раздумывая пошел в костел или в их молитвенный дом. А родись я где-нибудь в Китае или в Ираке, я бы пошел к Будде или Магомету. А будь я среди евреев –  отправился бы за советом к раввину в синагогу. То, что Бог един для всех людей, как-то сразу возникло у меня в сознании, когда я еще не имел ни малейшего представления о догматах, заповедях, обрядах, вообще ничего ни об одной из религий. Мне нужен был Бог, его помощь, и я пошел к нему туда, где, как я думал, ощутить его присутствие легче всего. Я не знаю, что на меня подействовало конкретно, когда я довольно долго сидел в пустом храме и разговаривал сам с собой, но весь душевный раздрай утихомирился, и мне никуда не хотелось уходить из этого места. Ко мне подошел священник, и я ему поведал обо всем, что со мной происходит. В мир я больше не вернулся. Прямо из того храма уехал в монастырь, потом оказался на таежном скиту...
Я хотел бы написать для себя по возможности абсолютно правдиво, в чем моя вера, осознать тот строй символов-слов, настроений и т.д., что ее во мне и для меня выражает. Единственный важный вопрос: как прорастает личная вера в душе, как общие слова ста-новятся своими? “Вера Церкви”, “вера отцов” – тогда только и живет она, когда становит-ся своей.
За всю мою жизнь я крайне редко испытывал потребность с кем бы то ни было пого-ворить о себе, о своих проблемах, попросить духовного руководства, заняться мною. А если такие попытки делались извне, то я от них всегда убегал. Все те, кто повлиял на ме-ня и кому я действительно и до бесконечности благодарен, повлияли тем, что я изнутри любовался ими. И чем больше любовался, тем менее испытывал потребность в каком-то специфическом личном общении, личном руководстве. Та истина, то видение, тот образ доброты, что я получал от них, и были их руководством, их влиянием, их помощью и т.д., и это уже было моим делом – применить все это к моей жизни, к моим проблемам.
По правде сказать, и вокруг себя в церковной ограде я никогда не видел убедительных примеров успеха всех этих духовных руководств. Я видел массу кликуш обоего пола, ненасытных в самоизлияниях всевозможным старцам и духовникам, но не видел их улучшения. Напротив. Да и в самом христианстве, и прежде всего в образе Христа, я не вижу базы для душепопечения, в том смысле, в каком слово это смакуют любители ду-ховного руководства. Не знаю. Может быть, я не вижу чего-то, очевидного другим, не ви-жу и не чувствую. Зато иногда с особой силой чувствую, что то, что меня интересует, за-хватывает, радует и убеждает, – то чуждо столь многим вокруг меня. Это один из самых тонких и самых запутанных вопросов, касающихся человеческого бытия. Он задевает ин-тимную сферу духовных интересов, где всё, как воздух, неуловимо, невыразимо, где всё, как аромат, неописуемо, где зачастую не знаешь, с какой стороны подойти к исследуемо-му предмету, не говоря уже о жесткой логике определений или достоверности познаний. К тому же, между верой и неверием, между религиозностью и безбожием существует множество своеобразных промежуточных состояний, где человек пребывает в нереши-тельности, неуверенности, сомнениях, колебаниях, раздвоенности, и откуда он приходит или к подлинной вере, или к окончательному очерствлению. Порою за фасадом неверия кроется по-настоящему глубокая религиозность, а бывает и так, что за ярко выраженной церковной набожностью скрывается зашедший окончательно в тупик локомотив гонимой страхом и суетностью безрадостной души. Мир просто кишит множеством конфессий и множеством неверующих людей, кишит христианами, не способными хоть что-нибудь рассказать о Христе своим детям.
Верующему человеку чужда ложь; это качество, уверен, верный признак религиозно-сти. Конечно, исходя из только ему ведомых сердечных побуждений, человек может и умолчать о некоторых деяниях своих, накинуть завесу тайны на их сущность, ведь жизнь сложна, многообразна, и правда напрямую не всегда и не во всем благотворна. Но нико-гда-никогда не солжет человек перед своим центром, о нем и из него. Он не солжет перед Ликом Божиим и не совершит предательства. Падкий на ложь от Господа далек; он – не религиозен, а изолгавшаяся Церковь – это лишенное святости безбожное место. 
У меня есть свой небольшой опыт жизни в Церкви. Глядя на окружавших меня цер-ковников, я пришел к мнению, что человек более склонен к узости, чем к широте. Ему подчас бывает легче соблюдать внешнюю церковность, чем проникнуться духом любви и свободы. Наблюдаешь порой за богослужением, и бросается в глаза отчуждение от самой службы, слов, обрядов. Батюшки твердокаменно верят, что все это “нужно”, что нужно соблюсти все, что “полагается”. Но что нужно и почему, об этом ни мысли. В таких слу-чаях я чувствую их как жрецов племени, знающих, но хранящих от профанов сложные манипуляции – будь то крещение, будь то брак, будь то похороны. Помню, как мне хоте-лось уйти от всей этой религии, чтобы найти наконец Бога. Часто я вспоминал послови-цу: “Лучше добрый, чем набожный”. В одном из рассказов Честертона отец Браун гово-рит: “Если вы не понимаете, что я готов сравнять с землей все готические своды в мире, чтобы сохранить покой даже одной человеческой душе, то вы знаете о моей религии еще меньше, чем вам кажется”.
Вот и я постоянно размышляю о том, что есть моя личная, частная религия. Вся наша жизнь – один нескончаемый вопрос. Так что искусство жить есть в то же время и искус-ство задать вопрос. Если бы знали мы, как правильно его задать, многое в нашей жизни происходило бы по-другому. Что значит “ходить перед Богом”, о предназначении челове-ка, об отношении к злу в мире, о вечном бытии... Многие-многие годы мне было жела-тельно услышать наконец об этих вещах не “благоглаголание благопотребное”, а нату-ральное человеческое слово.
Вот, Владимир, такое у меня получилось письмо. Кажется, я так и не сумел объяс-ниться. Но обещаю продолжить тему после вашего отклика. Храни вас Бог».      

Я сложил письмо, сунул конверт под подушку, и заложив руки под голову, какое-то время лежал на шконке, созерцая на стене кровавую точку от раздавленного клопа. Я за-думался об историчности Иисуса, что и кто для меня лично Иисус как человек. И попроси меня кто-то сейчас рассказать о своем Иисусе, что бы я ответил? Можно сказать, что ве-хами евангельских сказаний является горсть фактов из жизни Иисуса. Известно, что он был сыном плотника и жил в галилейском городке Назарете, что он проповедовал в Гали-лее и Иерусалиме, собирая вокруг себя множество горячих приверженцев, но и наживая врагов. Он восстановил против себя религиозные и светские власти, был распят, а после его смерти случилось нечто, заставившее его близких поверить, что он воскрес. Вот и все. Остальное – уже не история, а христология и богословие. Но если Христос в действитель-ности не воскрес, то тогда Евангелие есть обман? Припомнилось Послание апостола Пав-ла к Коринфянам, где он говорит,  что если не воскрес Христос, то его ученики – самые несчастные из людей, потому что они строят свое мировоззрение и жизнь на фантазии, на галлюцинации, на лжи…
Я впал в некую отрешенную задумчивость.
Не это ли сомнение-клин образовало трещину в фундаменте моей веры в Иисуса – Бо-гочеловека? И не через эту ли трещину уходит из меня христианство? – заглянул я в себя и вспомнил, как кидался с вопросами к людям твердой веры, к авторитетным священни-кам, дабы узнать их отношение к подобной душевной сумятице. Но, увы, в живом разго-воре со священнослужителями эти мои вопросы всегда оставались неразрешенными. «У нас нет других свидетельств об Иисусе Христе, кроме Евангелий», – обычно говорили мне, и все сводилось к неизменному: «Это вопрос веры, и только веры».
Как показывает мой опыт, вера приходит и уходит, рождается и умирает…

Глава II. И снова Шломо
Шломо уже вышел из душа. Он задымил сигаретой и, включив у себя над лежаком лампочку, шуршал какими-то бумагами.
– А не испить ли нам чайку-кофейку, Соломон Иваныч? – стряхнул я с себя заморо-ченные мысли и свесил голову с нар к Шломо.
– О-оу, йес, май фрэнд! – бодро откликнулся он.
Многие израильтяне кофе не варят – просто заливают кипятком перемолотые кофей-ные зерна, дают отстояться несколько минут, добавляют сахар или сукразит, и так пьют. Причем могут кофейничать на протяжении всего дня. Мне этот напиток не пришелся сра-зу, и я тут, среди всеобщей кофемании, исключение – пью только чай…
Отхлебнув пару глотков из бумажного одноразового стаканчика, Шломо постучал пальцами по стопке листов, лежавшей у него на коленях.
– Пару лет назад со мной в камере жил один еврей из Союза. Интеллигентный чело-век. В России он был диссидентом и много пострадал от КГБ, в тюрьме там посидел за инакомыслие. Ему уже было за тридцать, когда он крестился и нашел утешение в христи-анстве. Потом Советский Союз развалился, он приехал в Израиль и тут окунулся в самую гущу еврейской жизни. Он поселился, а потом и работал в районе, где проживали боль-шей частью бреславские хасиды, последователи рабби Нахмана из Умани. Ежедневно и подолгу общаясь со своими соседями и сослуживцами, он открыл для себя, что став ко-гда-то христианином, он принял не только веру в Иисуса-Мессию, но и другие основопо-лагающие догматы, многие из которых заимствованы из иудаизма и неузнаваемо искаже-ны. Подружившись со многими из своего нового окружения и проникнувшись уважением к ним, он стал задаваться вопросами: почему любой еврей всегда знал, что Тора дала ему уникальную связь с Богом? Почему всё, обнаруженное им в христианстве, мешало этой связи, противоречило ее сути? Почему еврейский народ веками отвергал христианскую догму и верил полной верой, что идет единственно правильным путем и категорически отказывался сойти с него? Эти томящие душу вопросы оставались в нем, когда он попал в тюрьму и встретился со мной. Много дней и ночей мы провели в беседах…
Шломо умолк и некоторое время, с улыбкой на устах, покачивался телом вперед-назад, устремив взор в темноту потолка.
– Его перевели в другую тюрьму. А у меня остались вот эти распечатки из интернета. Это статьи из книги одного известного раввина. Она называется «Еврейская Тора и хри-стианские миссионеры». Захочешь, почитай.
– Тут объяснение того, почему евреи не христиане? – спросил я.
– Ну, что-то и я тебе расскажу, – поправив подушки, Шломо прилег на бок и, чуть прищурив глаза, начал мягким тоном, тщательно подбирая слова.
– Не в наших традициях критиковать другие религии, но когда миссионеры распро-страняют ложь об иудаизме, надо разоблачать эту ложь. У нас есть много нерешенных проблем, и распространение еврейской грамотности среди неевреев представляется мне сегодня насущной задачей. Если нееврея учат с целью приблизить его к иудаизму, то наша традиция отрицательно относится к подобному явлению, как и к миссионерству во-обще, ведь для служения Богу-Творцу и личной праведности вовсе не надо становиться евреем. Тора говорит, что «праведники всех народов имеют удел в мире грядущем». Я до-пускаю, что можно разъяснять традиционный еврейский подход к тексту Библии, с тем, чтобы не оставить места для языческого понимания различных фрагментов в Писании, и – мне представляется это важным – с целью преодоления антисемитских стереотипов и предвзятости.
Шломо потянулся за сигаретами, прикурил, и сквозь облако дыма подмигнул мне и хохотнул.
– Несостоявшийся раввин будет рассказывать христианину о Христе!.. Итак: почему мы не христиане? Чтобы ответить на этот вопрос, давай взглянем на истоки христианско-го вероучения, об основоположнике которого сами христиане говорят, что он был евреем. Основы современного христианства заложил Павел из Тарса. Павел сформулировал сле-дующие главные постулаты христианской веры: первое – Иисус был Мессией. Его при-шествие предсказывалось библейскими пророками и давно ожидалось евреями. Он явля-ется также сыном Бога и, как сын, обладает практически теми же качествами, что и Отец. Второе: человек плох и грешен по своей природе. Все человечество было проклято из-за первородного греха Адама. Еврейская Тора не может спасти человека. Единственное, что может спасти от полного проклятия и ада, – это вера в Христа. Третье: вначале евреи бы-ли избранным народом, но но они приняли Иисуса. Само имя Израиль, дарованное Богом своему народу, принадлежит отныне не евреям, а тем, кто верит в Иисуса-Мессию.
Со стороны евреев возражения следующие: Иисус не мог быть Мессией. Библейские пророки, на самом деле предсказывавшие, что Мессия придет, в то же время обещали, что после его прихода наступит эпоха всеобщего мира и любви. Но, как мы видим, этого до сих пор не произошло. Кроме того, всякие разговоры о том, что Мессия – «Сын Божий»,  для евреев абсолютно неприемлемы. Согласно тем же библейским пророчествам, Спаси-тель будет лишь выдающимся руководителем и учителем, но не более того. Дальше… Хо-тя первородный грех действительно существует, Тора учит, что человек может преодо-леть его. Он не тяготеет над человеком, как непреодолимый рок. Да, человек грешен, но именно для нашего исправления и совершенства мы получили от Бога Тору. Абсурдно утверждать, будто дарованный Богом Закон невозможно или очень трудно исполнять. Не-возможно себе представить, будто Бог решил однажды отвергнуть еврейский народ. В Торе однозначно и многократно говорится о вечности нашего союза с Ним. Тора дана людям на вечные времена. Она сама несколько раз повторяет это обещание. Поэтому ее нельзя заменить на какой-то новый договор или закон.
Иисус никак не проявил себя в роли Мессии, которого ожидают евреи. Пророчества о мессианской эпохе предсказывают, что в будущем людей ожидает счастливая жизнь в бесконфликтном мире, при полном торжестве любви и универсальной истины, когда ис-чезнет зло во всех его проявлениях: не будет ни лжи, ни ненависти, ни насилия, ни идо-лопоклонства.
Со своей стороны, евреи не принимают аргумента о том, что главные библейские про-рочества о Мессии и его эпоха сбудутся только вслед за «вторым пришествием». Мы убеждены, что Мессия выполнит свою задачу с первой попытки, а значит, его приход еще не состоялся. Но речь идет не только о личности Мессии и времени его пришествия.
Сама мысль о том, что истинный Бог может принять человеческое обличье, вызывает отвращение у евреев, ибо она противоречит нашей концепции о Боге как о высшем суще-стве, не ограниченном временем, пространством и бренной оболочкой человеческого ор-ганизма. Евреи считают, что служить надо только одному Богу, а не созданным им суще-ствам, будь то ангелы или даже Мессия собственной персоной.
Хотя все ученики Иисуса были евреями, они не сумели убедить своих соплеменников в том, что Мессия уже пришел. Шло время, но различия между двумя этими мировоззре-ниями не смягчались, а наоборот, стали обостряться. Евреи всё решительнее отвергали новое учение; представители других народов с энтузиазмом пополняли ряды христиан-ских прозелитов. Христианство добилось немалых успехов, оно изменило ход истории. Но ему так и не удалось подчинить евреев. Наиболее последовательно евреи отвергали то, что Иисус – это Бог в человеческом обличье.

Я слушал с большим интересом. Не было в моей прежней жизни случая узнать еврей-ское отношение к Иисусу и христианству. Сколько помню, знакомые мне евреи всегда уклонялись от разговоров на эту тему.
Мне сейчас совсем не хотелось затевать какой-то спор, что-то доказывать, отстаивать свою веру. Я понимал, что как священники и многочитанная духовная литература поуча-ли меня, точно так же наставлен и Шломо, с детских еще лет, в правоте веры иудейской. В конце концов, я сам задал ему этот вопрос. Вопрос рожден не праздным любопытством. Я искренне желал понять неприятие Иисуса евреями, многие из которые мне были близ-кими и добрыми товарищами. Это неприятие, как некая перегородка в душе, мешала мне стать с ними стать с ними до конца своими, родными.   

– Профессиональный ответ, Шломо. Нечто похожее я слышал от раввина, выступав-шего перед крещеными евреями из Союза, многие из которых жили в смешанных браках.
Лязг металла отвлек нас. Надзиратель топтался у двери нашей камеры, снимая навес-ной замок. Замки используются только ночью, для дополнительной страховки. В течение дня на дверях камер функционируют электронные затворы. В установленное время они открываются дистанционно с компьютера в застекленной обзорной будке дежурными вертухаями.
Пять утра. Через час будет обход с проверкой-пересчетом.

*   *   *
Уже рассвело. Вид из окна камеры был шикарный. С высоты четвертого этажа взоры зэков развлекали зелень засеянного поля, апельсиновая роща, начинавшаяся почти от ла-герного забора, чуть дальше, по склону холма, виноградник; а из-за угла тюремного зда-ния выглядывал край большого искусственного озера-водохранилища.
Всю эту лепоту портило только одно – вонь. Тошнотворная удушающая вонь от очи-стительной станции, расположенной под окнами тюрьмы. Особенно – летом. В тридцати-сорокаградусную жару водохранилище быстро опустошалось, и тогда для полива его за-полняли отфильтрованными стоками из тюрьмы – из санузлов, душевых, кухонь и пра-чечных. Очистительные сооружения включали несколько раз в день, и от этого зловония просто некуда было деваться, оно проникало в камеры, на продолы, нещадно пропитывая развешенную на сушилках одежду и постельное белье.
Да-а, эта израильская тюрьма – совсем не санаторий в сосновом бору, и даже не рус-ская зона среди лесов и болот, где большую часть времени зэки проводят под открытым небом на свежем воздухе, а не в бетонных мешках, как здесь...
Мы чаевничали с печеньками из тюремного ларька, и созерцая пейзаж за окном, я об-думывал сказанное Шломо о еврейском понимании христианства. Уже который год я изучаю ТАНАХ с раввином. Около года – в непосредственном общении с ним в синагоге, в тюрьме для арабских террористов, куда меня сослали по ошибке в начале срока. Там был один закрытый отряд для еврейских арестантов. А сейчас, когда я переехал в другую тюрьму, он дает мне уроки Торы по телефону.
Помню нашу первую встречу в тюремном прогулочном дворике, в который был выход из синагоги. До этого я уже не раз замечал одиноко покуривающего вольного датишника в традиционном черно-белом одеянии, с длинными пейсами, в смешной вязаной кипе-чепчике с кисточкой на темечке. Мне сказали, что это рав, который добровольно прихо-дит в тюрьму к заключенным, желающим жить по еврейским религиозным законам и изучать Тору. Он приходил почти ежедневно, часа на три, но учеников было мало, иногда ни одного; и тогда он подолгу стоял у дверей синагоги, курил, или, широко улыбаясь, смотрел на небо сквозь сетку-решетку, покрывающую дворик, и что-то беззвучно шептал или читал какую-нибудь толстенную книгу, усевшись снаружи на пластиковый стул.
Я подошел к нему и поинтересовался: могу ли я присутствовать на его занятиях, бу-дучи христианином. Конечно, просто ответил он, и с этого дня началась наша дружба. Его звали Давид. У нас произошла удивительная душевная сцепка. Много-много часов мы провели с ним один на один в пустой синагоге. Невозможно было даже представить союз столь разных людей. Раввин в восьмом поколении, с молоком матери впитавший тысяче-летнюю традицию, воспитанный у ног мудрецов и авторитетнейших знатоков Торы, и я, первостатейный разгильдяй, отъявленный мошенник и преступник с мутной религиозно-стью. К тому же у нас не было общего языка: он не знал русского, а мой иврит – на уровне тюремной бытовухи. Но Давид каким-то внутренним оком узрел, понял и прочув-ствовал все мое томление, ту многолетнюю обжигающую жажду – неразрешенные вопро-сы, и великое желание найти ответы на главные человечьи вопросы. Наши души встрети-лись. Я как смог рассказал ему о себе. Он проникся моей судьбиной, и я до сих пор не пе-рестаю поражаться его душевной теплоте, заботе и настоящей братской любви ко мне, грешному. И это при том, что у него шестеро детей, работа в трех местах и масса обще-ственной нагрузки в синагоге городка, где он живет. Он меламед, человек, преподающий ТАНАХ: утром – в тюрьме зэкам, после обеда – в детском саду и в школе, а вечером – в синагоге взрослым отцам семейств, которые после трудового дня приходят изучать Слово Божие, предпочитая это занятие телевизору, пивбару, бильярду и прочим утехам.
У Давида удивительный дар оживлять библейские события в своих толкованиях тек-ста. Как-то он повторил мне слова своего деда, который давал ему когда-то напутствие: «Ты должен объяснить Тору четырехлетнему ребенку. Если не можешь, то тебе не стоит этим вообще заниматься».
Как же он помог мне тогда! У меня не было ни одной родной души в стране, а в тю-ремной клети, закрытой двадцать четыре часа в сутки, – семь молодых обезбашенных ма-рокканцев, у которых в голове только наркота и бабы...

