Дорожное происшествие Глава третья

Еще даже сидя на краешке своей кровати в одних семейных трусах, Николай Петрович уже вовсю облачился, говоря все тем же иносказательным языком его сна, в свои доспехи и магию. Этой магией был вовсе не автомобиль и не дом с фонтаном во дворе, крытым бассейном и зимним садом, а что-то другое. Незримое. Условное.
Ведь кто такой Николай Петрович?  Он не какой-то любой человек, которому много невзгод на долю выпало. Любой он что? Грубый, да душа черствая. Плюнь в него, и не поморщится. Привыкши. А у Николая Петровича и кожа нежная, и слух тонкий, который столько лет кроме лести да славословий ничего не знал. Он, Николай Петрович, не адаптируется под реальность, подвластные ему услужливо адаптируют реальность под него. Стерилизуют пространство, в каком он есть. Возьмем, для примеру, соседа вашего - бывшего зека, того, с перфоратором, какой с утра начинает вас изводить очередями. А попробуй ему что-нибудь скажи — враз сверкнет наколками и, оскалив золотой зуб, так рыкнет, что еще и выпивку с закуской ему принесешь — отметить ударную работу по ремонту.
В мире Николая Петровича нет ничего подобного, процежены все, провеяны ситом, и те, что не прошли — отгорожены. Вообще ведь чужие да незнакомые — это потенциальная угроза. Не обязательно физическая. Придет такой вот случайный тип, и спросит неудобный вопрос, или, например, скажет какую-нибудь штуковину, которую Николай Петрович слышать совсем не рад. Не для того он живет, чтобы такое выслушивать. Вот почему между НИМ и чужими пространство, уложенное слоями из охраны, да личного секретаря. Все они тщательно процеживают попадающих к нему людей. Настолько, что остаются лишь самые лояльные его подчиненные. А уж те приходят — и то с пастеризованными мыслями и речами...
Да, многого не видит и не знает? и не собирается ни видеть, ни знать Николай Петрович! Где хлеб покупать, сколько стоит газ в его доме, как оплатить штраф, как какой вопрос решать в принципе — понятия не имеет. Когда-то, наверно, знал, что вообще-то навряд ли, а сегодня и забыл, знал ли. Другим поручено. Даже вопросы его собственного бизнеса, и те решают наемные люди. Приходят если с какой-нибудь проблемой на обсуждение, а он и не доволен. Ладно еще по лицу видать, что не доволен, но нет — ругается, кричит, руками размахивает, мол, только и знаете, что проблемами грузить, рассерчает, было что и дураками зовёт. И закончит всегда словами: это ваша работа. Идите, и через полчаса мне чтоб решение озвучили. Озвучат, не сомневайтесь! Может, не самое лучшее отыщут решение, а, может, и вовсе дерьмо какое присочинят, да ведь хорошее за полчаса откуда им взять-то? Он послушает с напускной важностью, для проформы отчитает, да даст команду воплощать. И прибавит, как обычно, что если, избави Бог, из этого решения не «таво» что-то выйдет, всех ответственных нафиг пересажает! Верят или нет – делают вид, что страшно, в кучку жмутся, выталкивая друг дружку из его кабинета, уходят, опасливо озираясь, кабы еще что не прилетело. А потом в приемной и коридорах долго шушукаются, какой шеф не в духе, как кричал, давно уж такого за ним не водилось!
Да, то самое, незримое, что ощущали другие к нему и было его и копьем, и палицей, и луком, и стрелами. Был он одет в деловой костюм, при галстуке и золотых запонках, или сидел вот, как сейчас, в трусах лишь, прицеливая носок к ноге, он уже был в этих доспехах, хлеще, чем Ланселот. Может, эти доспехи не слишком эффектны в быстрой стычке с неподготовленным соперником, но стоит этого неподготовленного хотя бы мгновенье «помариновать», и уже одним словом «Глыбин» он будет управляться. Конечно, если этот кто-то не из немногих тех, чьи имена создают такой же или тем паче больший, чем Глыбин, эффект.
Надев носки и натянув брюки, Николай Петрович позавтракал, надел все остальное, что полагается надевать зимой, и вышел из дому. Дима уже выгнал Бентли из гаража, и карета, так сказать, была подана.
