БОМЖ 1

БОМЖ
(Остросюжетная повесть)

1

Стылый одесский зимний день подходил к концу. Густые сумерки уже вытеснили и без того скудный дневной свет, а фонари ещё не зажгли. Унылые пешеходы осторожно чопали по снежной каше, которая толстым слоем лежала на тротуарах и на проезжей части довольно-таки широкого переулка.

На тротуаре с одной стороны располагалась автостоянка, а противоположного тротуара вообще не было. Поэтому пешеходам приходилось на протяжении метров восьмидесяти шагать по мостовой. Слово "мостовая" в этом случае носит весьма условный характер, поскольку в асфальте во многих местах были глубокие и довольно широкие выбоины.

Почему-то везде, где находятся такие стоянки, проезжая часть имеет подобный вид. Создаётся впечатление, что хозяева и работники стоянок намеренно поддерживают дороги в убитом состоянии, чтобы сократить лишнее движение вдоль стоянок. Свои машины то выезжают, то заезжают. Им нужно пространство для лавирования. А если "чужаки" будут шнырять мимо с большой скоростью, то это только помеха в данном бизнесе.

Пешеходам же от того не легче. Особенно в такую погоду, как в этот вечер. Под снегом выбоин не видно, и без того уже замёрзшие люди то и дело проваливаются по щиколотку и глубже в холодные лужи.

Вчера весь день сыпал снег, а ночью он почему-то превратился в дождь. Днём же нулевая температура всё оставила в своём состоянии. И если бы не снег, то вода бы стекла, и всё оказалось бы не так печально. Дворники в такие дни, вместо того, чтобы расчищать дорожки, внимательно следят за борьбой стихий. Что победит: мороз или тепло? А то намашешься лопатой, расчистишь всё, а оно, глядишь, и само растает. Окажешься дураком с чистой шеей. Хуже, правда, если температура понизится. Всё замёрзнет сплошными торосами. И, того гляди, ещё снег пойдёт. Тогда придётся всё раздалбывать ломом вместе с кусками асфальта. Но зачем асфальт жалеть? Он же не свой, и пахать придётся потом, а не сейчас. А может, и вообще не придётся, хотя по лёгкому хрусту под ногами прохожих было уже видно, что дело идёт к заморозкам.

На той стороне переулка, где не было тротуара, находилась большая котельная, и в этот самый момент от её входа отчалил грузовик с фургоном. У котельной осталось трое мужчин, при беглом взгляде на которых под тусклой лампочкой над входом не было заметно ничего примечательного: обычные работяги вышли покурить. Они действительно курили, но одну сигарету на троих, передавая её друг другу по кругу. Они её только что стрельнули у водителя грузовика. Тот, когда давал, еле сдерживался, поскольку это уже была пятая сигарета за всё время, пока эти мужики разгружали его фургон. После второй сигареты он, было, заартачился, но тот из троицы, кто попросил закурить, в таких подчёркнуто вежливых выражениях повторил просьбу и туманно-вычурными словами добавил, что у автомобилей почему-то иногда без всяких причин спускают колёса или необъяснимым образом появляются царапины на кабине. Этой информации для шофёра было достаточно, чтобы при следующих просьбах молча, со вздохом, протягивать сигарету. Шофёру навязчиво казалось, что за густой многодневной щетиной этого немолодого "просителя" просматриваются знакомые черты, но бесформенная седая засаленная шевелюра на непокрытой голове вызывала отвращение и никак не вязалась ни с кем, виденным ранее. К этому всему примешивалась досада за столь бесцеремонное вымогательство сигарет.

Если бы речь шла о чём-то более серьёзном, он бы пожаловался начальнику из котельной, руководившему разгрузкой оборудования. Странно, что тот вообще связался с такой компанией. По всей видимости, настоящие бомжи. Им, конечно, заплатят меньше, чем обычным грузчикам, но можно ли им вообще доверять дорогостоящее оборудование? В случае чего, что с них спросишь? Но ему виднее. Сам знает, что делает.

И вот грузовик, оттеснив очередного прохожего в глубокую выбоину, выехал на дорогу и помчался в направлении гаража. Трое грузчиков, докуривая сигарету, продолжали стоять у входа. Тот, что вёл переговоры с водителем, по всей видимости, старший среди них, тихо сказал:

- Слава Богу, всё прошло нормально. Сегодняшний день удачный.

- Ты, Матвеич, уже как Мишка говоришь: "Слава Богу", - заметил другой мужчина, у которого на одной руке была кожаная, а на другой шерстяная перчатка.

- Нет, - ответил первый, - я, к сожалению, это говорю не как Мишка, а просто по привычке.

- А какие у нас сейчас планы? - спросил третий мужчина.