*   *   *
Я оторвался от воспоминаний и вновь задумался о том, что говорил мне Шломо.       
– Сейчас многие христиане выступают за еврейско-христианский диалог, – произнес я, продолжая разбираться в своих впечатлениях.
– В еврейско-христианском диалоге нужды не больше, чем в диалоге между евреями и мусульманами, евреями и индуистами. Что касается чисто богословского спора, то нет ничего более бесплодного. То, что обычно называют иудейско-христианской традицией, существует только в воображении христиан и атеистов. Для евреев совершенно достаточ-но иудаизма. В христианстве для них нет ничего нового. Все, с чем евреи могут согла-ситься в христианстве, взято из иудаизма. Нам незачем обращаться к Новому Завету. Да, христиане допускают, что на другие религии падают отблески Божественного света. За-чем же тогда нужен диалог? Он невозможен, когда один из участников считает, что еди-нолично владеет истиной. Иудаизм не претендует на спасение человечества. Еврейской религии чуждо миссионерство.
– Я смотрел по телевизору какую-то передачу, и там упоминали о папской энциклике Второго Ватиканского собора, где было торжественно объявлено всему миру, что евреи не проклятый Богом народ и на них не лежит коллективная ответственность за смерть Христа. И вот там также рекомендовались контакты с евреями для установления взаимо-понимания и доверия. 
– Что тебе сказать… Я убежден, что эмоционально мы еще не готовы вступить в «братский диалог» с той Церковью, той религией, которая повинна в стольких преступ-лениях против еврейского народа.
– Послушай, Шломо, а как же Гитлер, откуда у фашистов такая лютая ненависть к ев-реям? Ведь в их программе было тотальное уничтожение этой нации. Там никакого рели-гиозного мотива не было. Как ты можешь объяснить эти миллионы жертв и почему ни-кто, и сам Всевышний, не помешал этому? 
– Непростой вопрос. Как Бог допустил Катастрофу еврейства – существует не одно объяснение. Об этом можно говорить долго. А вот, что касается нацистов и молчания христианского мира на эту трагедию – понимается просто, если хоть немного знать исто-рию антисемитизма. Западная цивилизация – это в основном христианская цивилизация.  С духовной точки зрения Катастрофа – скорее крах христианства, чем еврейства. Не при-ходится сомневаться, что без вековечной ненависти, проклятий, унижений, преследова-ний, которые обрушивались на еврейский народ в христианских странах, Катастрофа не была бы возможна. Такие громадные ресурсы ненависти просто не могли накопиться в первоначально небольшой группе нацистов. Хотя на самом деле Церковь всегда хотела лишь обращения евреев, правда, чаще всего добивалась этого не цивилизованными мето-дами. Нам, евреям, совершенно неинтересен волнующий христиан вопрос о том, кто каз-нил Иисуса. Очень многих хороших людей убивали на протяжении истории. Сотни тысяч благороднейших,  невинных людей  погибли в христианских странах. Но Иисус был для христиан Богом. Что ж, каждый может верить в своих богов.
Шломо заметно разволновался. Я впервые видел своего благодушного обычно сока-мерника, почти флегматика, в таком возбужденном состоянии. Мне даже захотелось как-то успокоить его, и улыбнувшись, я погладил его по плечу.
– Вся скорбь еврейского народа сейчас в твоих глазах.
Но Шломо завелся не шутейно. Видно, тема была больная.
– Страдают не боги, а люди, миллионы людей на протяжении всей еврейской истории. Христианская идея о том, что самое страшное преступление человека – убийство Бога, – это опаснейшее заблуждение. На самом деле, самый ужасный грех – убийство человека. Замучить одного невинного ребенка – это бесконечно более тяжкое преступление, чем убийство какого бы то ни было бога. Если бы Церковь, вместо того, чтобы мстить за мни-мое богоубийство, старалась бы не допускать убийства людей, в мире было бы гораздо меньше горя. Но, к сожалению, учение о богоубийстве стало поводом к убийству людей. Бог не может пострадать от вражды к нему человека. Разве в человеческих силах повре-дить Богу? Всевышний страдает от того, что человек делает зло своему ближнему…

Глава III. Омск, 1972 год

Субботний поход в баню был целым событием. В доме, построенном после войны пленными немцами, горячей воды не было, как и душевых и ванных комнат. Вся комму-нальная квартира от мала до велика отправлялась в общественную баню за «железкой». До нее нужно было топать с километр, преодолевая насыпь с железнодорожными путями.
Мужики с пацанами шли впереди, помахивая березовыми вениками, а женщины, еще с утра застелившие постели чистым бельем, не стесняясь, наперебой мечтали, как после баньки вечерком будут тешиться в объятиях чистых мужичков. У кого они были. Добрая половина мужского населения этой окраины Омска чалилась по лагерям.
Сенька тоже рос без отца. Его батю актировали из зоны в последней стадии туберку-леза, и он умер, когда Сеньке и года не исполнилось.
Когда его перестали купать в корыте, он лет до шести ходил мыться в женское отде-ление с бабкой. Мать вкалывала без выходных на трех работах. Ей было не до бани. В ав-тобусном парке, где она кондукторила, был душ.
Как-то по дороге в баню сосед дядя Миша подошел к Сеньке, положил руку ему на плечо и сказал бабуле:
– Слышь, Петровна, хватит вам перед малым сиськами трясти. Свой писюн пацан сам должен мыть... В парилку пойдешь с нами? – подмигнул он Сеньке и крепко прижал к своей ноге.
Счастью Сеньки не было предела, когда после жаркой парной он, закутавшись в поло-тенце, сидел среди взрослых дядек в прохладном предбаннике.
Перед этим он прошел проверку на «слабо». В парилке мужики открыли вентиль на всю катушку, и вырвавшиеся струи обжигающего пара заполнили все помещение так гу-сто, что в полуметре уже невозможно было разглядеть лиц. Увидев, что Сенька не убежал из пекла с другими пацанами, а сидит на полу и ждет веника, дядя Миша крикнул ему в ухо:
– Прикрой яйца ладошками!
И принялся охаживать его со всех сторон двумя березовыми вениками, приговаривая:
– Во-от,  вся дурь-то из тя щас повыбьется! Чо не орешь-то, чертенята?..
Сеньке было больно, он хотел вскочить и убежать поскорей отсюда, но видя, как бла-женно покряхтывают вокруг него мужики под ударами веников, как они весело подзадо-ривают друг друга: «А ну, поддай еще! Эх, хорошо!» – он теперь больше всего боялся не боли и жары, а того, что над ним будут потом смеяться и дразнить трусишкой.
– Ну, всё, малой, хорош с тебя! Прошел крещение! – дядя Миша подхватил на руки чуть не потерявшего сознания Сеньку, вынес его из парилки, усадил на лавку, окатил из таза холодной водой, потом еще раз, и под одобрительный хохот, гордо подбоченившись, сказал столпившимся вокруг соседям:
– Наш парень! Не то что эти щелкоперы из третьего подъезда. Те сразу сдриснули...
После бани все мужики потянулись к пивному ларьку, и ожидая, пока «это бабье намоется», кое-кто сообразил на троих, и водочка с пивом «ершом» заплескалась по кружкам.
Раскрасневшиеся, посвежевшие, покачивая бедрами, женщины наконец вышли из ба-ни. Беззлобно поворчав на своих «алкашей», они забрали маленьких и шумной толпой потянулись к железнодорожной насыпи. Мужики остались пропустить еще по кружечке. 
По дороге домой Сенька уже не держался за бабкину руку. Он чувствовал себя героем, взрослым.
– Внучек, пойдем папирос купим, – бабуля потянула Сеньку в закоулок к продмагу.
– Опять по секрету? – Сенька уже понял, что бабка хочет тяпнуть по маленькой. Это была их тайна.
– Ты матери-то не говори.
Бабуля втихаря побухивала. Да и в открытую, бывало. День получения пенсии ча-стенько становился началом запоя.
После смерти Сталина ее освободили из лагеря по амнистии. Почти год она искала своих дочерей, которых раскидали по разным детдомам, когда ее посадили за кражу зер-на. После рабочей смены на элеваторе она выносила в рабочих рукавицах немного зерен на кашу, чтобы накормить малюток в послевоенную голодуху. За сто грамм давали год, за семьсот грамм она получила семь лет. А ее подругу, просунувшую через забор сыну ведро пшеницы, – расстреляли.
Пить она начала в лагере. «Чтобы выжить и с ума не сойти», оправдывалась она, когда ее стыдили соседи после буйных запоев с разборками и битьем посуды. Но ее всегда про-щали. Понимали. Особенно понимали женщины, после того, как однажды, изрядно под-дав «Солнцедара», она рассказала им про свое лихое житье на дальней таежной «коман-дировке». Молодая, красивая, сильная – на нее сразу положили глаз лагерные начальнич-ки. «Хозяин», Кум, Режимник по очереди подкатывались к ней с подарками, обещали пристроить на кухню или на склад. Но она всех отшивала. И тогда ее сослали на самый дальний лагерный пункт, на лесоповал. Кроме нее, там женщин больше не было. Верту-хаи ее изнасиловали хором в первый же день. А потом привязали к кровати в своей «кон-воирке» и недели полторы изощренно развлекались, терзая ее тело. Когда она перестала реагировать даже на боль, ее бросили в холодный карцер и забыли про нее. Когда, вспом-нив о ней, пришли проверить, она не подавала признаков жизни. Выжила она благодаря одному старому еврею, лагерному доктору. Вертухаи, решив, что она умерла, вызвали ла-герного врача, чтобы составить акт о смерти: «Замерзла в тайге при попытке побега». Доктор, осмотрев тело, сказал, что она еще жива, и потребовал немедленно везти ее к се-бе в лагерную больничку. Когда она поправилась, он пристроил ее у себя санитаркой...
Выходя из магазина, Сенька столкнулся с милиционерами, подкатившими на «боби-ке». Словно волчица, бабка подскочила, схватила Сеню в охапку и с лютой ненавистью зыркнула на молодых здоровенных сержантиков.
– Ты чё, бабуля? – слегка испугавшись, спросил Сенька, когда за милиционерами за-хлопнулась магазинная дверь.
– Это очень плохие дяди, внучек. Держись от них подальше, и самое главное, никогда не верь этим тварям...
Бабка смачно плюнула на колесо милицейской машины.
За магазином, в зарослях кустарника, бабуля с Сенькой нашли полянку и уселись на траве. Сенька с наслаждением уминал большой кусок развесной халвы, запивая его лимо-надом, а бабка, откупорив чекушку «Русской», приложилась к горлышку. Потом, вытерев губы тыльной стороной ладони, она достала из кармана пиджака пачку «Севера», выбила папиросу, смяла гармошкой бумажный мундштук, и чиркнув спичкой, закурила.
– Один ты у меня остался верный друг, Сенька. Ты уж не предавай старую, – поглади-ла она по голове внука, – матери-то не до тебя. Сам видишь, дома не бывает почти, то на работе, то принцев себе ищет, прости, Господи! Вот помру я, улица твоей семьей будет. А там уж гляди, не плошай. Бери свое силой и правдой. И с коммуняками никогда не иди одной дорогой. Сожрут они душу твою, вурдалаки идейные... Эх, проклятая советская власть! – со стоном вздохнула бабка и снова приложилась к горлышку бутылки. 
Она умерла через два дня. Ночью. Во сне.      
   
Глава IV. Разговор продолжается
– Признаюсь тебе, Шломо, я всегда хотел знать историю столь яростной нелюбви к евреям. Ты можешь мне что-то рассказать об этом? Если я тебя не утомил своими рас-спросами. 
– Отнюдь. Мало с кем из христиан можно говорить на эту тему серьезно, – вздохнув, пожал плечами Шломо, потом щелкнул ногтем по кружке и добавил: – Под коньячок, ко-нечно, такой разговор был бы приятней.   
– Ну, это лет через двенадцать. Раньше меня из этих стен не выпустят, – сказал я, а перед глазами уже проскочила картинка: приморское кафе, столик под пальмой…
– Все в руках Божьих, друг мой. Арестантская судьба бывает очень непредсказуемой: законы могут поменяться, получишь досрочное… – ободрил Шломо мое мимолетное ви-дение. – А что касается антисемитизма… Христиане, даже широко образованные, почти полностью невежественны в проблеме антисемитизма, за исключением некоторых со-временных событий. Причина элементарно простая. Трагедия евреев не нашла отражения в большинстве книг по истории. События, столь памятные для евреев, исключены из ев-ропейских сочинений по истории. Огромное большинство христиан почти полностью невежественны относительно страданий евреев на протяжении двух тысячелетий, и о прискорбном участии в этом Церкви.
Первая христианская Церковь, еврейская по своему составу и богослужению, остава-лась еврейской церковью внутри иудаизма. В те времена римляне еще не отличали хри-стиан от евреев, и они преследовались лишь по чьему-то указанию. Но к концу первого века отношение христиан к иудаизму ужесточилось. Отказ большинства евреев войти в лоно Церкви, несмотря на проповедь апостолов, стали рассматривать как слепоту и злоб-ность. Тем не менее, влияние иудаизма в самой Церкви продолжалось вплоть до пятого века. Кстати говоря, масса образованных христиан до сих пор не знает, например, что Библия, заповеди Моисея («не убий»,  «не укради»,  «не лжесвидетельствуй» и так далее), многие обычаи и термины (как аминь, аллилуйя), используемые в практике христианства, являются изначально и до сих пор еврейскими…
Обеспокоенные стойкостью иудаизма и его привлекательностью для многих христи-ан, они задались целью  искоренить еврейское влияние в христианской среде. Чтобы до-казать «порочность» евреев, обратились к Ветхому Завету и извлекли множество отрыв-ков из книг пророков, псалмов и исторических книг, которые, как им казалось, подтвер-ждали этот тезис. Прежние попытки убедить евреев в правде христианской доктрины уступили навешиванию на них ярлыка неверующих упрямцев.
Во второй половине четвертого века поношение евреев идет по нарастающей. Мне до-велось читать некоторые труды Отцов Церкви. Среди многих христианских богословов того времени выказывалось странное противоречие. Они продолжали личные отношения с раввинами, брали у них уроки иврита и при этом бранили евреев в своих сочинениях, называя их «ненавистниками людей» и «иудами».
– Шломо, а ты все это действительно читал, или с чужих слов говоришь? 
– В любой христианской библиотеке, у священников на полке, а сейчас и в интернете доступ свободный. Желаешь убедиться – найди и почитай. Антисемитизм стал включать в себя антиеврейскую ненависть любого образца. Характерной чертой антисемитизма, в строгом смысле слова, является ненависть или презрение к евреям как таковым. В тече-ние многих столетий еврея ненавидели вне зависимости от его профессии или положения – будь он богат или беден, капиталист или коммунист, занят в экономике или в любом другом поле деятельности.
Мало-помалу каждый шаг в ежедневной жизни еврея стал оплачиваться налогом. Он платил за то, чтобы войти, и за то, чтобы выйти; за то, чтобы купить, и за то, чтобы про-дать; за то, чтобы молиться, за то, чтобы жениться, за то, чтобы иметь детей; платил за каждый труп, который препровождал на кладбище. Рассеянные среди других народов, не имея ни короля, ни гражданского правителя, евреи находились под тяжестью жестоких налогов, как будто они должны каждый день выкупать свою жизнь. Еврей не мог владеть землей или виноградником, поскольку никто не ручается за их сохранность. Единствен-ное, что ему оставалось в качестве средства существования, – это заем денег под процен-ты, а это, в свою очередь, несло ему ненависть христиан. Большинство профессий и реме-сел были закрыты для евреев, поэтому они монополизировали такие доступные им заня-тия, как залогодержание, торговля одеждой и коробейничество.
– Но евреев преследовали и презирали не только христиане, но и мусульмане, и раци-оналисты, и атеисты. Евреев не любили и до Христа.
– Это правда. Негодование населения вызывало нежелание евреев признавать обычаи языческого мира. Евреи могли приспособиться ко всему, кроме чуждых культов. Бог Из-раиля не допускал компромиссов. Причина антисемитизма античного периода в том, что евреи вызывали злобу своей отделенностью от других народов, верой в свою избранность, а также более высоким моральным образом жизни. Все это могло бы вызвать восхищение, но на самом деле породило зависть и раздражение. Это и вызвало особое отношение к ев-реям, на много поколений сформировало психологию антисемитизма. Можно было пред-видеть, что евреи заплатят высокую цену за свою избранность. Антисемитизм, конечно, это феномен, который является реакцией на историческую миссию еврейского народа. Иудаизм не утверждает, что евреи лучше других народов. Взаимоотношения Бога с чело-вечеством построены так, что Ему нужен избранный народ.
Жизнь еврейского народа – чудо; само существование евреев противоречит всем есте-ственным законам. Нельзя рационально объяснить столь уникально долгое существова-ние Израиля; нельзя понять, как он мог выжить, когда буквально в каждом поколении окружающие евреев враги пытались тем или иным способом уничтожить этот народ. Не-возможно объяснить, как маленький народ, лишенный суверенной территории, жил, со-хранял свою уникальность и, постоянно находясь на грани уничтожения, влияет на миро-вую историю совершенно непропорционально своей численности и материальной мощи.
– Удивил ты меня, Соломон Иваныч. Не ожидал я услышать такую лекцию в тюрем-ной камере. Если все сказанное тобой доказывается фактами и документами, то почему мир не знает обо всем этом? 
– Не знает тот, кто не хочет знать. К сожалению, большинство христиан не желают менять свои устоявшиеся представления…
Прилив стыда накатывался медленно и топко от осознания причастности к Церкви, имеющей такую мерзкую историю. Как будто я сам был среди разъяренных толп тех хри-стиан, гнобящих еврейскую жизнь…
               
Солнце светит иль дождь моросит –
Да в любую погоду –
Человечество издавна мстит
Одному лишь народу…
За Христа – до и прежде всего –
Мстят евреям и мстили
Не за то, что распяли его,
А за то, что родили.

Выплыл из памяти отрывок стихотворения моего доброхота – поэта Александра Зори-на, с которым переписываюсь уже лет десять. Книжка с этими стихами и сейчас стоит на полке в моей камере, рядом с Библией. Вот бы его сейчас сюда! Он и христианин, и ев-рей...