- Николай Петрович, доброе утро! - Натянуто улыбаясь, почти фальцетом почти пропел Дима. Фальшь была, конечно, приметненькой. С другой стороны, все ж не актерище он, да и за пятьдесят уж – с каждым годом по утрам подыматься все тяжелей, а тут — улыбайся еще. Не подумайте всякого, он воспринимал за высшее существо, просто утро, зима и пятница. Еще и спал плохо.  Николай Петрович тоже был всегда смурной по утрам, ему явно не хотелось открывать рот, но он, в отличие от Димы, мог себе такое позволить. Едва кивнул и, сев в кресло, прикрыл глаза, не сомневаясь, что его шофер сам смекнет, куда ехать.
Дима уже давно знал, что шеф целехонек добрался домой, потому что с утра звонил Сергею Иванычу (который Мышь, начальник личной охраны), но, что до нового автомобиля — надежды не терял. Мышь же всегда знал, когда шеф в каких пунктах, если пункты те были в его зоне ведения. А оными являлись, в том числе: дом Глыбина, офис, конюшня, да и вообще все Глыбинские владения, ведь в каждом месте охрана докладывала, дескать, Сергей Иваныч, Николай Петрович прибыли. Бдим, так сказать. До пятидесяти раз на дню получал он звонок от своих подчиненных в активный день Глыбина. Приедет туда-то — звонок Мышу. Выедет оттуда-то на встречу — звонок Мышу. Кофе попьют — обратно вернется — звонок Мышу. Домой уедет — тоже звонок. Потом, скажем, махнет просто так на турбазу, поужинать дикой уткой, какую егерь для него подстрелил - и тогда, естественно, будет звонок. И так до глубокого вечера, а бывает, что по ночам. Вкалывает Мышь так, что и жить некогда.
Дима же, между прочим, не хуже, чем порядочная жена умел различать настроения шефа. Но, в отличие от наблюдательной женушки, был не слишком сметлив, даже наоборот, недальновиден, и выводы из того, что заметил, не всегда был способен делать.
Да к тому ж имел грешок поболтать по дороге, не слишком тяготясь, надо ли смолчать, или, например, о чем лучше б не спрашивать. И сейчас даже, когда Николай Петрович сидел тихо, прикрыв глаза будто в дремоте, Дима бросал на него быстрые взгляды, стараясь подловить момент, когда глаза начальника распахнутся. Он даже толком не знал, о чем он спросит или что скажет. Иногда такие вещи были сюрпризом и ему самому. Может, он хотел узнать, как вела себя его машина, не было ли проблем, а, может, что-то другое. Он вел автомобиль, а там, за его лбом, происходили всяческие рассуждения. Те изменялись, переходили в другие, и это все без какого-то надзора или побуждения могло заводить в самые разные разности. То, что он скажет, конечно, очень зависело от того, в какой момент раскроется рот.
Машина двигалась, под мерный шум колес Глыбин немножечко даже стал похрапывать.   Потом вдруг встрепенулся, оправился, приоткрыл один глаз и поглядел им на Диму, будто пытаясь понять, не кричал ли он и сейчас во сне это самое «Я — мультимиллионер!»
- Что у Вас там вчера за ужас случился? - спросил Дима, явно обрадованный открывшимся глазом шефа, что для него было равнозначно тому, что можно, наконец, говорить.
Николай Петрович присел в кресле ровнее, демонстрируя свои внушительные габариты и суровую позу.
- То есть? - Просипел он с басовыми нотками. - А ты почем знаешь про вчера?
- Ольга, то есть, Сергеевна, супруга Ваша, сказала, что еле доехали!
Подробностей Диме она не говорила, да и Дима не планировал ничего уточнять, потому что себе уже давно нарисовал самый годный смысл этого «еле доехали». Что машина у него подлежит замене. Ждал, скажет ли его шеф хоть полнамека на что-то подобное.
- Что значит «еле»? – Чуть повысил тон Николай Петрович и добавил басовых нот.
- Не знаю. – Съежился Дима, смекнув, что сей тон – намеком на хороший исход не является.