Он был высокого роста. Голову его покрывала плоская кепка, и одет он был в болоньевую куртку явно с чужого плеча. Рукава заканчивались чуть ниже локтей, и из-под них высовывались какие-то бесформенные лохмотья.

- Мишка остаётся сегодня на ночную смену. Говорит, что там есть какая-то подсобка, где мы можем до утра бросить кости. Нужно только дождаться, пока уйдёт начальство, - ответил первый мужчина, которого, судя по всему, приятели называли Матвеичем.

В этот момент дверь отворилась и из неё вышли двое. Один из них был тем самым начальником, руководившим разгрузкой, а второй, похоже, являлся ещё большим начальником, хотя был моложе первого. Увидев стоящих у входа мужчин, больший начальник спросил у меньшего:

- Ты уже с ними рассчитался?

- Ещё нет, Сергей Валентинович, - ответил тот.

Тогда больший начальник обратился к грузчикам:

- Ребята, Михаил вам выдаст, что положено, - он указал рукой на меньшего начальника и продолжал. - Вы хорошо поработали, главное, аккуратно. Я поначалу удивился, что Михаил вас позвал, а теперь вижу, что он не ошибся.

Потом, секунду подумав, достал из кармана купюру и, безошибочно угадав в Матвеиче старшего, протянул ему:

- Это вам на пузырь, сверх условленного. Когда будет нужно, ещё вас позовём.

Матвеич не спеша взял купюру и сдержанно поблагодарил начальника. Тот кивнул и направился к "Фиату", стоящему неподалёку. Михаил достал из кармана бумажник и выдал каждому из грузчиков полагающиеся им деньги. По всему было видно, что те остались довольны. Когда "Фиат" уехал, Михаил сказал:

- Ещё пару человек уйдёт, и я вас позову. А сейчас мне нужно вернуться в котельную.

Сказав это, он зашёл в здание, а трое мужчин стали обсуждать, что им купить на ужин. Они также решили не пренебрегать советом начальника купить "пузырь". Когда меню было составлено, Матвеич протянул мужчине с разными перчатками купюру, выданную начальником, и добавил к ней часть своего гонорара:

- Нам всем незачем в магазин идти, продавцов напрягать. Сходи, Философ, один. Всё запомнил, что надо?

- Запомнил, Матвеич, - сказал тот, снял одну перчатку и взял деньги. - Только в чём нести? Сумки-то наши остались внутри.

Матвеич достал из кармана пальто видавший виды полиэтиленовый пакет и протянул второму мужчине, которого называл Философом. Тот взял и пошёл вдоль стоянки, напрасно стараясь не промочить ноги.

Вернулся он минут через пятнадцать. Ни Матвеича, ни высокого мужчины в кепке на улице не было. По-видимому, Михаил уже забрал их внутрь. Философ юркнул в двери, стараясь не привлекать к себе внимания. С улицы был слышен издаваемый котельной монотонный гул, а внутри он стал ещё более отчётливым.

Котельная была автоматической. Михаил работал в ней оператором. Сейчас из всего штата в здании находились лишь он и охранник. С последним у Михаила, по-видимому, были хорошие отношения, потому что тот не имел ничего против ночных гостей Михаила. Охранник показал Философу на дверь, куда тому нужно было пройти.

Матвеич и высокий мужчина уже перетащили из дежурки охранника в подсобку их скромные пожитки, сняли с себя верхнюю одежду и растянулись на толстых рулонах линолеума.

- Раздевайся и бери и себе кровать, - сказал Матвеич Философу, указывая на другие рулоны, штабелями лежащие вдоль стены.

Философ отнёс пакет с покупками в дальний угол подсобки, чтобы ничего невзначай не перевернуть и не разбить. Затем вытащил на середину комнаты рулон и для себя. Рулон был толстый и смотанный не очень туго. Поэтому под лежащим человеческим телом он становился плоским и довольно удобным.

Философ снял с себя куртку, лыжную шапочку и поеденный молью шарф. Всё это положил в изголовье импровизированной кровати. В подсобке было очень тепло.

- А для тебя, Дантист, кушетка коротковатая, - сказал Философ третьему мужчине, ноги которого свисали на пол. - Можешь взять ещё один рулончик.

- Да ничего, и так сойдёт, - ответил третий мужчина, которого, судя по всему, называли Дантистом.

Здесь, когда они поснимали пальто и куртки, убогость одежды всех троих ещё больше бросалась в глаза. Какие-то засаленные свитера и непонятного цвета брюки. И обувь их явно была подобрана где-то на свалке. Все трое были сильно не бриты и давно не стрижены. Если бы вы оказались там, то наверняка почувствовали бы неприятный запах, который его обладатели явно не замечали.