Глава V. Омск, 1983 год
На толкучке было все, чего не было в магазинах. Каждое воскресенье, чтобы купить-продать дефицитные импортные товары, на этот стихийный рынок на пустыре одной из окраин города съезжались тысячи людей.
Милиция устраивала регулярные рейды по отлову спекулянтов, но, по большому сче-ту, власти смотрели сквозь пальцы на эту незаконную торговлю, поскольку на полках промтоварных магазинов годами лежала одна и та же серая убогая продукция советских фабрик и заводов, не пользующаяся спросом. А для того, чтобы запретить людям модно одеваться, пользоваться качественными бытовыми товарами и слушать ту музыку, кото-рая им нравится, у коммунистической системы уже не было той идеологической силы, которая позволяла рулить массами более шестидесяти лет. Все эти партийные начальнич-ки и представители органов правопорядка сами подцепили «западную бациллу» и пред-почитали иметь импортные шмотки и товары...
Арсений заболел рок-музыкой еще в детстве. Его сосед по коммунальной квартире не-сколько лет был моряком торгового флота. Из-за границы он всегда привозил пластинки, о которых мечтали меломаны Советского Союза. Beatles, Rolling Stones, Jimi Hendrix, Led Zeppelin, Deep Purple, Pink Floyd – только такая музыка постоянно звучала у соседа из мощных колонок японской радиоаппаратуры, сводя с ума всех пенсионеров в округе.
Когда сосед Володя не был занят девицами и не кутил с друзьями, Сеня всегда торчал у него в комнате, разглядывая стены, увешанные плакатами-постерами, или бережно пе-ребирал пластинки и настоящие американские, немецкие и японские кассеты с записями рок-кумиров. Володя подарил ему карманный англо-русский словарь, и Сенька теперь часами трепал эту книжицу, переводя названия альбомов, тексты песен и вообще все под-ряд надписи на пластинках и кассетах. Благодаря этому увлечению у него в школе всегда были пятерки по английскому языку...
В этот день на толкучке, или на «туче», как еще называли этот рынок, народу было немеряно. Не обращая внимания на морозец, накануне новогодних праздников все спе-шили порадовать себя и близких чем-нибудь фирменным, а торговцы, в ожидании при-личного барыша, выгребли все свои загашники.
Арсений с приятелем с трудом отвоевали себе метровый пятачок на длиннющем сто-ле-прилавке и разложили магнитофонные кассеты. Идея заработать на музыке пришла в голову Фролу, Сениному корешу. Его сестра постоянно тусовалась на «туче», фарцевала самопальными джинсами под фирму и «алясками» – зимними теплыми куртками с мехо-вым капюшоном и очень сомнительными товарными знаками на подкладках.

Арсений всегда запросто давал знакомым переписывать кассеты, не ища никакой вы-годы. Но сейчас позарез нужны были деньги на аппаратуру. Он с приятелями сколотил рок-банду, а гитар, усилителя и барабанной установки сейчас не было. Своего у них во-обще ничего не было, кроме одной полуакустической гитары и дряхлого комбика. Они долго уговаривали директора школы, где учились, разрешить им репетировать в актовом зале на школьных инструментах, но послушав их бунтарский репертуар, директор кате-горически отказался «разводить антисоветчину в стенах храма знаний». И тогда они гра-банули свою школу – ночью высадили окно в спортзале и стащили две гитары, усилитель, пару барабанов с тарелками. В школе ансамбля давно уже не было, и пропажу обнаружи-ли не сразу. Недели три «банда» рокэндроллила в сарае на лодочной станции, где басист работал сторожем, пока их не накрыл местный секретарь райкома комсомола. Школа по-дала заявление в милицию о краже музыкальных инструментов, и в райкоме уже знали об этом инциденте.
У комсомольского вожака на станции был свой катер. Не все разбирались в лодочных моторах, а Саня-басист за бутылку портвейна чинил любой агрегат. В разгар репетиции комсорг притаранил в сарай свой мотор, и... два плюс два ему сложить было нетрудно...
От тюрьмы в тот раз Арсения спасло то, что Витя-комсомолец жил в соседнем подъ-езде и знал его с пеленок. Сеня крепко дружил с его младшим братом.  Они были из немцев, высланных из Поволжья в Сибирь во время войны. Федьку, его младшего брата, постоянно травили «фашистом», задирали, давали щелбаны, и Арсению не раз приходи-лось пускать в ход кулаки, заступаясь за друга.
Витя сказал тогда: «Ну вот что, лихие рокеры, верните втихаря инструменты, а я пого-ворю с директором, чтобы он забрал заявление».
Директор школы жил в частном доме. Той же ночью рок-бандиты перелезли через за-бор к нему во двор и сложили на крыльце все инструменты, оставив записку: «Простите нас, дураков!».

– Почем продаешь? – спросил коренастый мужичок в бобровой шапке, выпуская пар над мохеровым шарфом, высоко торчащим из отворота дубленки.      
– По червонцу, – бодро ответил Арсений, радуясь первому покупателю.
Советские магнитофонные кассеты МК-60 стоили четыре рубля. Они имели неплохой навар, пользуясь тем, что на миллионный город была только одна официальная студия звукозаписи, где любители современной музыки за деньги могли выбрать себе что-нибудь из довольно скудного списка. Рок-музыку там вовсе не писали.
– Собирай кассеты и пройдем с нами.
Мужик поднес к лицу Арсения раскрытые «корочки» и дал пару секунд рассмотреть удостоверение. ОБХСС – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственно-сти, – успел он прочесть, но тут же ощутил сильный толчок в спину, и его плотно прижа-ли лицом к прилавку.
– Ты тоже с ними? – услышал Сеня, прилипнув щекой к холодному пластику кассет-ной коробки.
– Да нет, вы что! Я только посмотреть подошел. Я ничего не продаю! – испуганный голос Фрола выказывал его желание соскочить любым способом.
– Один я торгую, – подтвердил и Арсений, когда к нему обратились с тем же вопро-сом.
Фрола отпустили, а два мордоворота крепко схватили Арсения под руки и повели к автобусу, уже битком набитому «спекулянтами». Большинство пассажиров были цы-гане...
В отделении милиции, вывалив все кассеты на стол, двое оперов долго их вертели в руках и, запинаясь, вслух вычитывали названия групп и альбомов, смешно коверкая ан-глийские слова.
– Беатлез, Деебпурпле...
«Ё-пе-ре-сэ-тэ! – усмехнулся себе под нос Арсений, – эти уроды даже Биттлз не зна-ют!»
– Ух ты, Высоцкий! – радостно воскликнул один из оперов, разглядев на коробках надписи и на русском языке.
Арсений спокойно ждал начала допроса. Это был уже далеко не первый его привод в милицию. Но на фарцовке его еще никогда не брали. Ему было доже интересно: неужели статью пришлют?
– Ну что, меломан, суши сухари. Поедешь на малолетку за спекуляцию, – наконец за-говорили с ним опера.
И тут Сеню понесло:
– Скажите мне, граждане начальники, а почему у нас в стране рок-музыка под запре-том? Почему запрещают концерты, не выпускают пластинки, не показывают по телевизо-ру, не крутят по радио? Те же Биттлз, Лед Зеппелин – у них большинство песен про лю-бовь. Чем они опасны советскому человеку? Попы пугают своих прихожан: дескать, рок – это бесовская музыка, мол, все они сатанисты. Ну, а вы-то что, вы же атеисты. Чем вам так страшен ритм-энд-блюз, который, кстати придумали американские негры, будучи ра-бами? Вот вам нравится Высоцкий. Его вся страна знает, даже в Кремле его слушают. Это же наш человек, плоть от плоти, кровь от крови! Почему нет его пластинок в магазинах?.. Ну что, довольны? Поймали злостного спекулянта! Да нас таких знаете, сколько? Всех не пересажаете! А кстати, почему именно меня выдернули из-за прилавка? Ведь там еще че-ловек двадцать с кассетами стояли. Их вы не тронули. И я знаю, почему. И вы знаете. По-тому что они отстегивают вам со своих продаж. Вы их крышуете. А я не платил. Мне во-обще впадло кому-то платить, особенно вам...
– Шустрый парниша! – опустив удивленные брови, произнес один из оперов, когда Арсений оборвал свою пламенную речь.
– Да просто борзой, – ядовито улыбнулся второй, – может, отх...ярим его?
– Для профилактики не помешало бы, – поддержал его напарник, и оба мента с угро-жающим видом подступили к Арсению...
Следствие закончилось тем, что опера забрали все кассеты и сообщили о правонару-шении по месту учебы. Арсения выгнали из школы и по настоянию детской комнаты ми-лиции определили в ПТУ, где он не проучился ни одного дня. Шестнадцатилетних паца-нов сразу же бросили на «практику» на стройки народного хозяйства.
Надо было рассчитываться с долгами. Освоив музыкальный бизнес, они с Фролом за-няли кучу денег. Все кассеты безвозвратно пропали. Фрол «отморозился», а вскоре и со-всем исчез, переехал в другой конец города, не оставив адреса. Зарплата у студента-практиканта была мизерной, и Арсений продолжал «шалить» с законом. Была прямая до-рога за решетку, но его вовремя забрали в армию...
    
Глава VI. Чужие разборки
Шломо устало крякнул и с виноватой улыбкой погладил себя по животу.
– А вы перекусить не желаете, молодой человек?
– Не вижу препятствий, – в тон ему пожал я плечами.
После утренней проверки двери камеры были уже открыты, и я отправился к холо-дильнику за сыром и маслом.
В кандейке, где стоял холодильник, ругалась кучка арабов. Когда я появился в дверях, они сразу замолчали, и я успел заметить, как двое из них быстро убрали за спину заточки. Несколько секунд, пока я доставал продукты, за моей спиной стояла нехорошая тишина.
«Похоже, стукача поймали, или задолжал по наркоте», – успел подумать я, оценив их выбор места для разборок – в этом закутке не было камер видео-наблюдения. «Если его сейчас наштыряют, то отряд закроют, и будем сидеть по клетям неизвестно сколько вре-мени… Надо белье с сушилки снять».
Размышляя о своем равнодушии к судьбе этого араба, я отнес продукты в камеру, за-брал стирку со двора и успел выкурить сигарету у окна на продоле, пока Шломо, укрепив ремешками на руке и голове коробочки – тфилин, укутавшись в талит, творил утреннюю молитву.
Обычное для местной тюрьмы кино: окровавленный зэк, сирена, куча ментов с дубин-ками, всех загоняют по камерам, допросы и тишина. «Мацав хирум». С иврита это слово-сочетание – почти ежедневку – можно перевести как «тревога», «чрезвычайное положе-ние».
– Это надолго, – дождавшись, когда Шломо закончит молитву,  я разлил по кружкам чай и поставил на столик тарелку с бутербродами. – Готовься к шмону. Все хаты пере-вернут, будут искать заточки и наркоту.
– Пусть ищут, – ухмыльнулся сосед и походя спросил: –  Арабес-то живой?
– Да там больше крику было, чем дела. Лицо ему, правда, изрядно почикали, весь про-дол в кровище. Сейчас менты из шланга смывают все. 
Меня по-прежнему не трогала эта чужая разборка. Резня с шумом и воплями тут явле-ние регулярное. Арабы и местные евреи только так приучены разрешать серьезные кон-фликты. Выходцы из России предпочитают техничный мордобой. Крепкие кулаки «рус-ских» арестантов, их спортивная, а у кого-то и боевая подготовка держат арабов и мест-ных на почтительной дистанции, несмотря на то, что «русские» составляют  совсем не-большой процент контингента зоны. Силу уважают.
Если бы подобный инцидент случился с кем-то из русских, я, безусловно, не остался бы в стороне и пошел на ножи. Но араб… Это их «семейные» толковища. Может быть, его вообще с воли заказали. Помешай я им заштырять того терпигорца сейчас, его все равно порезали бы в другом месте… 
Арабские сидельцы в основной своей массе ребята вежливые, деликатные, воспитан-ные на уважении к старшим, услужливы и щедры на помощь в бытовом плане, пока не заметили в тебе слабость. Ребята обходительные, но по приказу своих старших все те, кто с тобой хлеб ломал за одним столом, называл братом, без раздумий всадят тебе нож в спину.
В общении с арабами меня поражает та легкость, непринужденность и естествен-ность, с которой они обманывают. Араб не испытывает угрызений совести, если благода-ря лжи достигает своей цели. Даже имамы их учат, что ложь сама по себе не порочна. Ес-ли ложь – единственный путь для достижения хорошего результата, она допустима. Вы должны лгать, – говорят они, – если правда приведет к неприятным результатам. Известен талант арабов сочинять факты, обманывать самих себя, принимать их за реальность, впа-дать в массовый экстаз, поддаваясь чувствам, которых на самом деле не существует.
Немало арабских арестантов добровольно сели за решетку, не найдя другой возмож-ности материально обеспечить себя и свою семью. На территории Палестинской автоно-мии безработица жуткая. Поэтому бродит поговорка, что лучше сытно сидеть в тюрьме (а приторговывая наркотиками, еще и неплохо разжиться), чем голодать на воле. Особенно, если осужден за террористическую деятельность. Действует некая стимулирующая надбавка за «кровавый стаж». Всем известна «тарифная ставка террора»: осужденные до трех лет тюремного заключения получают около полутора тысяч шекелей в месяц, осуж-денные на срок до пяти лет – две, до семи лет – четыре, до пятнадцати – шесть, до двадца-ти – семь, до двадцати пяти – восемь, до тридцати лет и больше – двенадцать тысяч шеке-лей в месяц. А по выходе из тюрьмы каждый из них получает еще и многотысячный бо-нус.
Помимо этого, палестинская администрация, после того, как израильтяне разрушают дома террористов, переводят их родственникам крупные суммы денег, на которые те за-ново отстраивают дома и приобретают автомобили. Израиль уже очень долгие годы пере-дает огромные деньги Палестинской автономии, которые впоследствии идут на выплаты пособий семьям убийц его граждан и для создания накоплений для самих палестинских террористов, которыми те смогут воспользоваться после освобождения. Деньги эти бе-рутся из пошлин и сборов, которые для Палестинской автономии собирает сам Израиль. И только в прошлом году, – я читал статистику, – переводимая палестинской админи-страцией сидящим в израильских тюрьмах террористам сумма составила более миллиар-да шекелей. Что интересно, экономическое положение Палестинской автономии с каж-дым годом все хуже, а выплаты растут. Семьи террористов только улучшают свое финан-совое положение. Арабы часто говорят, что один мертвый шахид десять братьев кормит...   


Глава VII. Ленинград, июнь, 1990 год

– Молодой человек, не морочьте мне голову. Или вы подписываете, или никуда не едете, и я зову следующего, – дамочка неопределенного возраста в строгом «партийном» костюме мышиного цвета раздраженно тряхнула кудряшками и ткнула пальцем в овиров-ский бланк, лежащий перед Арсением.
Он еще раз пробежал глазами по бумажке: «Я (ФИО, № паспорта, место выдачи), в связи с отъездом на постоянное место жительства в капиталистическую страну (указать, какую) отказываюсь от гражданства СССР».
– Но я же вам говорю, что не хочу отказываться от гражданства страны, где родился и вырос. Может быть, посмотрю на эту западную жизнь, да и вернусь обратно.
Взгляд чиновницы вдруг изменился, в нем мелькнула усталость и что-то похожее на сочувствие.
– Послушай, парень, обратной дороги у тебя нет. Или мы, или они, – она кивнула в сторону вестибюля, где в бесконечной очереди по номеркам сидели сотни жаждущих вы-езда из Союза, – эти люди подпишут все что угодно, лишь бы свалить, им даже не Изра-иль нужен, а хоть куда, лишь бы не здесь. Ты уж определись, что для тебя важнее и где твоя родина. Если сейчас не подпишешь, то потом не скоро в этот кабинет вернешься. Твоя жена, кстати, уже подписала...
Арсений вышел из здания ОВИРа на Невский проспект, раздираемый сложными, не-ведомыми прежде чувствами. Он обнял за плечи прильнувшую к нему жену и с грустью произнес:
– Вот, Алла, наш родной Ленинград уже не родной. Пока нам не дадут израильское гражданство, мы с тобой – безродные космополиты. Идем сдавать паспорта.
– Нам еще зачеты нужно сдать. Тебе – по истории искусств, а мне – по театроведению, чтобы закрыть летнюю сессию. Потом возьмем академические справки. Я думаю, что два курса театрального вуза нам учтут в Израиле. Продолжим учебу там, правда? – в радост-ном возбуждении защебетала жена.
«Вот и сбылась твоя мечта повидать дальние страны, – усмехнулся своим думам Ар-сений, лавируя в толпе прохожих на Литейном по пути в Моховую, в институт, – хотел бороздить моря и океаны, а в итоге тебя выносит за бугор волна еврейской эмиграции».
Еще на службе в армии он перед демобилизацией отправил документы в архангель-скую мореходную школу торгового флота. Арсений с детства хотел стать моряком в за-гранплавании, как его сосед. Так бы и случилось, но...

Архангельск. 1987 год
Он уже заканчивал учебу в мореходке, сдал все экзамены по специальности матрос-моторист, когда всех по очереди стали вызывать на собеседование с представителем «компетентных органов». Именно от решения КГБ зависело – откроют тебе визу в за-гранку или будешь ходить на сухогрузах и прочих судах в советских водах.
В кабинете начальника школы, кроме него самого, сидел за столом неказистый чело-век в штатском. Он предложил Арсению присесть напротив и открыл папку с личным де-лом.
– Мы наблюдали за твоей учебой. Оценки отличные, матчасть знаешь хорошо, худо-жественную самодеятельность организовал в училище, умудряешься подрабатывать в бойлерной по ночам. Смотрю, даже документы подал на заочное обучение в Ленинград-скую высшую мореходку, на факультет судовождения. Похвально.
Оторвав глаза от папки, комитетчик пристально посмотрел на Арсения, будто решаясь на что-то, и после довольно длинной паузы сказал:
– Мы можем рекомендовать тебя на хорошее судно с долгосрочным фрахтом. Боль-шую часть года оно доставляет грузы в порты стран Балтики, с заходом в Голландию, Ан-глию и Францию. Что скажешь? – лукаво прищурившись, гэбист откинулся на спинку стула и захлопнул папку.
– Спасибо! – расплылся в счастливой улыбке Арсений, – честно говоря, я не ожидал, что вот так сразу, после учебы, без большой практики...
– Вы же ходили на Соловки, – вставил слово начальник школы, до этого молча сидев-ший в сторонке, – я слышал даже, в шторм попали. Капитан докладывал, что ты держался молодцом.
Арсений смущенно потупился, а в мыслях уже закрутились картинки европейских портовых городов, сверкающие витрины, шикарные автомобили, разноязыкая речь, все, что он видел только в кино и знал из рассказов моряков, ходивших за кордон.
– Это назначение связано с одним условием, – в голос уполномоченного вернулась прежняя вежливая строгость и в глазах сверкнул стальной холодок.
Попросив начальника школы выйти, он достал из внутреннего кармана пиджака ка-кой-то свернутый бланк, и положив его на стол, сказал:
– Но прежде, чем мы обсудим это, подпишись вот здесь, что ты обязуешься не разгла-шать содержание нашей беседы.
Эйфория Арсения мгновенно улетучилась. Он еще не понял, в чем подвох, но почему-то сразу вспомнил свою бабку. «Не верь властям, Сенька, – часто повторяла она, – осо-бенно энкаведешникам проклятым!»
Это была его первая встреча с настоящим гэбистом «при исполнении», и он сейчас недоумевал, что за специнструктаж хочет дать ему сотрудник аппарата госбезопасности.
«Наверное, про норму поведения советского человека за границей хочет поведать», – еще успел подумать Арсений перед тем, как его обдало ледяным душем.
– Ты должен будешь информировать нас обо всем, что происходит на судне: кто из команды контактирует с иностранцами во время сходов на берег, у кого возникает жела-ние не вернуться на судно, остаться на Западе. Контрабанду возят все. Присмотришься, кто и чем промышляет. Канал связи с нами узнаешь уже на месте. Тебя будет курировать опытный сотрудник...
– Стоп! Стоп машина! – Арсений медленно поднялся со стула, сжав добела кулаки, и с трудом удержавшись от большого матерного загиба, со зловещей приблатненной вежли-востью произнес: – Дядя, а ты меня ни с кем не перепутал? Стукачком своим сделать хо-тите?
И все же сорвался:
– Да я вас, ****ей красноперых, с детства ненавижу! Засунь себе в гузно эту визу! – он резко развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
– Ты у меня всю жизнь в каботаже болтаться будешь! – проорал вслед Арсению обо-зленный неудавшейся вербовкой гэбешник.
Вернувшись в кубрик, Арсений собрал рюкзак и тем же вечером уехал в Питер к сво-ему армейскому приятелю, навсегда похоронив свою мечту о морских странствиях.   