На работе было скучно. Не та скука, которой в другое время скучают боссы, а еще и с ленцой, какой бывает ленятся они по пятницам, или перед отпуском, или после него, то есть, почти все время. Сегодня была как раз пятница. Глыбин то и дело бросал взгляд на часы в его кабинете, изо всех сил стараясь приблизить обед, но всякий раз, как он глядел на циферблат подарочных настенных часов, на них практически ничего не менялось. Они упрямо показывали, что еще утро и до обеда далеко. Глыбину даже подумалось, не сломались ли. Но нет, к сожалению, убеждался он. Шли.  Только почему-то очень медленно шли. Глыбину хотелось бы что-то делать, чтобы прогнать скуку, но делать что он особо не находил, кроме если только ругаться и указания раздавать, только это вовсе в борьбе с ленью не помогало, и мысли катались в черепной коробке гулко, как кегельные шары, и отчего-то болезненно. Началось совещание, назначенное на десять утра. Глыбин спросил себя, на кой черт он назначил это совещание утром в пятницу, а потом вспомнил, что выдумал это нововведение, чтобы люди по пятницам не ленились, потому как и его вгоняют в тоску. Встряхнуть всех хотел таким образом. А они, хоть и доклады там, выступления, а все одно видно по полусонным физиономиям — пятница и всем лень.
Выступали докладчики. Говорили монотонными голосами, и у них у всех были скучные лица. Время от времени они поглядывали на Николая Петровича, видимо, надеясь увидеть на его лице хоть капельку одобрения, а он едва скрывал, что кроме скуки ничего они у него не вызывают. Их ритмичные бу-бу-бу убаюкивали его, с усилием разжимал глаза. Все, что они говорили, будто рикошетила какая-то броня в голове, потому что ничего не пробивалось туда, в сознание Николая Петровича, ни словцо, только равномерное бу-бу-бу. Он делал над собой усилие, пытаясь прицепить хоть одну фразу говорящего, чтобы построить вопрос от нее, пусть бы даже это только для видимости.
Но ничего не цеплялось. Тогда он решил применить проверенное — на паузу и вопросительный взгляд докладчицы гомонил «это мне все понятно, дальше!» и опять натужно пытался схватить хоть бы полпредложения. Без толку.
Досидев кое-как совещание, а потом еще более натужно приняв несколько руководителей подразделений, с которыми он тоже не церемонился, а только гомонил «дальше! дальше!», уехал обедать. Обед тянул изо всех сил, тыкал контакты в мобильном, кому-то звонил, потом долго мусолил простой вопрос. Прозвонил всех начальников отделов из телефонного списка. Спрашивал, например: «Что с заданием, которое я тебе дал?». Или: «Сделал, что я говорил?» Неважно, было ли задание, и о чём шла речь, но от резкого шефова тона работники всякий раз впадали в ступор. Глыбин фиксировал то, как они реагировали. Кто посметливее говорил какие-то факты, называл непонятные Глыбину числа и молотил какую-то ахинею о том, что сделано уже почти все. Почему почти? Виноват Белкин. Или Былкин. Или Мялкин. Или Прялкин. Кто-то честный мычал и стонал. Глыбин ему: «Что мычишь? Чего стонешь? Отчет через час мне на стол!» А были и вовсе олухи, дотошно уточнявшие, какое такое задание, босс? Он на это ругался, говорил, что выгонит к черту, и вешал трубку.
Хороший он, Николай Петрович, прием выдумал. И пользовался им, надо сказать, ровно столько, сколько и надо, т.е., почти всегда. Правда, не чаще пары раз в неделю на каждого выходило, потому что народу много.
Он с тоской вспомнил прошедшее совещание. Понять бы все ж-таки результат его. Какой был вообще-то вопрос? Принято ли решение? И, главное, кто ответственный? «В понедельник попрошу у секретаря протокол» - успокоился Глыбин. Вообще, конечно, боссом быть очень трудно. Многие люди думают, что это завидное дело и плюхи одни. Опаздывать можно, да и уезжаешь на полчаса раньше, если тебе надо, ни у кого не спросясь. Но нет. Есть большая трудность, которую многие не знают, поэтому и думают, что легко. А ведь нужно обязательно, чтобы все думали, что все у тебя под контролем. Вот и приходиться изгаляться, да все время изобретать методы. Такая находчивость требуется!
Вторую половину дня было полегче. Глыбин сидел у себя в кабинете, в рабочей обстановке общаясь один на один с подчиненными по очереди. Секретарша чередовала то кофе, то чай, то просто воду, он пригублял неторопливо принесенное ей, и тянул сигаретку. Что-то говорили про нововведения в налоговый кодекс, про увеличение удельных затрат и всякие сплетни. Еще вот было про кассовый разрыв что-то, кажется. Про налоговый кодекс заходило едва ли, затраты и кассовый разрыв и вовсе нашего шефа бесили — так что переключились на слухи.