Да, шофёр не ошибся: это были настоящие бомжи. Однако их речь, манеры, да и прозвища говорили о том, что они чем-то отличаются от многих других бомжей. По возрасту они не выглядели очень старыми: Матвеичу было лет пятьдесят пять, а Философу и Дантисту не так давно перевалило за сорок.

Философ достал из кармана куртки только что купленную пачку сигарет и протянул её своим коллегам. Те взяли по сигарете, и Матвеич заметил:

- Михаил просил соблюдать здесь максимальную чистоту и порядок. Так что, братцы, давайте окурки куда-то складывать. Например, сюда, - он вытащил из кармана спичечный коробок, в котором было всего три спички, и высыпал его содержимое на рулон. Одну из спичек зажёг, и все трое от неё прикурили. Подобные церемонии для них явно были непривычными, но никто против этого не возражал.

Философ с наслаждением растянулся на своём рулоне, затянулся сигаретой и без предупреждения начал рассказывать друзьям то ли анекдот, то ли притчу.
 
Лежит человек под яблоней. Ноги на ствол задрал и балдеет. Подходит к нему другой человек и говорит: "Чего ты лежишь? Возьми насобирай за пазуху яблок, пойди на базар и продай их. Купи на полученные деньги тачку, приди сюда, набери в неё яблок, завези на базар и продай. Потом купи телегу с лошадью, нагрузи в неё яблоки и продай. На вырученные деньги купишь машину и целый сад. Поездишь на ней на базар и купишь много машин, наймёшь людей, и они уже будут на тебя работать". Парень, лежащий под деревом, у него спрашивает: "А что я тогда сам буду делать?" "Да ничего уже не будешь делать. Лежать будешь, задрав ноги". "А я и так ничего не делаю и лежу, задрав ноги".
 
Слушатели засмеялись, и Дантист сквозь смех спросил:

- Это ты сам сочинил?

 - Да у него никогда не разберёшь, что сам сочиняет, а что где-то услышал, - ответил за Философа Матвеич. - Главное, что рассказывает всегда про себя.

Ещё несколько минут приятели лежали, покуривали и вяло говорили о чём-то несущественном. Было похоже, что такие условия ночлега встречались у них нечасто. А тут ещё Михаил заглянул и сказал, что они могут помыться в душевой и постирать вещи. Здесь есть, где их повесить, чтобы они до утра высохли. А пока можно переодеться в робу, которая лежит в этой же подсобке на рулонах линолеума. Словом, где-то через час, все трое были вымыты, выбриты и одеты в синие робы. Они сидели на рулонах и уписывали бутерброды с килькой в томате. Когда съели по бутерброду, Философ откупорил водочную бутылку и налил понемногу в кружки, которые были извлечены из их сумок. Такая сдержанность явно говорила о том, что если эти мужчины и были пьяницами, то маскировали этот факт, даже от самих себя, предельным хладнокровием.

- Выпьем за удачный день и тёплый вечер, - предложил Дантист, и все согласно слегка чокнулись кружками.

Выпили и съели ещё по одному бутерброду уже с колбасным сыром, обильно политым майонезом.

- А что Мишка, он к нам не придёт? - спросил Философ.

- Сказал, что пока есть работа, а потом, если мы ещё не будем спать, заглянет, - ответил Матвеич. Философ задумался и вдруг заговорил совсем о другом:

- У меня всё из головы не выходит один чувак. Когда я шёл в магазин и из магазина, он сидел возле общаги под деревом в снежной луже и завывал.

- Бухой, что ли? - переспросил Матвеич.

- Да вроде нет. Просто очень несчастный. Немолодой уже, постарше тебя. Кого-то проклинал, но не бессвязно, как ханыга, а просто с горечью. И одет прилично. Если он там останется до утра, то наверняка загнётся. Там уже мороз прихватывает.

- Ты что предлагаешь? - поинтересовался Матвеич.

- Ничего пока не предлагаю. Просто говорю, что тот чувак у меня из головы не выходит. Нам тепло, мы тут жрём, а он замёрзнет.

- Да посидит и домой пойдёт, - вставил и своё слово Дантист.

- Не знаю, почему, но мне кажется, что у него нет дома. Какая-то на нашем брате есть невидимая печать, что ли, - ответил Философ, а Матвеич, немного подумав, каким-то совсем другим, хрипловато-тихим, голосом сказал:

- Ну, подойди к Мишке и расскажи о том человеке. Если не будет возражать, сходи за ним. Только предупреди, чтобы не вздумал вопить ни здесь, ни, тем более, когда будете заходить в котельную. Если его это не устраивает, пусть вопит дальше под деревом.

Философ вскочил на ноги, надел куртку поверх робы, натянул шапку и вышел из подсобки. Было видно, что он доволен и даже не сомневается, что Мишка возражать не будет.

(Продолжение следует).