Ленинград, сентябрь, 1990 год
Сидя в кресле «Боинга», через несколько минут вылетающего чартерным рейсом в Будапешт, Арсений оставил все свои волнения, сожаления, опасения за бортом лайнера. Ему предстояло жить с чистого листа в неведомой стране, где все – евреи.
Объявили взлет. Арсений пристегнул ремень безопасности, откинулся на спинку си-дения и по-новому стал просматривать свое питерское «кино» – о том, как паренек из ра-бочей слободки сибирского города, с детства склонный к криминальным авантюрам, ока-зался в театральном институте в числе талантливой «золотой молодежи», среди мальчи-ков-мажоров и деток знаменитых на всю страну родителей, многие из которых оказались еврейской национальности.
«Неужели бабка говорила правду?» – Арсений не в первый уже раз нырнул в свои дет-ские воспоминания...
Однажды они «партизанили» с бабулей на берегу Иртыша. Расстелив на песке покры-вало, бабка посасывала «красненькую» из горлышка бутылки, втихаря купленной по до-роге на речку, а Сенька, вдоволь набултыхавшись в воде, с разбега рухнул на подстилку, и лежа на брюхе, подставил спину жаркому июльскому солнцу.
– Умаялся, водолаз? – бабуля ласково пошлепала Сеньку по попке, и глубоко затянув-шись папиросой, тихо промолвила, выпуская облако дыма изо рта: – Резвись, деточка, по-ка не хлебнул своего еврейского счастья.
– Какого еврейского счастья, баба? – удивленно спросил Сенька, повернув к ней голо-ву.
– Мать-то не скажет тебе, но когда-нибудь узнаешь от «доброжелателей». Она ведь не родная мне дочка...
И тогда-то бабка открыла маленькому Сеньке семейную тайну.
В 1943 году, в разгар войны, в Омск эвакуировали откуда-то из-под Ленинграда детей-сирот. Временный приют организовали рядом с домом, где жила бабка – тогда еще моло-дая женщина с грудным ребенком. Муж погиб на фронте, и она мыкалась одна. В приюте работникам давали усиленный паек, и она устроилась туда нянечкой. По какой-то при-чине приют вскоре сняли с довольствия, а детей, десятка два малышей, чтобы те не по-мерли с голоду, власти района предложили местным жителям взять к себе в семьи, по-обещав дополнительные продовольственные карточки.
Таисии, так звали бабку, приглянулась рыженькая трехлетка. Из детдомовской справ-ки о ней было известно, что она родом из города Себеж, из евреев, и что всех ее родных убили немцы. Имя Алина, а фамилию она не помнит.
«Будет татарочкой», – решила Таисия, и удочерив малютку, дала ей свою фамилию.   
Сама она была из тех городских крещеных татар, которые давно перемешались с рус-ским населением Сибири. Советскую власть вся ее родня на дух не переносила, и когда в школе всех девчонок стали стричь под мальчиков, ее крепко избил отец: «В костомольцы записалась? По спектаклям ходить будешь?!». И в четырнадцать лет она убежала из дома на строительство самого большого в мире зернохранилища – омского элеватора...   
Сенька, вернувшись с речки, спросил у матери, заскочившей домой на полчаса пообе-дать:
– Мама, а баба говорит, что я еврей, потому что ты ей не родная дочка, и тебя из дет-дома взяли.
Мать страшно рассердилась, отшвырнула в сторону тарелку и с криком выскочила в коридор:
– Где эта алкашина старая?
Не найдя бабку в квартире, она вернулась в комнату, и тайком утирая слезы, крепко прижала к себе Сеньку.
– Сынок, не слушай ты эту дуру старую. Она по пьянке бурует чё попало. Русский ты, никакой не еврей. Ну, маленько татарин, по фамилии...
Услышав автобусный гудок под балконом, она звонко чмокнула Сеньку в щеку, и схватив кондукторскую сумку с деньгами и билетами, помчалась к ожидавшему ее води-телю.
Когда Сенька подрос и стал интересоваться своими предками, он вспомнил историю, рассказанную бабкой, и снова спросил у матери: правда ли это? Мать только отмахнулась в ответ. Но Сенька заметил, как она испуганно съежилась, словно от удара, и почему-то сразу вышла из комнаты, буркнув под нос: «Брехня это все...»
Махровый антисемитизм был присущ всем его соседям, друзьям и знакомым. Над ев-реями всегда сально подшучивали, но чаще – презирали, как каких-нибудь вредных насе-комых, или со злобной завистью устраивали им при случае всякие подлянки.
Но у Арсения, сколько он себя помнил, всегда был какой-то странный интерес к этой нации. То ли оттого, что запали в детскую душу бабкины рассказы, а она всегда очень уважительно отзывалась о евреях, то ли из-за близкого знакомства с семьей очкарика со второго этажа. У Давидки-очкарика была шикарная библиотека, и Сеня, приученный сво-ей полуграмотной бабкой читать еще с четырех лет, постоянно забегал к нему менять книжки. Во всем подъезде отдельная квартира была только у этой семьи. Папаша работал главным бухгалтером на элеваторе, и ему выделили служебную квартиру в нашем комму-нальнике. Давидка научил Арсения первым аккордам на гитаре и даже подарил ему на день рождения семиструнку. Ему потом крепко попало от родителей за то, что сделал это без спросу. А зауважал Сеня своего приятеля-очкарика за то, что он никогда не сдавался в потасовках. Драться он не умел, но никогда не хныкал, не убегал и не просил пощады, даже избитый в кровь или со сломанной ногой, и не разу никого не выдал.
Именно через эту еврейскую семью Арсению открылся мир искусства – литература, музыка, театр, художники. Среди убогой, грубой, полууголовной действительности, в ко-торой Сенька варился с пеленок, заходя в квартиру Давидки, он попадал на другую пла-нету, где к нему всегда были доброжелательны и где он мог найти ответ на любой инте-ресующий его вопрос. Кроме одного: за что вас, евреев, все не любят? Но Сеня его нико-гда не задавал...
В Ленинграде, где он прожил несколько лет, местным интеллигентным барышням нравился брутальный сибирячок, и Сеня крутил с ними романы. И когда они приглашали его к себе домой, к удивлению Арсения выяснялось, что они еврейки. Действовало какое-то необъяснимое взаимное притяжение.
С одной из них он сейчас летит в самолете, в разношерстной группе еврейских репа-триантов.
«Неисповедимы Господни пути!» – улыбнулся своим размышлениям Арсений...

Глава VIII. Что есть моя вера?
После трапезы Шломо задымил сигаретой, а я вновь уткнулся в терзающий меня мно-гие годы вопрос: что есть моя вера? Возможно, любая вера, в том числе религиозная – есть род сделки, которую разум человека заключает с собственным подсознанием. При этом интеллектуальная часть сознания добровольно соглашается не делать критических замечаний в отношении определенных явлений в обмен на ряд преимуществ, получаемых человеком в виде обретения уверенности в себе и окружающем мире, положительных эмоций и душевного комфорта. Вера – вещь непостоянная, она меняется с возрастом.  Плавный и закономерный переход от детской доверчивости через скептицизм зрелого возраста к старческой религиозности метко выразил Георг Лихтенберг: сначала пережи-ваешь пору, когда веришь во все безо всякого основания, затем, короткое время – не во все, затем не веришь ни во что, а потом вновь – во все, и при том находишь основания, почему веришь во все.
Похоже, что я сейчас пребываю в пограничном состоянии между  «веришь не во все» и «не веришь ни во что». Когда близок к тому, чтобы религию и идеологию отнести к ви-дам группового обмана, замечая между ними ряд общих черт. В обоих случаях некая группа людей извлекает пользу из заблуждений, которые она же и насаждает. Остальная масса людей, привлеченная обещаниями чего-то достаточно привлекательного, – рая, утешения, справедливости и прочего, – кормит и содержит служителей культа или идео-логии. Как сказал мне один московский православный батюшка после третьей бутылки кагора: священник – это человек, принимающий на себя ведение наших духовных дел с целью улучшения своих земных… Так как такое положение оказывается достаточно вы-годным, то служители веры весьма агрессивно реагируют на любые попытки раскрыть этот массовый обман. Отсюда – процессы над ведьмами, сжигание людей на кострах ин-квизиции, религиозные войны, партийные чистки и массовые репрессии по политиче-ским мотивам…
Меня иногда посещает мысль, что религия создана для того, чтобы держать народ в повиновении, а искусство управления заключается в организации идолопоклонства.
Был такой период, когда я усомнился во всем и ничто особенно не волновало меня в этом мире. Я, как гость, посторонний, был безразличен к треволнениям жизни и больше всего дорожил своим покоем. Я не давал втянуть себя в бесплодные споры, которые сму-щают душу. Мне было хорошо в своей скорлупе. И я снисходительно посмеивался над бреднями «догматиков», называя религиозных активистов и проповедников всех мастей толкователями скользкого.
Этот «загибон сознания» случился со мной из-за провалившегося монашества, после опыта послушания у маститого епископа; когда, насмотревшись на истинное житие цер-ковников, я зарекся когда-либо еще надеть подрясник. Придя послужить Церкви, я ведь как дитя малое Бога вопрошал, когда нараспашку открылась душа. Может быть, именно евангельского «будьте как дети» больше всего и не хватает современному христианству. Все в нем так тяжеловесно, обросло «проблемами», по всем поводам нужно цитировать «авторитеты» и святых отцов... Я помню, как мучительны были для меня этот «церков-ный» язык, на котором нужно говорить в церкви, тон, стиль, повадка. Все условно, полное отсутствие простого человечьего языка. Казенное благодушие, восторженные рассказы о том, кто больше чего и как сделал, хвастовство, шпильки друг другу и постоянный страх отлучения от кормушки.
Вокруг себя я видел толпы духовных графоманов, преисполненных амбициями. В за-висимости от темперамента и развития, они выбирают сегодня один из двух станов цер-ковного лагеря. Первый, более воинственный, питающийся больше страхом и любящий устав, живую жизнь подменяет «преданием». Они запугивают своих прихожан жидо-масонским заговором, дьявольской печатью – тремя шестерками, штрих-кодом и прочи-ми страшилками. А второй, более либеральный и рафинированный, находит себе оправ-дание в строительстве новых духовых центров, в богословии и в церковном бизнесе. Но у них есть общая черта – они отрицают всё, что не они, и живут в каком-то своем «право-славном гетто»... Однажды с епископом мы провели весь день в семинарии. Я вышел от-туда с каким-то отвратительным чувством. Подрясники, бороды, поклоны – какая-то игра в религию. Все фальшиво, да еще пронизано страхом и неизвестностью: «На какой при-ход пошлют? Ой, ой, чтобы только владыка не строгий был!..» Бедные мальчики. Но вот все они, ищущие священства, сознательно или подсознательно ищут власти, возвышения над мирянами, и эту жажду в них усиливает, ее буквально порождает вся система бого-словского образования. Они еще на семинарской скамье уже чувствуют себя необыкно-венными людьми, избранными, потенциальными вершителями судеб. А ведь нет ничего страшнее власти над душами. Эта жажда – не от Христа.   
Но Бог дарил мне встречи и с добрыми пастырями, для которых весь смысл служения был в заботе о своих прихожанах, в любви к Богу через любовь к людям. Любой, загля-нувший к ним в церковную ограду, не уходил оттуда не утешенным.
Я, конечно, понимал, что слишком требователен к окружающему миру, что мне бы следовало так же строго и непримиримо относиться к себе, вместо того, чтобы подвергать безжалостному суду всех окружающих. Но бунтарская душа, всю жизнь жаждавшая спра-ведливости, так и не смогла стяжать истинного смирения.
Глава IX. Иерусалим, 1992 год
На очередном допросе следователь предложил Арсению пройти полиграф – дать по-казания с использованием детектора лжи.
– Мне нужно посоветоваться с адвокатом, – насторожившись, ответил Арсений. Он был наслышан о том, что эту машинку обмануть почти невозможно. Не знал лишь того, что показания, полученные на полиграфе, нельзя использовать как доказательство обви-нения.
– Ага, отказываешься? Значит, ты все-таки знаешь, где Арон и что с ним. Ну, всё, мы тебя сейчас закроем! – хлопнул в ладоши следователь, нагоняя жути.
Но он блефовал. Никаких оснований для ареста у полиции не было. Человек просто пропал. Известно было только то, что он собирался ехать к Арсению в мебельную мастер-скую, сел в машину, и его никто больше не видел. А как известно, нету тела – нет и дела.
Этот следственный марафон длился уже полторы недели. Каждый день часов в восемь утра домой к Арсению приезжал на машине один из следователей и забирал его в поли-цейский участок, где он потом проводил весь день. Три опера, сменяя друг друга, прово-дили дознание, играя в «плохих» и «хороших» полицейских. Вопрос, по сути, был только один: «Где Арон, куда ты его дел?». Арсений неизменно отвечал, что в тот день Арона не видел, в мастерскую к нему он не приезжал. Следствие было в тупике: человек и его ма-шина исчезли бесследно. Была еще версия, что, возможно, его похитили арабы и прячут в одной из окрестных деревень. Полиция и служба внутренней безопасности прошерстили всех своих тайных осведомителей в арабских поселениях вокруг Иерусалима, но безре-зультатно.
Во время последнего допроса в кабинете присутствовал начальник следственного от-дела. Он долго, почти не сводя глаз с Арсения, наблюдал за происходящим: как задава-лись вопросы на иврите и как их переводили на русский, если Арсению было что-то не-понятно. Уже уходя, он вдруг остановился перед стулом, на котором сидел Арсений, при-стально посмотрел ему в глаза и на чистом русском языке сказал:
– Ты убил его.
И не дожидаясь какой-либо ответной реакции, вышел.
В тот день Арсения отвезли домой рано, на этот раз не покормив в полицейской сто-ловке, как делали это ежедневно. 
Приняв душ, Арсений сварил кофе, и выйдя в садик за домом, уселся в плетеное крес-ло под деревом.
– Кончилась твоя израильская сказка, Сеня, – вслух произнес он, сделал глоток из чашки и сплюнул в траву попавшееся на язык непромолотое кофейное зернышко, – надо валить отсюда, пока не упекли на пожизненное...
Все у него ладилось в этой стране. Сразу по приезде они с женой поселились в Рамат-ха-Шароне в районе частных вилл, где проживало немало выходцев из англоязычных стран – из Австралии, США, ЮАР, Родезии. Весьма обеспеченные и влиятельные соседи окружили заботой молодую симпатичную пару, приехавшую из «страшной» тоталитар-ной России с двумя чемоданчиками. Алле помогли с университетом. Благодаря знанию английского языка ее без экзаменов зачислили на факультет редактирования телевизион-ных программ. Академическая справка об изучаемых предметах из Ленинградского теат-рального института там тоже пригодилась. А Арсений уже через два месяца работал по специальности – строил декорации для израильских театров. Купил машину.
С женой он расстался примерно через год после приезда. Она увлеклась сынком одно-го миллионера из Южной Африки. «Чужая женщина» – отрубил ее от себя Арсений, и они официально развелись в раввинатском суде.
После развода он переехал в Иерусалим, где наладил производство кухонной мебели в компании с натуральным немцем из Франкфурта, женившимся на израильтянке. Инте-ресная творческая работа, теплый круг друзей-приятелей из художников, музыкантов, журналистов, получивших образование или поживших в Европе или в Америке, красивые девчонки, бары, море...
Теперь всему этому конец – отчетливо понимал Арсений, приняв твердое решение уехать из страны. Обдумывая план побега, он до вечера просидел в саду, опустошив бу-тылки три вина, вновь и вновь прокручивая в памяти тот, ставший роковым, день...
Ожидая клиента, который должен был забрать готовые шкафчики для кухни, Арсений лежал на диване в обнимку с барышней. Настя, его старая институтская любовь, недавно прилетела к нему в Израиль из Питера, узнав, что он развелся с женой. Они жили вместе, снимая нижний этаж уютной виллы под Иерусалимом. Как еврейке, ей сразу дали граж-данство, и она пока учила иврит в ульпане в группе таких же новых репатриантов.
Увлекшись нежными ласками, они забыли о времени, и лишь настойчивый автомо-бильный клаксон под окном оторвал их друг от друга. Арсений обмотался простыней, и подняв трисы, увидел машущего ему рукой из машины клиента.
– Заходи в дом! – крикнул ему Арсений и стал одеваться.
Когда он вышел из спальни, клиент уже был в гостиной. Вальяжно развалившись в кресле, кабанистого вида мужик лет сорока взгромоздил свои ноги на журнальный столик и мастырил себе цигарку. Достав из фирменной упаковки щепоть душистого гаванского табака, он заправлял карманную машинку для скручивания сигарет.
Они обменялись приветствиями и уже собирались отправиться в мастерскую, но тут клиент увидел через открытую дверь спальни полураздетую Настю.
– Вах, вах, вах, какая краля свеженькая! У меня в махоне таких нет. Ты где ее подце-пил? – вожделенно уставившись на нее, зацокал языком клиент.
– Ты чё, сутенер, что ли? – не скрывая презрения, ответил вопросом на вопрос Арсе-ний.
– У меня три массажных салона в городе! – убрав с лица слащавую улыбочку, с гор-дым вызовом в голосе сказал клиент и сбросил ноги со стола.
– Да ты, оказывается, крутой бизнесмен! Лохматыми сейфами торгуешь? – Арсений уже не ухмылялся, чувствуя, как закипает в нем ненависть к этому торговцу женскими телами.
– Ты что, предъяву мне кидаешь? – перейдя на блатной жаргон, почти взвизгнул кли-ент и дернулся всем телом из кресла в сторону Арсения.
– Я хочу, чтобы ты повежливее себя вел в чужом доме. Это моя девушка, а ты ее со своими проститутками из махона равняешь, – Арсения не испугал угрожающий жест здо-ровяка, но он все же сбавил тон.
«Пусть заплатит сначала за мебель, а потом разберемся», – подумал он, и заметив Настю, вышедшую из спальни, вежливо попросил:   
– Послушай, уважаемый, ты извинись перед дамой, и закроем эту тему.
– Гм, – хмыкнул клиент, нагло уставился на Настю, оглядел ее с ног до головы, но вместо извинений развернулся и пошел к выходу, бросив через плечо: – Пойдем, шкафы мне отдашь.
«Ладно, – подумал Арсений, – позже поговорим».
От своего компаньона-немца он что-то слышал об этом клиенте. Рони рассказывал, что он из бывших спортсменов, чуть ли не чемпион Латвии по боксу в прошлом.
Вспомнив об этом по дороге в мастерскую, Арсений усмехнулся про себя: «Перед смертью все одинаково ногами дрыгают». Но он и предположить не мог, что через не-сколько минут увидит эту картину воочию.
Все случилось очень быстро.
Пропустив клиента вперед, Арсений вошел следом, затворил за собой дверь и сразу, без всяких слов, получил мощный удар в солнечное сплетение. У него перехватило дыха-ние, и несколько секунд, согнувшись пополам, он ловил ртом воздух.
– Шкафы я заберу бесплатно, понял?
Голос клиента не оставлял сомнений, что он не заплатит за работу, а в случае каких-то возражений будет жестокое избиение.
– Забирай. Они вон там в углу, на верстаке, – отдышавшись, махнул рукой Арсений.
Но сдаваться он вовсе не собирался. Он понял, что кулаками этого бугая не одолеть, и решил отвлечь его внимание, изобразив испуг, чтобы добраться до своего испанского бое-вого ножа, лежащего в ящике рабочего стола.
Тем временем клиент с видом победителя отошел от Арсения и уже вовсю хлопал дверцами изготовленных для него шкафов. Арсений без резких движений приблизился к своему столу, медленно выдвинул ящик и вытащил из ножен клинок. Он не хотел бить в спину, и поэтому, приблизившись к «боксеру», процедил сквозь зубы:
– Так просто ты отсюда не уйдешь, гад!
Клиент, вздрогнув от неожиданности, обернулся и инстинктивно вскинул руки, но Арсений чуть присел на колено и вонзил нож ему в печень. Однако мужик оказался очень крепким: невзирая на боль, он одной рукой схватился за рану в боку, а второй – мертвой хваткой вцепился Арсению в горло. Чувствуя, что тот его таки задушит или вырвет кадык, Арсений принялся решетить противника. Он втыкал нож ему в живот и в грудь до тех пор, пока хватка на горле не ослабла и тот не повалился на пол.
Лежа на полу, мужик еще какое-то время шевелился, растопыривая пальцы рук и ело-зя ногами, но видно было, что силы его уже оставили.
– Не убивай! – простонал он, а потом, перестав уже двигаться, чуть слышно: – Прости!
«Бог тебя простит!» – еще успел подумать Арсений, остывая от схватки, и тут-то начался «последний танец». У мужика очень быстро задергались ноги, по всему телу вол-ной пробежала судорога, и неестественно вытянувшись, он затих окончательно...
Вечером того же дня Арсений, сидя дома за ужином, сказал Насте:
– Тебе лучше сейчас вернуться в Россию.
– А что случилось? – удивилась Настя. Она только-только начала привыкать к колори-ту израильской жизни, и ей тут нравилось.
– У меня могут быть большие проблемы с полицией и русской мафией. Тебе будет лучше держаться подальше от меня, а еще спокойнее, если ты будешь подальше от Изра-иля.
Он быстро сочинил историю о том, что его утренний клиент – большой бандит, что у него с ним вышел серьезный конфликт, и разборки неизбежны. Пострадать могут все, кто рядом – и немец-компаньон, и она. Поэтому на время лучше уехать. Когда все утихнет, она вернется.
– Да, и кстати, если вдруг заявится к нам полиция и тебя будут спрашивать про некое-го Арона Штейна – это тот самый мудак, который нахамил тебе утром, – я тебя очень прошу сказать им, что ты не знаешь такого. До обеда мы спали, а потом весь день прове-ли на берегу моря. Утром к нам никто не приезжал. Ты поняла? Это очень важно, поверь мне!
Он не мог сказать ей правду. Еще и потому, что имел горький опыт доверия к люби-мой женщине. Разлюбит и выдаст все твои секреты, особенно если захочет отомстить. Да и на допросы ее обязательно будут таскать, сболтнет чего-нибудь лишнего, по наивности.
В мастерской он все прибрал, начисто смыл всю кровь и разобрался с трупом. Загру-зив тело в багажник машины клиента, он отвез его в лесок под Иерусалимом и прикопал, выбрав заросли погуще. А машину – новенький «форд-эскорт» – отогнал знакомому бе-дуину, у которого постоянно покупал гашиш, чтобы тот перегнал ее как можно быстрей на «территории» к палестинским арабам, и посоветовал разобрать на запчасти...
«Паспорт! Нужен срочно паспорт на другое имя». Поднявшись с кресла, Арсений со-брал пустые бутылки, заходя в дом, выбросил их в мусорный бак. На улице уже темнело.
Даркон – израильский загранпаспорт – забрали опера во время недавнего обыска. Да если бы он и был, то вряд ли удалось бы пройти паспортный контроль на границе. Нахо-дясь под следствием, он наверняка был невыездным. Если бы его задержали при вылете, или в морском порту, или на ином другом пограничном пропускном пункте, это было бы на руку обвинению – пытается сбежать! А ему нужно было просто исчезнуть. После отъ-езда Насти он позвал к себе пожить приятеля-художника. Тот днями работал в магазине, торгующем майками и футболками, где каждый день выдавал хозяину по нескольку эски-зов-рисунков для постоянного обновления ассортимента. В магазине имелось оборудова-ние, с помощью которого рисунки переносились на майки. Если какая-то новая фишка пользовалась спросом, то их тут же штамповали в нужном количестве.
Игорь – художник – был ровесником Арсения с разницей в год, и у него был загранич-ный советский паспорт. Советский Союз уже год как развалился, такой страны больше не было, но старые загранпаспорта действовали еще пять лет. И Арсений уговорил Игоря от-дать ему этот русский аусвайс. Тем более, что тот уже получил израильское гражданство и имел все документы, в том числе даркон. Игорь приехал в Израиль после того, как Ель-цин своим президентским указом разрешил россиянам двойное гражданство. Поэтому его паспорт был действителен, нужно было лишь технично заменить фотографию.
Сделать это оказалось довольно просто. В старых загранпаспортах образца восьмиде-сятых годов фотография была пришпилена скреплером на две скрепки, и круглая гербовая печать захватывала уголок фотографии. В Ленинграде в то время выдаваемые загранпас-порта выглядели именно так. У Арсения сохранилась фотография нужного формата, сде-ланная еще в Питере. А аккуратно отогнув скрепки, он вставил свою фотографию, подре-зав ее точно по размеру, и с помощью лупы дорисовал тушью недостающий на уголке фо-тографии фрагмент печати.
Через два дня он улетел ночным рейсом в Москву...   