Слухи — они же душа любого офиса. Пустой и жалкой кажется жизнь офисного труженика, если он не допущен до такой важной информации, как та, которая не касается впрямую работы. У кого с кем интрижка, кто взял ипотеку или автокредит, кого отчитал босс или наоборот, приблизил — самое желанное знание в офисе. Те самые нематериальные блага, которые идут бонусом. Лучше, чем бесплатный спортзал или комнаты отдыха, тем более ведь ни спортзала, ни комнат отдыха у Глыбина для сотрудников не полагалось.
…Взять для примера интрижки. Дело это знаковое. И если их в офисе особо не видно, так потому лишь, что все ото всех скрыто! Наблюдать надо, соединять точки, экстраполировать то есть, фантазию подключать. Это вам не отчеты клепать! Вот идешь ты по коридору, а тут навстречу Валера-сисадмин. Казалось бы, ну идет и идет, может, ему надо, может, он по работе идет. А понаблюдаешь и видишь, что по работе так живо не ходят! Окажется, что тот Валерка в бухгалтерию зарядил чаще положенного. А там, между прочим, Нинка, давно в разводе. И вечно у нее что-то ломается.
Интриги, хоть и дело хорошее, да не весь охват. Вот ипотека еще чья-то, к примеру. И случается реже, и просто так не распознать. Тут Людмила казначей рассказывала, что видела в кадрах через плечо, как Андрей завхоз трудовую копировал. И справку о зарплате печатал. Дык у него вроде квартира имеется? Так, может, он не себе!
Еще вчера сказывали, Глыбин с замом начальника отдела сбыта долго сидели в кабинете самого, и даже, говорят, Николай Петрович две чашки кофе просил — себе и тому. Кто-нибудь, кстати, знает, как звать того замначальника? Ну да, Лешка. Срочно узнать, как по отчеству - человек вес обрёл. А то вот еще на прошлой неделе первые звонки были, что коммерческого скоро уберут — заперся с ним шеф у себя и два раза кофе просил. И оба – по одной чашке. Прежде и для коммерческого тоже заказывал. Так-то!
Продукт этого варева, вся эта творческая деятельность сотрудников, мало интересовали Глыбина, ведь и время некое тратится на это у работяг, а сведения зачастую и выеденного яйца не стоят. Взять коммерческого если — так у того на неделе давление было, он от кофе отказался. Продукт варева ценность редко имел, но само варево — было делом необходимым! В офисе должна быть здоровая недружелюбная обстановка! Если относительно кого позлорадствовали — так то ж ему сил придает, работает мотивирующе. Точно то же наоборот, если кто кому-то завидует и козни выстраивает — значит, тому, опять же, стимул не расслабляться. Все в тонусе должны быть!
Однако, были и здесь моменты, на которые Николай Петрович хитро щурил глаза и поворачивался ухом к говорящему, чтоб ничего не упустить. Это если один из офисных начальников вдруг с другим начальником чаще обычного в курилку ходят. Или, допустим, видали их даже вне работы — вместе ездили на природу. Стало быть, подлецы, дружат, а дружба в офисе — дело дурное, как ни крути. Ведь должны друг за другом присматривать и при случае доносить!
Так что, болтовню от некоторых сотрудников он с охотцей поддерживал, вопросы всякие чудные ставил, будто подшучивая с ехидцей, подводил к нужным ему делам, провоцировал. Самых активных сплетников, понятное дело, к себе близил, руководить чем-нибудь назначал.
В этот раз кто-то рассказывал Глыбину давным-давно известный слух про главного бухгалтера. «Так-так-так!» - манерно настораживался Николай Петрович. Мол, того, подставная компания у того. И ей, компании этой, и заказы отдают чаще и преференции по оплате имеются. Другой говорил тоже самое про коммерческого директора («Ну-ка, ну-ка!» - нарочито приклонял ухо Глыбин). Ну а про коммерческого директора вообще, только ленивый не говорил. Знали все, догадался Глыбин, что тому несколько дней назад будто кофе не предложили. Приходили на поклон и главбух с коммерческим (каждый в свое время). Тоже что-то говорили, этот про того, а тот про вот этого, и так же, как с другими, Глыбин наигранно замирал, будто даже забывал по целым минутам делать затяжку от тлеющей сигареты. А коммерческого пригласил в конце всех. И посидели подольше и кофе вдвоем попили. Пусть те, кто сегодня на счет него чего хотел, поутрутся!
Для Николая Петровича все же слухи были не только одним инструментом. Они давали ему эмоции, нередко бывало, что вызывали у него и некое эстетическое наслаждение, навроде тех, что у заядлого театрала на хорошем спектакле. Он внимал им, точно со своей ложи, курил и блаженствовал, отдаваясь всецело процессу. Эмоции от слухов, конечно, бывали не все время приятственные. Как все та же хорошо сыгранная пьеска, создавали порой напряжение, щекотали нервы, заставляли ерзать на стуле и торопить момент. Представление на сцене быстро, и результат там скор, а жизнь течет по иному, и приходится подождать. Зато в пьесе мы все лишь пассивные зрители, а тут, в этих полуинтригах, Глыбин был соавтором всех сценариев и режиссером всех постановок. Даже там, где возникало у него негодование, как в истории про дружбу двух начальников, этих паршивых овец, портящих целое стадо, он все одно млел от того, как все развивалось, зная, что управляет этим развитием, будто симфонией композитор и дирижер в одном. Бывало, ссорил людей, выворачивая ситуацию в нужное для того русло. Вчерашние приятели в итоге переполнялись ненавистью. Так и что? Пусть ненавидят себе на здоровье! Какой в том вред, кроме пользы? Только трудятся эффективнее вместо того, чтоб на дружбу рабочее время расходовать. Что же до информации о подставных фирмах коммерческого и главбуха — все, это, конечно, давно запущенный миф. Пусть побродит еще, может, что интересное с него настоится.
Рабочий день приближался к окончанию, уже село солнце, и на улице горели фонари. Желающих на прием к шефу в приемной уже давно не было, сотрудники офиса по обыкновению косились на часы, помалу разбирали бардак на столах и сворачивали окна на компьютере. Были, конечно, в офисе и такие, которые постоянно задерживались в силу разных причин, они в каждом офисе есть. И трудно с уверенностью ответить, действительно ли у них много дел или манера такая. Поглядывая порой на этих людей, Николай Петрович никогда не мог понять, чего они торчат на работе. Медом им, что ли, намазано? Сказать бы, выслуживаются, так опять же нет. Многих из этих чудаков он даже не знает, чтобы их рвение оценить. Ему их чаще всего, даже не видно. Сидят, понимаешь ли, по своим норкам-рабочим местам. Иногда, уступив любопытству, он проходил по кабинетам часа через два после окончания рабочего дня, и, застав на рабочем месте какую-нибудь Маню или там, Петю, выспрашивал, но вразумительного ответа никогда не было. Все эти люди как-то робели перед ним, и мямлили, вконец растерявшись, что много дел. Он на это просил поподробнее описать, как много, насколько много и почему на это не хватает рабочего времени. Тогда они зачем-то загибали пальцы и что-то перечисляли, будто это хоть как-то объясняет факт, что рабочий день позади, а они сидят и что-то там пишут, ковыряют, высчитывают, хотя он их и не просил.
Как относиться к таким явлениям? Помощников они не просят, приходят, делают работу, пусть долго, но она делается, эта их работа. Как же тут поступать? Быть может, вместо помощников для таких и им поощрений, выгнать их следует, потому как копуши?! Но за что выгонять, если работа сделана, и ничего за это сверх они не хотят? Очень Николаю Петровичу хотелось для себя этот вопрос выяснить. Он даже однажды придумал план – поменять пару таких полуночников на других, просто ради любопытства, посмотреть, как другой будет справляться на его месте. Уволить-то, уволил, но время прошло — и напрочь забыл кого уволил и кого принял. Было очень обидно, что так и не узнал ответ. А тут, решил повторить эксперимент – понятно, в научных целях, но вот невезуха, и не видать стало таких, кто рьяно задерживается. Зайдет он после семи на этажи офиса – а там пусто. Стыд какой – стал уже после шести проверять. Бывали люди, но что такое тридцать-сорок минут? И копушей не назовешь, если всего полчаса не поспешает, и трудоголиком, если у него ворох дел до семи вечера заканчивается.