Глава X. И все же: в чем моя вера?
– О чем задумался? – прервал мои мысли Шломо.
– Удивляюсь, сколь неисповедимы Господни пути: убийца с аферистом сошлись на тюремных нарах в религиозном споре.
– Ну, спора я пока не вижу никакого. А вообще, Всевышний переворачивает множе-ство миров, чтобы могли встретиться два человека и поговорить о своем предназначении.
И будто подслушав мои мысли, Шломо продолжил:
– Я тебе скажу, что стало стержнем моей веры, что помогает сохранить веру в душе. Это убежденность в том, что Творец направляет каждого человека в каждый момент его жизни по правильному пути. На этом пути обязательно встречаются обстоятельства, ко-торые самому человеку не нравятся. Например, возможно, как со мною часто случается, что в некий период жизни приходится общаться с неприятными людьми, которых пред-почел бы не знать. Но Творец желает, чтобы человек был связан с ними, так как тем са-мым он достигает определенного исправления. Есть места, где человек должен побывать или даже прожить какое-то время против своей воли, даже не понимая, как его туда за-несло, ибо там ему следует что-то исправить. Есть и другие испытания, физические и ду-ховные, через которые каждому приходится пройти, хочет он того или нет, так как они представляют собой участок пути, проложенного до него Господом.
Испытания и трудности выпадают неожиданно, не входят в человеческие расчеты, ведь сам человек не знает, какое исправление он должен совершить в своей жизни. Чело-век приходит в замешательство от того, что планы нарушаются, ему кажется, что все идет наперекосяк. Но если укрепиться в вере, что все эти события не случайны, но следуют божественному плану, то понимаешь, что в жизни нет никакой ошибки, и ты проходишь испытание. Все идет в точности по плану Всевышнего, знающего, что лишь таким обра-зом этот человек может к Нему приблизиться, – если принимать события с верой, что все к лучшему.
– У меня сейчас такое чувство, Шломо, будто я всю жизнь шел не той дорогой, верил не в то и не так. Сомневаюсь, православный ли я еще, христианин во мне стремительно умирает. Обезбоживание какое-то. У меня будто атрофировался орган веры. И тоски-печали от этого никакой почему-то.
– Сомнение, друг мой, имеет двоякую цель: будит дух исследования и приводит нас к вере истинной. Ты слышал о «пари Паскаля»?
– Нет.
– Блез Паскаль писал, что между нами и Богом – бесконечность хаоса. Где-то на краю этой бесконечности идет игра – мы решаем для себя: есть Бог или Бога нет – что выпадет, орел или решка. На что ты поставишь? Не играть нельзя: хочешь ты этого или нет, но тебя уже втянули в эту историю. Если ты поставишь на «орла», то есть на Бога, ты обретешь все; проиграв, не потеряешь ничего. Идея здесь такая: разум – считает Паскаль – говорит о равной вероятности «орла» и «решки», однако, когда вмешивается «сердце», становится очевидным, что ставя на «решку», означающую отсутствие Бога, мы теряем свою конеч-ную жизнь, которая и так обречена; ставя же на «орла», то есть на существование Бога, мы можем выиграть бесконечно счастливую бесконечную жизнь.
 – Все мы, Соломон Иваныч, когда-нибудь уйдем из жизни. И весь вопрос для любого из нас: куда? Мне, может быть, посчастливилось узнать этот вопрос, но вот как не пройти мимо ответа?
– Помирать собрался? 
– По приговору я должен был получить пожизненное заключение. Это билет в один конец. Я понимал, что из тюремных стен мне, возможно, не удастся выйти. Даже если пожизненное заменят на срок, это лет тридцать – тридцать пять в Израиле, то мне будет под восемьдесят, если доживу до «звонка». О многом задумываться стал. И, может быть, впервые по-настоящему – о жизни и смерти. Я, бывает, умом отрицаю бессмертие, но на самом деле в него верю, потому что не могу вообразить себе небытия, полного уничтоже-ния своей личности. Я думаю, что подсознательно никто не верит в свое полное уничто-жение.
– Да, вся наша жизнь зависит от решения – смертна человеческая душа или бессмерт-на. Я сейчас смотрю на тебя и вспоминаю одного рава их нью-йоркской ешивы. Он гово-рил нам, что людей можно разделить на три категории: к первой относятся те, что обрели Бога и служат Ему; ко второй – те, кто, не обретя, ищут Его; к третьей – те, что суще-ствуют, не обретя и не утруждая себя поисками. Первые разумны и счастливы, третьи безумны и несчастны; те, что посередине, – несчастны и разумны. Мне кажется, что ты из вторых.
– Возможно, так оно и есть… Дурацкий вопрос: какова твоя вера? Можешь сказать коротко, ну скажем, секунд за пятнадцать?
Шломо сверкнул глазами и с веселым азартом бросил:
– А что, давай попробую! Но сначала я расскажу тебе одну историю… Нееврей при-шел к Гиллелю – главе Синедриона во второй половине первого века до н. э. – с тем, что-бы присоединиться к еврейскому народу. С одной стороны, он искренне желал быть евре-ем, а с другой – опасался, что никогда не сможет постичь все законы Торы, а значит, ни-когда не сможет исполнить их, как полагается. Этот нееврей обратился к Гиллелю с просьбой, чтобы великий учитель изложил ему все законы Торы за то время, в течение которого он сможет стоять на одной ноге. Гиллель, известный своим терпением, не счел эту просьбу дерзкой и неуважительной и дал исчерпывающий ответ: «Не делай ближнему своему того, чего не желаешь, чтобы делали тебе. Это вся Тора, все остальное является комментарием к ней. Иди и учись». Ну, теперь засекай!.. Моя вера такова: я верю в еди-ного Бога – Творца вселенной, в то, что Он правит ею с помощью провидения, что Ему следует поклоняться,  что самое угодное служение Ему – это делать добро другим Его де-тям, что душа человека бессмертна и к ней отнесутся справедливо на том свете соответ-ственно ее поведению в этом. Ну как, уложился?
На часы я, конечно, не смотрел, но меня поразило, как просто Шломо объяснил то, над чем я размышлял многие годы, как коротко и ясно он изложил и обозначил то, что я мог бы назвать и своим кредо.
Быть может, тут есть тайна: один послан к тебе, к другому послан ты, и ни он, ни ты этого не знаете. Одно мне тоже ясно: на меня никогда не действовали, наоборот, сразу же вызывали во мне сопротивление и отвержение все фанатики, вожди, духоносцы, старцы, любители интимных бесед и раскрытия душ и помыслов. Тут сразу же возникало чувство прежде всего какой-то ужасающей неловкости. У тех, кто на меня действительно повли-ял, общим было то, что все они были людьми «прохладными» в личных отношениях, то есть любителями говорить не друг о друге, а о том, что они любили и чем интересова-лись. У меня до сих пор опаска, когда я слышу: «Мне бы хотелось с вами поговорить наедине о духовном...» Я твердо знаю, что этих разговоров или «бесед» я вести не умею и что к ним не призван. Тут я чувствую правду соловьевской строки о том, что «сердце сердцу говорит в немом привете»...   
– В десятку! – мое невольное восхищение все же вырвалось наружу.
Шломо пожевал в ответ губами, утопив улыбку в густой растительности вокруг рта.
– Отчего ты с попами не общаешься? – вдруг спросил он. – К вам же регулярно приез-жают на свиданки христианские священники. Насколько я знаю, они даже материально помогают. 
– Православные не приезжают. Это адвентисты, свидетели Иеговы, те же «Евреи за Иисуса».  С этой зомбирующей публикой у меня мало общего.
– А православные почему не приходят?
– Я могу ответить одним обидным словом, но все равно придется пояснять. Я их даже не осуждаю, жалею просто, как немощных.
– И все же, что за причина?
– Бздят. Священники Московской Патриархии живут и служат здесь по гостевым ви-зам. Мне удалось найти номера телефонов некоторых, звал их к нам, узникам. За семь лет, что я в этих стенах, никто ни разу не приехал. Один мне честно признался, что боит-ся обвинения в миссионерстве, за что лишают визы. Дело в том, что в Израиле миссио-нерская деятельность запрещена по закону.
– Да, но на свиданку в тюрьму им совершенно необязательно приходить в рясе с кре-стом на груди. Любой священник может посетить тебя как частное лицо, не афишируя свою церковную принадлежность.
– Как видно, страх перед «разоблачением» и возможной потерей заграничного служе-ния у этих батюшек силен весьма, сильнее Евангельской заповеди Христовой. Есть прит-ча о Страшном Суде. Нам, христианам, всегда говорят: вот настанет Страшный Суд: коз-лища туда, овцы сюда… А какие вопросы поставит Христос на этом Суде? Он не спросит, веруют ли они в Бога, не спросит ничего о том, как они к Нему относятся. Он их спросит: «Одел ли ты нагого? Накормил ли голодного? Посетил ли больного? Не постыдился ли признать, что тюремный заключенный – твой друг?»  Он им поставит только об одном вопрос: «Ты был человеком или ты и не человек?»
Когда очередной «командировочный» батюшка начал мне отмазки клеить, оправды-вать причину своей невозможности приехать в тюрьму, я не выдержал и эту евангельскую притчу преподал ему со всем смаком зэковской лексики. Оскорбился святой отец настолько, что сменил номер телефона… Поверь, Шломо, стремления «обличительства» у меня никогда не было. Однако обывательское, бытовое, обрядовое православие огорча-ло. Вся эта стилизация, елейность, «вещание», полугипнотические приемы иных церков-ников представляются мне недостойным фарсом. Я почти убедился, варясь в церковной среде, что обрядоверие – упорный недуг. Подобно навязчивому неврозу, он поражает не-редко верующих всех конфессий, которые забыли, что любовь к Богу и людям несравнен-но выше любых внешних проявлений.
Как много я встречал людей, которые к вере еще не пришли, но уже любят храм, лю-бят иконы, любят облачения. Большинство церковных деятелей в сане или без сана, как рядовых, так и самых высокостоящих, как бы застыли в преклонении перед церковной действительностью и готовы мириться с любыми, даже самыми безобразными ее явлени-ями, ибо ими владеет любовь не к Богу, и даже не к Церкви как к благодатному орудию спасения души, а к привычной церковной атмосфере, к церковному убранству и ритуалу, словом – к внешней стороне церковной жизни. Забывают ребята в рясах ту самую притчу о Страшном Суде, согласно которой преданность Господу оценивается не по участию в ритуалах, но по отношению людей друг к другу, по милосердию и любви… Что говорят еврейские мудрецы на эту тему?
Шломо, согласно кивая головой, встал со шконки, подошел к двери и оттуда отклик-нулся, когда я замолчал.
– Бог принимает к себе не за принадлежность к тому или иному народу, не за пра-вильную религиозную традицию, не за скрупулезное исполнение обрядов. Однако имен-но это – традиции и обряды – выдвигаются часто на первое место. До тех пор, пока над людьми властвует традиция, пока у них нет своего мистического опыта, пока каждый идет по пути, по которому ему наказали идти родители, до тех пор традиция разделяет людей. Но когда каждый находит свой личный путь к Богу, становится ближе к Нему, то-гда же он находит и общий опыт с теми, кто был до него, и с теми, кто находится в других традициях…  Оп-па, у нас, кажется, гости…

Глава XI. Скит в Сибири, 1995 год
Намахавшись за день топорами, отец Феофан и Арсений отправились к озеру – иску-паться и набрать воды из родника к ужину.
Третью неделю они вдвоем рубили часовню на таежном скиту. Начинали втроем, но старый мастеровой из местных казаков приболел, и отец Феофан отвез его на лошади в ближайшую деревню, где ходит автобус до райцентра.
Залезая в телегу, старый казак шепнул Арсению:
– Без водочки не идет дело. Кабы отец-то Феофан наливал, дак справнее бы шло. Еже-ли через неделю не вернусь, то и не ждите.
Арсений уже наловчился рубить лапу, а отец Феофан был из тех деревенских рука-стых мужиков, коим ведомо любое ремесло. Несмотря на почтенный возраст, он был еще весьма крепок. И они решили – справятся вдвоем с Божьей помощью... 

Арсений попал на этот скит бесприютным странником. В поисках тишины и уедине-ния, а самое главное – желая стяжать мир в душе после убийства, побега и мытарств неле-гальной жизни.
Он вернулся в совершенно другую страну. В России царил правовой беспредел, шли бандитские войны, кругом – безработица и нищета. Кто имел какую-то хватку и пред-приимчивую жилку, стремились урвать свой кусок, не разбираясь в средствах достижения своих целей, а многие образованные и творческие люди искали любые возможности уехать на Запад. Да и не только они. Самые «модные» профессии у молодежи были: у девчонок – валютная проститутка, у парней – рэкетир. Доллар горел во лбу у всех. И всё было на продажу.
Арсений привез какие-то деньги из Израиля. Первым делом он купил паспорт на но-вое имя. Один из его старых приятелей стал директором кладбища и имел крепкие связи с криминалом и коррумпированными ментами. За энное количество долларов ему профес-сионально заменили фотографию в паспорте какого-то почившего в бозе и тихо подхоро-ненного в чужой могиле нефтяника с дальнего Севера. Арсений снова стал гражданином Российской Федерации. Правда, уже не Арсением.
В Питере он пытался заниматься коммерцией, но его достала постоянная колотьба с бандюганами всех мастей, навязывавшими ему свою «крышу» и требующими отстегивать им приличный процент от доходов. Арсений понял, что либо его грохнут рано или поздно за строптивость, либо он сам начнет отстреливать самых наглых.
Расставшись с Настей, он уехал в Омск, где по разным причинам растерял всех друзей и чуть не спился от хандры, перестав понимать, для чего живет. Истинную причину свое-го возвращения из-за границы он открыл очень немногим, но успел столкнуться и с пре-дательством, и с малодушием. Не получилось у него найти тех, кто готов был тянуть с ним лямку нелегальщины. Не говоря уже о том, чтобы жениться и иметь семью. Какая женщина пошла бы на то, чтобы жить в постоянной лжи и быть готовой к тому, что его в любой день могут арестовать и экстрадировать из страны навсегда.
И вот тогда-то он и встретил в церковном дворе священника, который посоветовал ему уехать в монастырь подальше от городов.
А потом пришла вера. И в Бога, и в то, что все произошедшее с ним не случайно, а входит в какой-то высший замысел и о нем, и о тех, с кем его сводят жизненные обстоя-тельства...