Посиделок после работы Глыбин устраивать не стал — потому что по пятницам редко так делал, и поехал, договорившись о встрече со своим приятелем, генералом спецслужб на пенсии, в ресторан. Хотел обсудить вчерашнее. А главное, посоветоваться, как полагается в таком случае поступать. Но – отдадим Глыбину должное, даже в пятницу после работы, да еще с таким важным вопросом, как этот, он не забыл и свои шефовы обязательства – отправил Диму за Ровером в сервис, наказав ему сперва Бентли отогнать домой, и еще дал ему конверт, в каком был мильон рублей. Сказал, что нужно сегодня отвезти этот конверт коммерческому прямо домой. Позвонил потихоньку заодно и тому, предупредил, что приедет Дима, кое-что завезет. «Что с кое-чем сделать?» – Спрашивал коммерческий. «Скажу завтра с утра». Коммерческий сегодня в счет пятницы хотел с друзьями в кабаке выпить, а теперь, когда ему надо Диму с каким-то важным «кой-чем» дожидаться — не до попойки.
Что до самого конверта, Глыбин пока еще не до конца придумал, что делать коммерческому с ним, скорее всего утром велит завести куда, откуда потом финансовый его заберет и завезет в воскресенье в какое-то третье место, откуда уже конверт Глыбину опять и вернут. За такие оклады да бонусы пусть в выходные попашут! А то еще вот, при случае, можно будет и припугнуть, де, из конверта маленько пропало.
Отправив Диму, наш Николай Петрович расположился в ресторане, куда с минуты на минуту должен был приехать и генерал.
Ну а пока я Вам, читатель, сказывал про конверт для коммерческого и дальнейший предмета путь, генерал как раз тут и подоспел. А я, как говорится, рад представить.
Итак, генерал, тезка нашего героя, Николай, а по отчеству - Всеволодович. Отчество, я, конечно, изменил, вы меня понимаете, конспирация. А имя придумал. Фамилию однако, придумывать не стал, к чему лишние труды сочинительства, если можно ее и совсем не назвать. Пусть будет Суровов. Не судите слишком, побаиваюсь. Все ж он большой чин спецслужб, пускай и на пенсии.
Что до его портрета, то тут выдумывать не берусь, опишу, как есть. Генерал наш, Николай Всеволодыч, самый что ни на есть генерал. То есть, не какой-нибудь из фольклора, с пузцом и баками, каких классики живописуют, стараясь позабавить читателя. Нет. Я таким человеком влиятельным читателя забавлять не намерен - чревато. Наш генерал не такой. Совсем не забавный наш генерал. Даже наоборот, суров (простите за тавтологию), и глаза серьезные. Брови негустые и нос не картошкой, и ясное дело, не красный, а нос, как нос. Ростом каков? Хорошего, хорошего роста, не беспокойтесь. Один в один с Николаем Петровичем, а может ли быть у Глыбина нехороший рост? Пожалуй, что книжного в нем один только голос, басовитый, как туба звучит, «бу» такое низкое, что и не всегда различить, генерал это говорит наш или туба играет. Поэтому, чтобы не спутать, так сказать, ненароком, перед тем, как общаться с ним, положено оглядеться, нет ли где поблизости тубы, если окажется, что тубы нет, а услышите потом тубу — так это Николай Всеволодович говорит. Бывало, что и туба находилась рядом, тогда, конечно, сложнее. Такого совпадения желательно избегать. И на встречу его ни в джазовый клуб, ни в филармонию не приглашать.
- Не из-за вчерашнего ли ты меня позвал? - Пропела туба (т.е. генерал, потому что в ресторане этом отродясь тубы не видывали)
- Ты почем знаешь? - Удивился Глыбин.
- Я много чего знаю! - Пробасил генерал, хотя он про вчерашнее совсем ничего и не знал, он даже не знал, случилось ли вчера что-то. Вот это-то на пенсии ему больше всего и нравилось. – Расскажи-ка в деталях.
Глыбин помолчал немного, подумал, как подступиться, и в следующие несколько минут подробно изложил суть произошедшего. По мере всего этого, Николай Всеволодович менял выражение лица с изображающего сочувствие, последовательно по разным степеням в выражении глаз нарастало любопытство, а к концу рассказа Глыбина он уж не мог удерживаться — гулко захохотал! В то время, как посетители затеялись озираться, разыскивая глазами тубу.