Отец Феофан снял с печки чайник и разлил по глиняным кружкам душистый травяной настой.
– Ну что, не передумал еще монахом стать? – спросил он, улыбаясь уголками глаз, и подув в кружку, сделал пару маленьких глотков.
– В миру меня ничто уже не держит, – ответил Арсений, – может быть, сам Господь меня подвел к этому пути.
– Эта стезя непростая, брат ты мой. Не зря жисть монаха подвигом называют. Ить мо-нах-то при постриге дает три обета: обет нестяжания, обет целомудрия и обет послуша-ния. Потянешь ли?
Не дожидаясь ответа, отец Феофан пальцами снял нагар с восковой свечи, укреплен-ной на столбе, поддерживающем перекрытие землянки, и продолжил:
– Обет нестяжания – это значит ничего не иметь своего, быть нищим. Обет целомуд-рия – это никогда не сношаться с женщинами и, прости Господи, с мужчинами.
Тут отец Феофан слегка смутился, и на секунду метнув взгляд на низ своего живота, повелительным тоном добавил:
– Это война страшная, против плоти своей. Я ить на свой стручок, быват, и смотреть-то боюсь. В бане в трусах моюсь.
И снова вернув строгости в голос, в упор взглянул на Арсения:
– А вот с третьим обетом у тебя бяда-а. Обет послушания – это значит отсечение сво-ей воли, смирение. А у тя гордыня велия. Вот за что ты Геннадия чуть не зарубил топо-ром, а?
– Этот петух напыщенный достал меня своим хвастовством. «Да я в Троице-Сергиевой лавре купола крыл, да я в самой Москве в храме Христа Спасителя иконостас делал...» Я, я – головка он от ... этого самого, – начал оправдываться Арсений.
– Эвона как! А где ж твое смирение? Ты мне что тогда сказал? «Или я, или он!» И со-брался уходить. Но вот здесь тебя Геннадий этот не устроил. Придешь в другую обитель, а там пять таких Геннадиев. Что, ты и их там топором гонять будешь? Хвастовство – это же немощь, болесть така. Вот ты чахотошных видел когда-нибудь? У которых туберкулез запущенный? Они постоянно кашляют и харкают. Сидишь за столом, а чахотошный то и дело: «Кха, кха, пфу...» Он не хочет людям аппетит портить, не хочет плеваться, но он не может удержаться, это болесть его терзает. Ну что, ты его бить будешь за это? Вот и Ген-надий этот, он же как больной. Только чахотошный знает свой диагноз, а этот – нет, и харкает направо и налево. Жалеть таких надо...
Вернувшись в вою землянку, Арсений долго лежал на лавке, фокусируясь глазами на огоньке лампады перед иконой Нерукотворного Спаса в углу кельи. Снаружи, из тайги, окружавшей их убогий скит, не доносилось ни звука. В такой глухой тишине жужжание мухи казалось гулом пролетающего неподалеку вертолета. Сон не шел, несмотря на уста-лость после тяжелого трудового дня. Он думал о том, что ему предстоит отречься от все-го, что он так любил: от музыки, от женских ласк, от путешествий и веселых вечеринок с друзьями, от всего, чем он жил все свои двадцать девять лет. Сможет ли? И тот ли это за-мысел Бога о нем, правильно ли он понял его?..

Арсений выбрал путь инока. Два года он вчитывался в каждую строку Библии, изучал писания святых отцов Церкви, привезя из ближайшего монастыря полтелеги книг духов-ной литературы, и в безмятежном послушании у своего иеромонаха боролся со своими страстями тяжелым физическим трудом, постом и усердной молитвой. А потом на скит приехал правящий епископ. Посетив его келью-землянку, он был очень удивлён, что та-кой молодой человек живёт в суровых аскетических условиях, как в старину на Руси подвизались отшельники. Они долго беседовали вдвоём в землянке Арсения, и во время разговора епископ вдруг замолчал, и очень внимательно вглядевшись в лицо Арсения, спросил:
– А мне кажется, что я  уже где-то видел тебя, но не здесь, не в Сибири... Ты бывал на Кубани?
– Нет, никогда, – ответил Арсений, – в Питере, может, пересекались, я там учился и жил несколько лет. Или в Иерусалиме... – вырвалось у Арсения.
Он не собирался рассказывать этому заезжему архиерею про свою нелегальную жизнь. Об этом просил его и отец Феофан: «Ты уж не сказывай владыке-то, что без пас-порта тут, беглым живёшь, а то он возьмёт да и благословит тебя отправить отсюда. Я ить ослушаться не посмею...»
Услышав про Иерусалим, епископ ещё пристальнее всмотрелся в Арсения и взволно-ванно заговорил:
– Да-да, точно, точно. У меня очень хорошая память на лица. Но я не могу вспомнить, при каких обстоятельствах мы встречались. Может быть, в Храме Гроба Господня? Мы там служили.
– Вряд ли, – ответил Арсений, – я тогда безбожник был страшенный, в церковь не хо-дил, когда жил в Израиле.
– А-а, я вспомнил! – взмахнул руками епископ и сразу же стал серьёзным. – Я видел тебя на большой фотографии. Мы стояли на автобусной остановке в Иерусалиме, автобу-са долго не было, и я стал рассматривать плакаты, наклеенные на прозрачной стенке остановки. Над фотографией было написано на иврите и на русском: «Разыскивается по-лицией...» Я не ошибаюсь? Не твоё лицо было на фото?
 «Боже мой, как тесен мир! – подумал Арсений. – А если бы сейчас на месте этого епископа с феноменальной зрительной памятью оказался какой-нибудь мент или сотруд-ник спецслужб? То есть повязать меня могут в любой точке земного шара...»
И ведь каким замысловатым путём порой сводит людей судьба! Служитель Божий едет паломником на Святую Землю, случайно обращает внимание на плакат о розыске преступника. Когда Арсений сбежал из Израиля по поддельному паспорту, то полиция ещё долго искала его в стране, думали, что он где-нибудь залёг на дно; тогда по телевиде-нию не раз демонстрировали его фото, и плакаты по всей стране висели, надеялись на со-знательность граждан, вдруг подскажут, где он прячется. И вот через несколько лет этот поп, ставший уже епископом, встречает и узнаёт в молодом послушнике в глухом сибир-ском скиту, за тысячи вёрст от Израиля, того самого беглого киллера, лицо которого со-хранилось в его памяти с той поездки в Иерусалим!
Арсений был поражён не меньше, чем этот епископ, и они оба решили, что эта их встреча не случайна, что Бог для чего-то их свёл вместе...
Арсений рассказал ему о том, что случилось в Израиле, почему он убежал и как жил нелегально несколько лет в России, – в общем, вкратце всю жизнь свою. И епископ сразу задумался, чем может помочь. Он решил увезти Арсения на Кубань, где в одной станице была большая усадьба, с обширным садом на склоне холма. Там жили две старые мона-шки из «катакомбных» православных, которые никогда не признавали советскую власть и нынешнюю московскую патриархию, обслуживающую безбожную власть. Была там и домашняя церковь. Вот туда-то и задумал отправить Арсения владыко Пахомий – под-держать хозяйство, а в перспективе образовать там монашескую обитель...
Но была одна загвоздка: у Арсения не было никаких документов, последний свой под-дельный паспорт он сжёг в печке, решив, что больше никуда со скита не уедет. Сжёг то-гда и все свои записные книжки с телефонами и адресами, дабы ничто его не связывало и не напоминало о прежней жизни...
– Тебе нужен какой-нибудь паспорт, чтобы я мог тебя прописать там. У тебя есть кто-то, кто может сделать паспорт? – спросил епископ.
Арсений ушам своим не поверил: священник предлагает мне подделать документ, удостоверяющий личность. Это же уголовная статья! Но они без лишних слов и объясне-ний поняли, что их взаимного доверия вполне достаточно в сложившейся жизненной си-туации, чтобы оправдать это противоправное деяние. Наверняка этот молодой ещё епи-скоп впервые в жизни столкнулся с беглым разбойником, который ищет спасения своей души в Боге; и проникнувшись его судьбиной, он сейчас имел в своих руках реальную власть, чтобы позаботиться о спасении заблудшей души...
У Арсения проскочила мысль: «Ни фига себе! Сам епископ ко мне в подельники идёт. А ведь ему-то много есть чего терять! Не боится довериться!»
– Люди есть, – сказал Арсений. – Но без денег мне никто ничего не сделает.
– Сколько это может стоить? – поинтересовался епископ.
– Последний паспорт я сделал в Москве, но там цены столичные. У себя, в родном Омске, паспорт можно выправить и за более скромную сумму. 
Епископ дал три тысячи долларов. Для Сибири это были приличные деньги тогда. И благословил рисовать ксиву...
Паспорт Арсений сделал. Но случилось то, сего так опасался отец Феофан, когда с бо-лью в сердце прощался с ним на скиту: «Эх, парень, зря ты уходишь отсюда. Засосут тя мирские соблазны».
Пока Арсений вышел на человека, который сможет выправить документ, ему при-шлось выпить немало водки с большим количеством людей в развеселых и разношерст-ных компаниях. И чем дольше затягивался этот процесс, тем крепче в него вцеплялась прежняя бесшабашная жизнь: красивые женщины, гонки по ночному городу на классных машинах, бродяжное братство и не ограниченная никакими запретами свобода. Он уже стал смотреть на свою попытку монашествовать как на жалкое существование слабака, который, испугавшись жизненной борьбы, забился в келью в глухомани и наслаждается своими страданиями, как мазохист, вместо того, чтобы полнокровно жить, любить и тво-рить реальное добро в гуще людей.
Потом у Арсения кончились деньги. Старые приятели звали кто в бизнес, кто в «дело-вую» жизнь. Но он видел наперед, чем всё это обернется для него: все тот же замкнутый круг из лжи, лицемерия и постоянного опасения, чтобы никого не подставить, не грузить привязавшихся к нему людей своей нелегальщиной, и все время ходить под тюрьмой...
Однако на скит он еще долго не возвращался...

Глава XII. Шмон и тюремные порядки
Шмон в бараке шел уже давно. Пожаловали и к нам. Пятеро ищеек, сменив на руках резиновые перчатки, заполнили все пространство нашей тесной камеры. По правилам, один арестант должен присутствовать при проведении обыска. Остался я.
Перед этим нас с Шломо по очереди завели в туалет, заставили снять всю одежду, прощупали ее и осмотрели тела со всех сторон на предмет ссадин и порезов; фонариком в задницу не светили, но попросили присесть несколько раз.
Мне позволили заварить чай, и усевшись на табурете в дверях, я пристроил на пере-вернутом ведре кружку с пепельницей, закурил и приготовился к созерцанию методично-го разрушения налаженного арестантского быта. Бессчетное количество раз я видел эту картину. С отсиженными годами научаешься равнодушно относиться к потерям, понима-ешь, что это неизменная часть работы режимников – щемить зэков, отнимать, запрещать. Порой воспринимаешь это как своеобразную игру: мы прячем, они ищут, они ломают, мы строим заново. И когда что-то находят, забирают, винишь только себя – плохо запрятал, замаскировал, и ищешь новые возможности восстановить утраченное.
Список запрещенных предметов со временем только расширяется. Во многих случаях зэки сами тому виной. Недавно запретили передавать в тюрьму книги в твердой обложке. Нашлись умники заряжать в обложки наркоту. Теперь, если на свиданку тебе привозят книги – пропускают только в мягком переплете, а твердую обложку обязуют оторвать. В лагерной библиотеке целые полки ободранных книг – больно смотреть.
Разрешают заносить по две книги в месяц, а в последнее время – лишь близким род-ственникам, приезжающим на свиданку. Почтовые книжные бандероли в тюрьму вовсе не пронимают. Напрашивается сравнение с российскими лагерями. Там нет абсолютно ни-каких ограничений на книги – в любом количестве, на любом языке, хоть в передачах, хоть в посылках, а книжные бандероли даже не входят в лимит посылок. Российским за-ключенным, в зависимости от режима, назначенного приговором суда, полагается опре-деленное количество посылок в год. На общем режиме – раз в два месяца, весом до два-дцати килограмм, на строгом – раз в три месяца, на особом – два раза в год. А книги – без ограничения. Израильским же заключенным почтовые посылки вообще не полагаются. Мне и моему приятелю-библиотекарю в мордовскую зону однажды привезли из Москвы целый джип книг. А библиотекарь-книгоман постоянно выписывал новые издания по ка-талогу «книга – почтой». Той библиотеке, что была в зоне, где я провел шесть лет, мог позавидовать и какой-нибудь завзятый библиофил на воле: полное собрание сочинений русской и мировой классики, книги по философии, истории, огромное количество духов-ной литературы. Я уже не говорю о том, что сидельцы могли выписывать без ограничения какие угодно газеты и журналы из любой страны.
В израильских тюрьмах это нереально и звучит фантастикой. Тут можно выписывать только две-три центральные газеты на иврите и пару глянцевых журналов с автомобиля-ми и рекламой модных товаров, с хроникой светской жизни. А ведь люди сидят с боль-шими сроками, немалое количество осуждены на пожизненное заключение. Есть образо-ванные люди и масса пытливой молодежи, жаждущей знаний и развития, думающих о будущей жизни после тюрьмы, которых не устраивает чисто физиологическое существо-вание, лишенное духовных интересов. И вот все они лишены возможности читать то, что они хотят, постоянно испытывая интеллектуальный голод.
Очень, очень странная тюремная политика в этой стране. Такое впечатление, что гос-ударство сознательно желает деградации определенного числа своих граждан, сводя их интересы до уровня потребления пищи, телевизионных развлекух и наркомании, которое процветает в лагерях. С ней не особо-то здесь и борются. Оперативники и служба без-опасности просто держат под контролем всю наркоманскую движуху, зная поименно всех более или менее значимых барыг. Пусть травятся, считают они, лишь бы не буянили и не резали друг друга...   
Давненько не было у нас такого дотошного шмона. На сей раз прибыли вышколенные спецы с инструментальным ящиком. Вооружившись отвертками, они принялись разби-рать всю электротехнику: телевизор, вентилятор, дискмен, радио, электроплитку, чайник; раскрутили и сняли крышки со встроенных в стены электророзеток. Потом расстелили на полу большие целлофановые мешки и аккуратно просеяли на них все наши сыпучие про-дукты: крупы, сахар, соль, кофе; не поленились развернуть фантики с конфет, распеча-тать упаковки и обертки с шоколадок и печенья, раскатали все рулоны туалетной бумаги. Вывалив на нары всю одежду из баулов, перещупали швы и складки; перетрясли все кни-ги, журналы и тетради. Напоследок завели на контрольный пронюх собаку…
Остаток дня мы с Шломо наводили порядок в камере после «погрома». На этот раз обошлось без особых потерь, забрали только овощные ящики, которые служили нам пол-ками для книг и мелкой посуды; выгребли весь мой «запас Плюшкина» – шурупы, болты, провода, изоленту, клей…

Потерявший веру
Вечером открыли камеры на пятнадцать минут для звонков. Без телефона местные зэки не представляют себе жизни – часами висят на «трубе». Звонят не только домой на волю, но и свободно общаются с друзьями, подельниками в других тюрьмах через легко-доступную систему контактных номеров.
Пока Шломо общался с семейством, я решил сварганить какой-нибудь закусон. Наре-зая овощи для салата, я прокручивал весь наш разговор.
Как объяснить нынешний раздрай в душе? К чему этот настырный допыт: был ли Иисус Богом? Вера моя в Христа-Спасителя была так тверда и неколебима, что я даже ис-кал монашества, строил храмы. Что за штырь-сомнение теперь? Боязнь остаться в дура-ках под конец жизни из-за «неправильной» веры? Или же это некий естественный порог-рубеж, за которым жаждущей Бога душе уже не нужны никакие религии? Ведь кому бы человек не молился, на самом деле он молится тому единственному Богу, который суще-ствует. Можно поставить перед собой идола, но если ты молишься Богу, за пределом идола тебя слышит тот, который есть, а не тот, которого нет. Бог не конфессионален. Он не принадлежит определенной религии, определенной группе. Он не делает различий. Человек может ошибаться умственно, но молиться истинно, это разные вещи.
Какой-то философ сказал, кажется, Кьеркьегор, что Бог – это не идея, которую дока-зывают, это существо, по отношению к которому ты живешь. А воплощался ли Бог в че-ловеческое существо или нет, был ли распят и воскрес, это действительно вопрос веры. Как иудеи верят в то, что весь еврейский народ более трех тысяч лет назад стоял у горы Синай и внимал голосу Всевышнего, который звучал внутри каждого.
И не надо определять, кому именно молиться: Всевышнему, Иисусу, небесам. Все равно молитва дойдет.
А ее-то, молитвы, и нет. Никакой. Оттого, пожалуй, и раздрай... 
За ужином Шломо вернулся к прерванной шмоном теме.
– Когда говоришь с кем-то о религии, очень важно найти золотую середину между словом и молчанием, между трепом от избытка веры и трепом от недостатка веры.
– Должен признаться – ты редкий собеседник. Я, когда был в бегах, два года жил со старым монахом в тайге, на скиту. Бывало, что за день мы могли лишь несколькими фра-зами обменяться. Поначалу это меня смущало, я не понимал, как можно молчать весь день, ведь у меня так много есть о чем поговорить, я только-только к вере пришел. Монах это, конечно, заметил и однажды говорит мне: «Бывает, когда вокруг нас, как благодать, сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что если два чело-века охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже говорить друг с другом, по-тому что сознают, что любое слово разобьет это молчание, оно разлетится вдребезги с ужасным треском, и ничего не останется. Но если себе дать молчать  дальше и дальше, то можно вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что теперь, на этой глубине молчания, можно говорить, не нарушая его, а придавая ему словесную форму. И тогда говоришь ти-хо, спокойно, выбираешь слова и лучше оставляешь что-нибудь недосказанным, чем пе-ресказанным, потому что каждое  слово должно быть правдой о том, что содержит мол-чание»… 
– Хм… Те же вещи говорил мне раввин в ешиве. По старой традиции, Тору и Талмуд  изучают вдвоем. То есть тебе дают или ты сам себе выбираешь напарника, вы читаете од-но и то же место из Писания, а потом обсуждаете между собой – кто, что и как понял.  Споры бывали такие, что едва до рукопашной не доходило. Меламед-наставник разнимал нас и всегда говорил: «Прочтите это место еще раз, помолчите потом, послушайте себя, поищите мир в глазах друг друга, и тогда поймете, что слов потребуется немного, но это будут самые нужные слова». Мудрого монаха ты встретил. Уж не был ли он евреем, как твой Мень? – сморщился улыбкой Шломо.
– Не-ет. Из сибирских мужиков, чалдоном себя называл часто… А про молчание – я тебе расскажу, чт; оно мне открыло, когда я пробовал стать монахом и искал тишины и уединения.  Я несколько месяцев жил один в землянке, почти в затворе.  Читал, молил-ся…  И наступил момент, когда мне вдруг сделалось так страшно, что я вылетел из кельи с криком – мне захотелось, чтобы кто-нибудь мне сказал хоть какое-то слово, хотя бы вы-ругал, все равно, лишь бы разомкнуть то страшное молчание, которое вокруг. Какое-то время спустя я понял, что со мной стало. Когда начинаешь входить в себя, будто в лес  уходишь, бывает целый период, когда так делается хорошо, что шум ушел. Потом делает-ся немного одиноко в лесу, потом идешь глубже, и делается темно и жутко. И в какой-то момент вдруг ощущаешь, что в тебе пустота, потому что привык к тому, что я как бы за-селен паразитическими мыслями о ком-то, о чем-то, но мыслями извне. Через какое-то время после пройденного расстояния все остается позади, и вот тут начинается пустота.  Тогда начинаешь обнаруживать, что пустота-то – моя, я пуст, и тут начинается пустыня, в которой иногда очень страшно. И если идти по этой пустыне, в какой-то момент вдруг видишь, что перед тобой разверзается бездна. Конца края нет этой пустоте, этим потем-кам. А если не можешь предвидеть, что где-то еще забрезжит свет, то возвращаешься. И я вернулся, вернулся в мир, оставил иноческий путь.
Через много лет мне в руки попала книга с беседами митрополита Антония Блума. И там очень точно обозначено это состояние. Он говорил, что в каждом человеке есть пу-стота, которая по своей форме, своим размерам и глубине может быть заполнена только Богом. Если человек не знает этого, если у него нет представления о Боге, или он не зна-ет, что есть место Божие, то когда он доходит до сознания пустоты, старается заполнить эту бездну всем, что может дать этот мир: знаниями, красотой, любовью, что захочет, бросает в эту бездну и прислушивается: тронет дно или нет…
Пепел хоботком свисал с истлевшей сигареты в руке Шломо. Из полуприкрытых век он всматривался в меня, словно профессор в студента на экзамене. Я поймал себя на мыс-ли, что мне сейчас очень нужна некая важная сверка, дабы окончательно устаканить то,  ради чего живу.
– Ты действительно выглядишь сейчас как человек, потерявший веру. Может быть, это оттого, что не вера у тебя, а легковерие. Такое впечатление, что ты по наследству получил какие-то понятия о Боге, о мире, о взаимоотношениях Бога и твари, или книжек начитал-ся и сыплешь цитатами. Вера, которая заключается только в том, чтобы без разбора, без критики, спокойно воспринять то, что передано предыдущими поколениями, может легко распылиться, потому что она не основана на личном, живом опыте. И это часто столети-ями и есть вера тысяч и миллионов христиан и не христиан тоже. 
– Знаешь, Шломо, рассказать о том, что называют духовным опытом и путем, мне не-легко, и не потому, что ты застал меня врасплох, а по той причине, что я всегда избегал говорить о подобных вещах в личном плане. Что-то останавливало. Назови это замкнуто-стью, скрытностью или как угодно. Но эта черта свойственна мне во все времена жизни. Кроме того, я обычно остерегаюсь «раскрываться» по трем соображениям. Во-первых, есть нечто, так сказать, духовно-интимное во встрече души с Богом, что не терпит чужого глаза; во-вторых, при злоупотреблении священными словами что-то стирается и теряется, намек всегда сильнее; в третьих, даже большим мастерам слова редко удается найти со-ответствующее выражение для невыразимого. Один писатель метко заметил, что куда легче поведать об аде, чем о рае. Я иногда себя чувствую, как Иов. Вера его не спокойна и не радостна. Он сомневается – но сами его сомнения рождены верой. Все Писание насквозь – и всю жизнь Иова – Бог просит Ему поверить… 
Есть такой рассказ.  Отец сказал сыну: «Я хочу научить тебя доверию. Это очень важ-но. Влезь на эту стену и прыгни, я тебя подхвачу». Сын долго боится, не соглашается, отец уговаривает – и все выходит хорошо. Тогда отец просит его залезть на другую стену, повыше. Сын прыгает, все хорошо. Отец выбирает третью стену. И вот тут, в последнюю минуту, он отступает назад, а сильно ушибившийся сын, горько плача, взывает: «Зачем ты так?» И отец говорит: «Чтобы дать тебе самый важный урок – не доверяй никому!» Шутка мерзкая, очень жестокая, однако, как мне кажется, именно так видит жизнь поте-рявший все Иов. Он доверился Богу, а Тот отступил, и он, Иов, расшибся. Вера говорила одно, опыт говорит другое. Надо быть настоящим героем веры, чтобы совсем ее не утра-тить. Главное не то, что Иов потерял «все», а то, что он, по всей видимости, потерял Бо-га… Я, Шломо, всегда понимал веру как доверие, и через это как верность. Но в моей жизни не раз случалось, что в самые тяжелые моменты, даже когда я был близок к смер-ти, лишь страшная одинокость была мне компаньоном, и никакого Божьего присутствия, хотя я взывал к Нему изо всех сил. Объяснения случившемуся, утешения какого-то жаж-дала душа, но тщетно…
В России, в зоне, я круто не ладил с администрацией, и меня почти год держали в одиночной камере, в штрафном изоляторе. Били, кормили через день, в холоде… Короче говоря, хотели сломать. Я сильно заболел, врача не приводили, и в какой-то день я просто не смог встать с пола – нары были пристегнуты замком к стене, их открывали только на ночь. Меня лихорадило, силы медленно, но верно уходили из тела. Я вполне реально ожидал смерти в этом вонючем карцере. Наверное, любой серьезно больной как бы заму-рован один в тюремной клети, ему некуда уйти, ему остается только смотреть на гряду-щую смерть и на все, что в его прошлом является мучительным злом или чем-то недоде-ланным. Я почти согласился с тем, что умираю, и самая страшная для меня мысль была та, что я отхожу, умираю одиноко. То есть я был частью общества, семьи, жизни, ис-кренне верил в промысел Божий, в любовь Его к людям, а теперь вдруг настает смерть. А мне никто не может помочь. В тот момент самым важным для меня было вот именно это – чтобы кто-то подошел и дал мне почувствовать, что я не один. Просто присел рядом, взял меня за руку и спокойно сказал: «Я рад побыть с тобой». И замолчал, не воздвигал между нами мира незначительных слов или поверхностных эмоций…
– Но ты выжил. Значит, для чего-то ты еще нужен здесь, на земле.
– Я на здоровой злости выжил, Шломо. Не хотел доставлять радости этой системе, что ухайдокала очередного строптивца. Я тогда с предельной ясностью осознал, что здесь и сейчас мне никто не сможет помочь. Лишь тишина и полная опустошенность были со мной. Я и  карцер. На этом и скончались тогда мои молитвы – крики Богу. Молитвы уступили место борьбе, чисто животной борьбе за жизнь.
– Но обиду на Бога затаил, однако.
– Не обида это, а оторванность от Бога. Я испытал такую реальную обезбоженность, как ни один атеист на свете ее не испытывал. Я неспроста Иова упомянул: мне кажется, что Иов точно узнал, что такое: «Зачем Ты меня оставил?» 
– Книга Иова – моя любимая книга в ТАНАХе. Тебя, как я вижу, она тоже зацепила. Эта книга – загадка в ответ на загадку. То, на что она отвечает, – глубочайшая из проблем, проблема зла, страдания, несправедливости в мире, которым вроде бы правит справедли-вый Бог. И вот, этот Бог – тайна. Что-то в нас удовлетворяется тайной, что-то, но не ра-зум. Если Бог себя не откроет, нам никак Его не узнать. Когда мы хотим узнать камень, активны только мы. Когда мы хотим узнать животное, оно тоже хоть как-то активно, скажем – может убежать и спрятаться. Когда мы хотим узнать человека, мы зависим от его желания, свободный выбор – у обоих. Когда мы хотим узнать Бога, вся активность – у Него. Иов много говорит, вопрошает, но лучшие его слова там: «…кончились слова Иова». Бог явился, и Иов замолчал.
Мы слишком много говорим. Только в молчании опыт и вера сходятся. Молчание нужно нам не потому, что Бог молчит, а потому, что Он говорит с нами. Иначе мы Его не услышим. А Иов Бога встретил. Один литератор очень поэтично выразился: «Как же мы встретим Бога лицом к лицу, пока мы лиц не обрели?» Вот он, смысл жизни: обрести ли-цо, стать собой. Да жизнь в том и состоит, чтобы стать собой. Мы должны не только со-глашаться, но и сопротивляться. Смысл жизни – брань, битва, борьба. Иов – не исключе-ние, а правило; всех нас, так или иначе, Бог проводит через беды. Просто у него все это уж очень явно. Далеко не все теряют детей, здоровье, имущество, надежду в один и тот же день. Но каждый из нас должен научиться полной потере, все мы потеряем всё, все мы умрем. Мы узнаем, кто мы такие, только через жизнь. Значит, пока дело не сделано, мы этого не знаем или себя обманываем. Каждая жизнь – затянувшийся кризис идентифика-ции. Иов может узнать, кто он такой, только у своего Создателя. То же самое верно для всех, все мы – персонажи Его повести, а где персонажу найти себя, как не у Автора?
Книга Иова толкует о том: кто мне Бог? Какие у нас отношения?.. Ты помнишь, там друзья Иова пытаются рассуждать о Боге как о какой-то концепции. А Бог – тут, с ними, Он пятый в их компании, собравшейся вокруг навозной кучи. Иов в это верит и обращает-ся к Богу как к собеседнику, который и вправду здесь; друзья об этом не знают. Иов, во-прошая, много чего высказал Богу в сердцах, но Бог не отвечает на вопросы, Он отвечает Иову, ибо видел, что истинный вопрос – этот человек. Бог отвечает на самое глубокое же-лание Иова – встретить Истину, а не просто узнать. «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя». Это – вершина книги, самый важный из стихов. Он объясняет, почему Бог довел Иова до гноища. Так решилась проблема зла и спор веры с  опытом, и спор о смысле жизни, и поиск себя, и поиски Бога. Никто, даже сам Иов, не сможет за-дать других вопросов. Этот ответ заполняет ту дыру в сердце, которую заполнит только Бог.

Глава XIII. Москва, 2003 год
Темно-синий джип «Чероки» на большой скорости мчался по кремлевский набереж-ной, опасно обгоняя и подрезая другие автомобили. Преследуя его, неслась милицейская машина с мигалкой.
– Сеня, мы не уйдем. Они уже наверняка план-перехват объявили. На ближайшем пе-рекрестке нас зажмут, – произнес водитель, продолжая бешено крутить руль, чудом избе-гая столкновений.
Подумав пару секунд, Арсений предложил:
– Короче, делаем так. Вон там впереди спуск к воде. Тормозни на секунду, я выскочу. Надо сбросить ствол так, чтобы они не видели. А ты рви дальше. Может быть, и сможешь свалить. А если повяжут, то тебе, кроме превышения скорости и отказа остановиться по требованию гаишников, ничего больше не предъявят. Скажешь, что подобрал клиента, тот пообещал двести баксов, если быстро довезешь до метро. А когда за вами погнались гаишники, ты испугался. О’К? Ну и, конечно, мы незнакомы. Все. Тормози!
Арсений выскочил из машины почти на ходу, и джип, взревев, умчался дальше по набережной. Быстро сбежав по каменным ступеням к воде, он вытащил пистолет, и раз-махнувшись, закинул его подальше в реку. Потом достал паспорт, вырвал из него страни-цу с фотографией, порвал ее на несколько кусочков и бросил их в воду. Обрывки медлен-но поплыли вместе с обезличенным паспортом и шариком из фольги с завернутым в ней кокаином.
Наверху взвизгнули тормоза, и по ступеням стремительно скатились трое милиционе-ров с «калашами». Один наставил на него автомат, а двое остальных скрутили ему руки, застегнули на запястьях наручники и принялись обыскивать в четыре руки, бесцеремонно хватая за яйца.
– Он паспорт сбросил! Лови, пока не уплыл! – крикнул целившийся из автомата.
«Углядели таки», – усмехнулся Арсений, когда мент выудил из воды «корочки». Остального они не заметили...
Его доставили в отделение милиции на Якиманке и закрыли в «обезьянник».
Ожидая вызова на допрос, Арсений лежал на лавке, курил и спокойно думал о пред-стоящей тюрьме, о закономерности такого исхода после всего, что он наворотил в своей жизни, особенно после отказа от иноческого пути.

Боже, как он был счастлив на скиту со старым монахом! «Это самые лучшие два года в моей жизни!» – не раз говорил он своим приятелям в разговорах по душам, во время обильных возлияний. Обычные желания, присущие всем людям, – секс, еда, богатство, слава, знания, – отступили для него тогда на второй план. Вопросы о смысле жизни, о ро-ли человека, о Боге вытеснили у него все остальное.
После смерти отца Феофана он еще какое-то время жил в церковной среде, даже стал приближенным келейником у митрополита, попав в окружение начальников русского православия, но все чаще и отчетливее осознавал, что монашество – это не его путь. Об-щество церковных людей – не безупречное общество. Почти во всем сплошной форма-лизм и слепое обрядоверие. Особенно его поражал старый дьякон, с которым он делил келью, поселившись в архиерейских покоях. Отец Дормидонт прилепился к владыке лет тридцать назад, когда тот еще был молодым сельским батюшкой. Дьякон считал себя очень религиозным человеком и имел обыкновение прочитывать каждый день по главе Евангелия и Апостола и по две кафизмы из Псалтыри. Но это была работа чисто механи-ческая: без понимания и смысла – лишь бы было вычитано до конца.
Таких, как этот дьякон, и более образованных каноников, он в большом количестве наблюдал вокруг себя. Они прекрасно знали все нюансы церковного порядка, но не заме-чали или трусливо проходили мимо людских страданий, оправдывая такое свое поведе-ние равнодушным: «На все воля Божья». Арсению хотелось жить не «при свечах», а при ярком солнечном свете. Для него всегда ветка с листьями или летящая птица значили больше сотни икон. А эта нынешняя жизнь перестала его удовлетворять: пробудилось стремление к чему-то иному, высшему, пока еще не до конца осознанному. Он искал правды, не находя ответы на свои вопросы в обычаях и религии окружающего его обще-ства.
Арсений не смог больше выносить этого лицемерия и лукавства. В какой-то момент ему стало ужасно стыдно за свой подрясник, за то, что и он порой, вместо того, чтобы начистить физиономию какому-нибудь хаму и беспредельщику, молча отходит в сторону, ведь духовным лицам и монахам «не пристало руки распускать», он должен «пресекать гневные помыслы» и «смиряться перед всеми», ведь «оружие монаха – это молитва».

И он вернулся в мир. Но как!
Вбив себе в голову «подвиг покаяния», он поехал в Москву сдаваться в израильское посольство. Он был полон решимости отсидеть любой срок за то давнее убийство, лишь бы вернуть мир в душе и свое настоящее имя. Однако вместо израильских застенков он отсидел год в русской зоне, а потом судьба крутанулась так, что он стал тайным курьером по доставке золота и алмазов с сибирских приисков в Москву. Ему помогли легализовать-ся, заработать приличные деньги и приобрести квартиру в столице. Когда его благодетель навсегда покинул Россию, благословив Арсения на свободное плавание, он довольно ско-ро слетел с катушек.
С самого детства человек зависит от внешней среды, от окружения. Свои мысли, при-вычки, манеру поведения, абсолютно все человек впитывает из окружающего общества. Человек – это продукт среды, в которую он попал. Человек, по сути, имеет возможность сделать лишь один выбор в своей жизни – это выбор правильного окружения. А вот с этим у Арсения всегда были проблемы. В своих знакомствах и связях он был на редкость неразборчив. Уже уйдя с головой в какое-нибудь новое предприятие или авантюру, он вдруг обнаруживал у своих подельников то, что ему в глубине души всегда претило, то, что он ненавидел и в себе. А общее между всеми соратниками Арсения было в том, что каждый из них стремился использовать всех остальных ради собственной выгоды, приме-няя все имеющиеся в их распоряжении средства и совершенно не учитывая, что строят они свое на разрушении имеющегося у ближнего. Эгоизм управлял ими всегда и везде.
Устав обманываться в новых друзьях, он стал лечить свою тоску алкоголем и наркоти-ками. Ночные похождения отныне стали заменять ему любую работу, обычные дела и за-боты. Засиживаясь в барах, бесцельно гуляя по ночному городу, он, встретив какого-нибудь интересного незнакомца, мог несколько дней зависать черт-те где и бог знает с кем, пока его не трезвил совестливый оклик.
Вот в этот раз, за несколько дней до ареста, одиноко слоняясь по Москве, выбирая ка-кую-нибудь кафешку или бар, он забрел на вечерний Арбат. Музыканты, художники и коробейники, промышляющие на этом туристическом Клондайке, уже почти все разо-шлись. Лишь два-три упорных шаржиста-портретиста, сидя на складных стульчиках пе-ред походными мольбертами, все еще надеялись поймать клиента. Проходя позади одного из них, Арсений обратил внимание на надпись на спине его куртки: «When the Power of Love overcomes the Love of Power, the World will know Peace» – Jimi Hendrix. «Когда власть любви превзойдет любовь к власти, настанет мир на земле», – остановившись, Ар-сений перевел прежде неизвестное ему высказывание любимого гитариста.
– Хочешь выпить, маэстро? – предложил Арсений.
–  Весьма, – коротко ответил художник и быстро собрал свои артистические причин-далы.
Без лишних слов они направились в находящийся напротив мексиканский ресторан. Изрядно накидавшись текилой там, они решили продолжить знакомство в более непри-нужденной обстановке. Они поймали такси и поехали к друзьям художника, московским любителям арт-перформансов, живущим в одной из сталинских высоток.
Три дня музыки и любви в роскошных генеральских апартаментах были сплошным праздником, пока у Арсения не закончился кокаин.
На этот «творческий» допинг он подсел недавно. Бывший подельник предложил ему «дорожку» во время исполнения одного серьезного криминального экшена, когда в тече-ние многих часов им нужна была полная концентрация внимания. Невероятное обостре-ние всех чувств, предельная ясность сознания и отсутствие даже намека на усталость – вот что подарил ему тогда этот колумбийский порошок. Отныне у него всегда была с со-бой маленькая «табакерка» с коксом. Подельник свел его с шофером из посольства одной южноамериканской страны, и тот исправно снабжал Арсения этим отменного качества продуктом.
Хозяин квартиры, сынок какого-то очень важного чиновника из министерства оборо-ны, предложил прокатиться за кайфом на своей машине. В условленном месте Арсений встретился со своим снабженцем, купил необходимое количество порошка, а на обратном пути они едва не попали в аварию. Парень был на кураже и лихачил. «Красный наш, зе-леный общий!» – хохотал он, и на одном из перекрестков не стал тормозить на красный светофор. За ними увязались гаишники.
– Слушай, приятель, на мне ствол и наркота. Если тормознешь, нас могут обыскать, а это реальный срок. Так что давай газуй! Надо оторваться, – приказным тоном велел Арсе-ний слегка напуганному и растерявшемуся водителю.
И началась гонка с преследованием...

«Как же все это глупо, – с силой потер виски Арсений, поднялся с лавки и закурил очередную сигарету, – на ровном месте срок схлопотать!»
– Давай этого Шумахера к операм! – крикнули из застекленной дежурки сержанту-ключнику, зевающему на стуле возле «обезьянника».
В кабинете дознавателей для порядка и устрашения Арсению сначала врезали дубин-кой по почкам, а когда он, назвав свое настоящее имя, сказал, что является гражданином Израиля и потребовал встречи с консулом, то добавили еще дубинал по спине, уже по ан-тисемитским соображениям. Однако в посольство все же позвонили.
После того, как установили его личность, главным был вопрос: где его документы и что это за паспорт без фотографии, который был найден рядом с местом его задержания. Арсений отвечал, что документы у него украли, а паспорт, выловленный из Москва-реки, он видит в первый раз. После допроса его водворили в КПЗ.
Тем временем следователи пробили базу данных аэропорта «Шереметьево». В указан-ное Арсением время среди пассажиров, прилетавших рейсом из Израиля, его имя не зна-чилось. К немалому удивлению следователя, Арсений откровенно признался, что приле-тел по чужому паспорту.
Следователь уже собирался возбудить уголовное дело по двум статьям: «Незаконное пересечение границы Российской Федерации по поддельным документам» и «Подделка паспорта гражданина Российской федерации». Но когда Арсений «сыграл на рояле», то по отпечаткам пальцев выяснилось, что их обладатель уже отсидел год в колонии общего режима под Владимиром именно по этим статьям. А как известно, два раза за одно и то же не судят. Незаконное пересечение границы отпало, а подделку еще одного паспорта доказать не получилось. Кроме того, что этот документ без фотографии был найден в во-де рядом с Арсением, больше ничем и никак привязать это удостоверение личности к нему не смогли. Ушлый адвокат за приличный гонорар убедил-таки следствие, что его клиент не имеет никакого отношения ко всякому плавающему в реке мусору.
Дело было закрыто, так и не открывшись. Арсения выпустили на свободу, обязав в те-чение пятнадцати суток покинуть территорию Российской Федерации.
Но он никуда не уехал...               

Глава XIV. Кто видел Бога?
– Ты так уверенно и убежденно говоришь, будто и сам вживую видел Бога. Если ска-жешь, что да, то я думаю, этот наш разговор сразу закончится.  Не поверю.
– Нет, конечно, не видел. Тут, пожалуй, речь идет об уверенности в вещах невидимых, о религиозном опыте, о созерцательном. Ваш Павел, кстати, на этом построил основную догматику христианства… Если задуматься над верой ещё немножко… С одной стороны, вера – это, конечно, доверие к личному живому Богу. Но тогда вера должна непременно, неизбежно быть основана на каком-то опыте. Из рассказов мистиков о созерцательном опыте можно узнать, что когда близость Божия, сознание Бога делается всепоглощаю-щим, когда оно охватывает нас до глубины, мы уже не можем ни мыслить, ни чувство-вать, ни определять своей судьбы или своих движений, своей воли – мы целиком превра-щаемся в созерцание; мы не можем, говорят они, ни анализировать, ни разбирать, в чём заключается этот опыт, и не можем за собой следить и сознавать, что же с нами происхо-дит. Иногда это созерцательное состояние настолько глубоко,  что человек как бы отры-вается от земли и уже не сознаёт ни себя, и ничего вокруг; иногда это созерцательное со-стояние до такой напряжённости не доходит, и человек продолжает как-то ещё сознавать себя и то, что вокруг, и всё же настолько сильно его сознание Бога, что у него уверен-ность непоколебимая в том, что он встретил Бога, и никакие изощрения, никакие доводы ума не убедят его, что того, что он испытал на самом деле, никогда не было.
– Мистики, говоришь? А знаешь, сколько я слышал подобных рассказов от наркома-нов? Эти ребята тоже жаждали встречи с Богом. Многие из этих «полётов» так и не вер-нулись, или с перекошенной психикой доживали свой век. Шиза и их скосила через эти «созерцания». И почему-то, после подобных «встреч» со Всевышним они не могли ладить с людьми, сторонились общества. В монастырях я таких очарованных немало повидал. 
– Наркоман прежде всего ищет наслаждения. Ну, а в иллюзорный мир убегают не только ради кайфа или утешения, но и напряжённый поиск истины иногда выносит чело-века за пределы видимого мира. И тут можно подойти к вопросу двояко – можно подойти с верой или без веры. Вот, например, что случается между друзьями. В какой-то день вдруг почему-то друг с другом можно говорить так, как никогда не говаривалось, – до та-кой глубины, до такой чуткости, до такого взаимного понимания; и лицо у человека пре-образилось, и голос иной, и весь он такой, каким никогда его не видел раньше. А на сле-дующий день встретишь его – как будто обыкновенный. С верой – это значит, что видя это потухшее лицо, видя человека, который снова стал «как все», мы можем улыбнуться в душе и сказать: это обман. Я знаю, какой он на самом деле, он был мне явлен, хоть на од-но мгновение, в неповторимой глубине и красоте… Или можно, наоборот, посмотреть, пожать плечами и сказать: как жалко, я обманулся, я думал, что этот человек – нечто осо-бенное; на самом деле – нет, это было просто моё настроение. 
– Мне кажется, тут другое – это отношения между людьми. Мистический опыт дол-жен быть иным. Не знаю, Шломо, об этом мне говорить трудно, у меня его нет. Ведь та-кой опыт непосредственной встречи с живым Богом дан не каждому, и не всем. Я только из Библии о нём знаю, а те, кто пытался мне рассказать о встрече с Богом, почему-то все-гда вызывали подозрения, потому что их поведение, отношение к людям, к жизни – пра-ведными назвать трудно было. Всё это смахивало на фантазии больного ума, жаждущего чуда и чудесного. Я склонен верить Библии, где сказано, что Бога не видел никто, а кто увидит – среди живых остаться больше не  может. Видимо, ставшее расхожим выражение «встреча с Богом» – не более чем фигура речи, и под этим подразумевается некий щелчок в сознании человека, когда у него появляется жажда совершенства и познания, стремле-ние к добру. Очень часто это происходит при соприкосновении с опасностью, трагедией, смертью. Это даёт чувство значительности, величия жизни, помогает преодолеть пошлый и будничный взгляд на вещи. Тогда меняется отношение к ближнему: умаляется эгоизм, безразличие к людям, появляется интерес, внимание к ним, становятся неприемлемыми жестокость, зависть, сплетни. Меняется отношение к себе: начинается борьба с соблаз-нами плоти, пропадает тяга к дешёвым развлечениям, растёт ответственность в исполне-нии житейского долга, в семье. Я думаю, что именно это случается с человеком после так называемой встречи с Богом. Нечто подобное случалось и со мной. Но, как видишь, удержать себя в этом настрое я не сумел – снова тюрьма. Может быть, в этих стенах встретимся со Всевышним?!..

Глава XV. Мордовия. Интерзона, 2010 год
Цепко удерживая на плече крест, Арсений боком взбирался по строительным лесам к куполу церкви. Большой дубовый крест был тяжелым, и когда Арсений отрывал руку, чтобы перехватиться за следующую ступеньку, он прижимался всем телом к лестнице, стараясь удержать равновесие. В любой миг он мог слететь с верхотуры в обнимку с кре-стом на потеху всей зоны. Подобравшись к площадке, сколоченной вокруг луковицы ку-пола, он втащил на нее крест и, протиснувшись под ограждение, влез на нее сам.
Следом за ним на площадку вкарабкался болгарин Янко, его напарник. Вдвоем они водрузили крест и закрепили его основание в подготовленном желобе внутри купола.
Напарник спустился вниз, а Арсений, преисполненный какой-то светлой радости и благостного возбуждения, оглядел лежащую как на ладони территорию зоны и то, что всегда было скрыто заборами от зэков, – дома и окрестности поселка лагерных вертухаев. Обняв подножие креста, он поднял вверх сжатый кулак и начал громко читать молитву:
– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его, яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, – продолжая молитвословие, Ар-сений широко перекрестился и, переступая вокруг себя на узкой площадке, осенил крест-ным знамением все четыре стороны света.
Но тут его голос заглушил пронзительный звонок вечерней проверки, и снизу закри-чали:
– Давай слезай оттуда! Иди в отряд!
Но праздник души Арсению сейчас ничто не могло испортить. Он был бесконечно благодарен Всевышнему за то, что у него получилось таки построить храм в зоне. В это никто не верил. Когда он два года назад предложил тем немногим православным, кто был в интерзоне, построить церковь, хотя бы часовенку, где можно будет собираться для мо-литвы, то ответом были только ухмылки, равнодушие и пессимизм: «Да кто тебе разре-шит построить что-то на режимном объекте».
Но случилось чудо. Арсений написал письмо патриарху Московскому и всея Руси от заключенных интерзоны, где православным сидельцам из нескольких стран негде помо-литься. Об этом письме стало известно директору Федеральной Службы исполнения наказаний. Последовал звонок из Москвы в Управление мордовскими лагерями, и в зону примчался генерал. Очень быстро было получено «добро» во всех инстанциях, и Арсению дали «зеленый свет» на строительство.
От администрации лагеря помощи не было никакой. Даже людей на стройку прихо-дилось вымаливать. «Хозяин» не скрывал своего недовольства: «На кой хрен мне этот ге-моррой придумали!» Но Бог послал деятельного батюшку, и с помощью его связи с мест-ным лесничим и лесорубами удалось сладить просторный сруб храма с десятиметровой колокольней. Он помог достать все необходимые материалы на крышу, настелили полы, сконструировали иконостас с царскими вратами. В находящейся неподалеку женской зоне зэчки узнали, что «иностранцы» строят православный храм, и попросили своего Хо-зяина передать несколько больших икон от своего старого иконостаса. Арсений в столяр-ке изготовил по канонам престол и жертвенник в алтарь. И вот сегодня храм увенчался крестом! Аккурат под великий православный праздник Воздвижения Креста Господня. Оставалось вставить два окна, навесить двери, и можно было освящать храм и служить литургию.
Сейчас у Арсения главная забота была – на кого оставить все это, кто закончит коло-кольню, и самое важное, создаст тут общину, чтобы теплилась вера в этих узах. До «звон-ка» ему оставалось семнадцать дней.
– Но тебя долго еще ждать? Слезай, говорю! – не унимался ДПНК.
Он явно был не в духе сегодня, да и вообще у них была давняя вражда. За шесть лет Еремей Никанорович выпил у него немало крови. Когда Арсений год сидел в одиночной камере штрафного изолятора, именно Ерема больше всех любил поупражняться дубина-лом во время пересменок и приходя в изолятор на отбой.
– Посчитай меня здесь, Никанорыч! – закончив молитву, ответил Арсений. Он сейчас ощущал себя обитателем маленького островка свободы. Ему хотелось еще немного по-быть над зоной, над всеми ее душными заморочками.
– Если не слезешь, напишу акт о нарушении распорядка дня, и пойдешь в ШИЗО. А там еще добавлю, и освобождаться будешь «из-под крыши», хе-хе-хе... – едко рассмеялся Ерема, получая явное удовольствие от своей власти нагадить напоследок строптивому зэку.
Арсений перегнулся через перила и посмотрел вниз. Самодовольная наглая ухмылоч-ка Еремы мгновенно вышибла из души Арсения весь праздник. Сначала он испытал не-кую жалость к этому туповатому и по-своему несчастному безбожнику-долбаку, лишен-ному даже крупиц святости в душе, но потом закаленная с детства ненависть к ментов-скому племени взяла верх.
– Поссать бы на тебя сейчас, да не хочу храм Божий осквернять.
В этот момент мимо Еремы проходили зэки, возвращающиеся с промзоны в барак. Ко-гда они услышали слова Арсения, в строю раздались одобрительные смешки, весельчак-серб  Мио Джусович заржал во весь голос.
Никанорыч побелел от злости, затопал ногами и, задрав голову, проорал:
– Ну, б..., я те щас устрою!
Он крутанулся на месте и скорым пехом направился в дежурку за подмогой...
Сначала Арсения били вчетвером в «козлодерке», в комнате обыска в здании штаба, где находился карантин для вновь прибывающих. Потом, когда оформили записку об аре-сте и привели в штрафной изолятор, Еремей отвел душу дубиналом уже там, в камере. Бил умело, не по лицу, а старательно отбивая почки и пересчитывая ребра. Для удобства проведения этой экзекуции и для того, чтобы Арсений не мог закрываться от ударов, он с помощью дежурных по изолятору приковал его наручниками к оконной решетке.
Отстегнули его, только когда он окончательно обвис и замолчал, иссякнув в матерках, будучи не в силах стоять на ногах.
До отбоя Арсений пролежал на полу, созерцая потолок и собираясь с мыслями.
В ШИЗО его закрыли на пятнадцать суток.
«Если не добавят, то останется еще два дня, – думал он, забыв о боли во всем теле и злобной мести ментам, – надо успеть собрать в шип оконные рамы и застеклить. Вязать-то рамы тут никто не умеет. Я уже все бруски на рамы подготовил на циркулярке, надо только напилить по размеру и собрать. Эх, елки-палки, дверь не успею сделать. Но ниче-го, пока эта времянка из досок повисит на петлях. Потом закажут хорошую дверь в сосед-ней зоне, там приличная столярка. Надо сказать пацанам, чтобы пока двери обили одея-лами, там щели в палец. Уже холодает...»
А потом его мысли перенеслись на другое.
«Куда направить стопы своя, когда выйду из лагерных ворот? Снова замастырить рос-сийский паспорт и окунуться в робингудскую нелегальщину? Или все-таки поехать в Из-раиль? Но там – тюрьма, и скорее всего пожизненная. Из тюрьмы в тюрьму – это сума-сшествие полное. Но, может быть, пришла пора заплатить по счетам. Очистить душу по-каянным поступком? Меня никто и нигде не ждет. Для матери я чужой человек уже дав-но:  продался евреям – были последние ее слова при прощании. Что такое крыша дома родного, я забыл уже в восемнадцать лет, когда ушел в армию, и никогда потом не но-стальгировал по комнате в коммунальной квартире, где родился и вырос. Снова уйти в монастырь? Нет, в этом кино я уже снимался. Боже, вышли мне знак, дай мне совет, как поступить, открой: в чем смысл моего бытия на этой земле? Если я в настоящий момент не нужен никому, то Тебе для чего живая душа моя? Видишь, молюсь, наверное, сейчас, иначе как назвать это вопрошание в карцерном одиночестве...»
Через две недели в изолятор пришел сам Хозяин зоны. Когда Арсения закрывали в ШИЗО, он был в отпуске.
– Без тебя там стройка стала. Что ты опять отчебучил? – нахмурившись, спросил он, задумчиво пожевывая спичку во рту, – через три дня освободишься, кто там будет вместо тебя?
– Ты в Бога-то веруешь, Владимир Юрьевич? – вместо ответа спросил Арсений.
– Чего-о? – удивленно вскинул брови Хозяин, а из открытого рта выпала спичка.
– Господь изыщет себе строителя, не переживай, начальник. Если бы не был Ему уго-ден храм в этом месте, то ни одно бревно в зоне не появилось бы. А ты, если до сих пор ничем не помог, то хотя бы не мешай, и всё управится с Божьей помощью. Еще и поощ-рение от руководства заработаешь.
Арсений оставил всякую дипломатию и, отвечая Хозяину, больше не скрывал своей насмешливости, одновременно прощая и прощаясь с ним.
Пробурчав что-то невнятное себе по нос, Хозяин ушел. А Арсений тогда впервые по-думал, что неплохо было бы написать историю о том, как зэки храм строили, да и вообще поведать миру об этом уникальном исправительном учреждении – интерзоне, где отбы-вают наказание выходцы со всех континентов из более чем пятидесяти стран.
«Вот и будет тебе занятие на воле» – обрадовался этой новой мысли Арсений...   
   
И приснился мне сон...
Я подмигнул своему соседу по камере и, хлопнув себя по коленкам, поднялся со сту-ла.
– Мы уже сколько не спим? Вторые сутки, наверное.
– Да-а, пофилософствовали, однако,  –  Шломо ткнул в пепельницу сигарету, закинул ноги на нары и, примостившись на боку, потянулся за пультом дистанционного управле-ния телевизором. – Давай посмотрим, что в мире творится.
По второму израильскому каналу шло толковище о возможном помиловании или до-срочном освобождении Моше Кацава. Уже около пяти лет сидит в соседней тюрьме быв-ший президент Израиля за ряд изнасилований. Недавно туда же заехал на пару лет и бывший премьер-министр за взятки. Весёлая страна…
Я забрался на свою «пальму» и какое-то время слушал студийный гвалт сторонников и противников помиловки. Но быстро потерял интерес, ибо иврит у меня неважный, да и тема…
Снова, как по расписанию, завыли сторожевые собаки за окном, и, судя по нарастаю-щей громкости и злобе их лая – этот концерт обещал быть долгим. Усталость взяла своё – я заснул.
И приснился мне сон.
Лес, озеро, одинокая избушка. Я сижу под навесом, укрывающим от яркого полуден-ного солнца, и плету корзину из ивовых прутьев. Краем глаза любуюсь на справную женщину, грациозно развешивающую на веревке бельё, и ловлю её такой же благодар-ный, полный нежности взгляд. Тишина, покой, безмятежье. На другом берегу, в зоне пря-мой видимости, – теремок друга, к которому в любое время дня и ночи я могу перепра-виться на лодке, чтобы поговорить обо всём, что на сердце лежит, или душевно помол-чать плечом к плечу на скамейке, созерцая неписаную природную икону, сотворенную Всевышним. Мир, долгожданный чаянный мир в душе, без страха потерять его, когда всепонимающая любовь ко всем и ко всему...

– Бокер тов! Сфира!*
Натренированным арестантским ухом я, конечно, слышал, как снимались утром зам-ки, как открывали сейчас нашу камеру и в неё вошли. Но просыпаться так не хотелось!..

Послесловие
Тюрьма и факты из жизни главного персонажа – реальны. Некоторая доля авторского вымысла потребовалась только для предания колорита некоторым эпизодам.
В диалоге христианина и иудея, коих судьба свела в тюремной камере, немало цитат. Я заимствовал у других то, что не умею выразить столь же хорошо по недостаточной вы-разительности моего языка.
Однажды экс-битла Джорджа Харрисона привлекли к суду за плагиат. Он пришел в зал суда с гитарой и спел ту самую «украденную» песню. Ее сравнили с записью ориги-нала, которую принесли родственники уже умершего к тому времени музыканта. Не-сколько аккордов припева полностью совпадали.
– Уважаемые судьи! – сказал тогда Харрисон, – если бы был жив парень, написавший эту песню, он вряд ли бы захотел, чтобы кого-то тащили в суд за музыку. Ведь мелодии витают в воздухе.





СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие

Глава I. Шломо и письмо
Глава II. И снова Шломо
Глава III. Омск, 1972 год
Глава IV. Разговор продолжается
Глава V. Омск, 1983 год
Глава VI. Чужие разборки
Глава VII. Ленинград, июнь, 1990 год
Глава XIII. Что есть моя вера?
Глава IX. Иерусалим, 1992 год
Глава X. И все же: в чем моя вера?
Глава XII. Скит в Сибири, 1995 год
Глава XIII. Шмон и тюремные порядки
Глава XIV. Москва, 2003 год
Глава XV. Кто видел Бога?
Глава XVII. Мордовия. Интерзона, 2010 год
Послесловие



От автора
Эта книга увидела свет благодаря людям, принявшим участие в моей арестантской судьбе.
Евгений Минин изготовил макет книги для печати и в процессе работы над рукопи-сью дал немало ценных советов по композиции.
Владимир Френкель набрал добрую половину текста под мою диктовку по телефо-ну, вычитал и отредактировал текст, оформил компьютерную верстку, вел переговоры с издателем и сделал много чего еще для моего писательства в узах.
Людмила Михайловна Мейн перепечатала мои первые черновики, ставшие основой этой новеллы.
Сергей Иванов, мой сокамерник, сделавший рисунки к двум предыдущим моим кни-гам – «Шизоиада» и «Опасная книга», – оформил обложку и к этому изданию.
Отдельная благодарность оказавшим финансовую поддержку этому изданию: прежде всего протоиерею Александру Борисову, оплатившему типографские расходы, а также Павлу Пижуну, Евгению Гаврилову, Эмилю Авшаеву, Джамилю Алиеву и Гаю Ша-бо.









Алексей Гиршович родился в 1966 году в Сибири, в Омске, в семье, где были репресси-рованные и заключенные. Учился в Театральном институте в Ленинграде. В 1990 году ре-патриировался в Израиль. Будучи обвиненным в уголовном преступлении, уехал из Израи-ля в Россию по чужим документам. Жил в России 19 лет. Отбывал наказание за преступ-ление, совершенное уже в России в этот период, в лагере для иностранных граждан – т.н. «интерзоне». Освободившись, принял решение вернуться в Израиль. По прибытии в Изра-иль в 2010 году был арестован и судим. Отбывает наказание в одной из израильских тю-рем.
В заключении А. Гиршович начал писать автобиографическую прозу, используя свои дневниковые записи, сделанные в России: на свободе и в интерзоне. Постоянный автор журнала «Литературный Иерусалим» (Израиль).
В 2019 г. в издательстве «Филобиблон» (Иерусалим) вышел автобиографический ро-ман «Шизоиада», где нашли отображение картины интерзоны, а также жизни автора в Рос-сии после побега из Израиля, и главное – трудный и неоднозначный путь его к вере.
В 2020 году в издательстве Evgarm (Иерусалим) вышел сборник рассказов «Опасная книга», а в 2021 году, в том же издательстве, выходит повесть «Раздрай», где те же темы: осознание своей веры и сомнений, но действие происходит уже в израильской тюрьме, и текст перемежается картинами-воспоминаниями об Омске, Ленинграде, первых месяцев в Израиле.