- Ну? - спросил генерал. - И что же ты думаешь сделать?
- В том-то и дело, что не знаю, что хочу сделать и тем более не знаю, надо ли вообще что-либо делать. - Глыбин потер кулаком глаз. - Он меня не узнал – очевидно, и, чтоб не замарываться, обнаруживаться будто совсем и ни к чему бы. Но было, понимаешь и горько, и гадко… Знаешь ли, не хочется попускать. Что-нибудь предпринять надо бы.
- …Было, понимаю, и горько, и гадко, - повторил генерал фразу, - и хочется отомстить. Больно в обратную сделать. Чтобы знал выскочка Глыбина!
- Верно, да, так…
«Капнула на тебя ворона, не ты по рассеянности под нее встал, это она над тобой летела и капнула. Даже нет, всё не так вышло! Лететь она над другим кем-то должна была, но тот кто-то стушевался вдруг и нет, чтобы шагать, встал, как вкопанный, чешет себе затылок. И тебе пришлось его обогнуть. В общем, не тебе то предназначалось дерьмо, а на тебя упало. Обширный такой, склизкий шматок. Растекся, брызги наделал. Мерзко, обидно, куртку пришлось выбросить, хотя ты ее с таким удовольствием в Милане в прошлом году приобрел и всего один этот злосчастный раз с того момента-то и надел – в первый и в последний разок. Все это трудно принять, но даже ведь с такими, как мы, дерьмо всякое иногда происходит. В общем, капнула не на тебя, а куртка испорчена навек твоя. Любимая. Разок всего одеванная. Так ведь не знает никто и не узнает никто. Зачем творить тогда смуту? А вот решил ты, допустим, мстить. Надо людей привлечь, это первое. А самое главное, надо виновному объяснить, мол, ты знаешь, ведь ты же на пути у самого Глыбина встал, а тот тебя обходить был вынужден и потом рассказать, какими это обернулось делами. Про дерьмо и про куртку. Хочешь ли ты такого? Опять же ведь – унижение. Тем более, знаешь, с вороной то оно даже покомфортнее будет, нежели то, что случилось. Давать кому-либо понять, как тебя какой-то дурак обругал, и, главное, в испуг же вогнал. И куда оно все выйдет?»
Это все генерал внутри своей головы говорил – заимел он с недавних пор такую привычку, поэтически мыслить, метафорами. Очень ему понравилось, как он все это там, внутри себя выстроил, так что мысли те, кажущиеся ему столь изящными, оставил он для мемуаров, какие каждый день перед сном пописывал.
«Неуважения к тебе никакого не вышло. – Продолжил он проговаривать про себя всю ту же свою долгую мысль. - Сам знаешь, перед тобой всяк на цыпочках и вприпрыжку. Так что живи себе дальше, радуясь, кто ты есть да своим возможностям, а в чужую шкуру больше не лезь. Не к лицу…»
Пауза, однако, тянулась, и пора было что-то выдать, не то могло б показаться, что он на старости лет стал зависать.
- Меня зачем пригласил? – Наконец, произнес Николай Всеволодович что-то вслух. - Вытряхнуть из головы не выходит?
- Верно, все так. – Отвечал Глыбин. – Я уж хотел даже доброе дело сделать, Диме машину купить... Но знаешь, и так за здорово живешь балую…
Генерал спецслужбист понимал, что проблема хлопот не стоила, и надо бы Глыбина от ее развития отговорить. Но вперед уже не впервые выступил пенсионер, который напомнил, что пенсия хоть не плоха, но и не так, чтобы на всё её хватало.
- Вот, как мы сделаем, - оборвал он товарища и, наклонившись к нему поближе, прошептал тихим баском какой-то свой план, о котором и мы, когда надо, узнаем.
Николаи Батьковичи отужинали, еще поговорили, меняли темы, но наш Глыбин, несмотря на такой знаковый разговор другие важные дела не отпускал - позвонил Диме — узнать, при том ли еще конверт с мильоном. А он уже в минуте был от момента, когда пакет отдавать надо. Глыбин развернул Диму и написал смс коммерческому: «Отбой. Вопрос решил сам». Ход был, что и говорить, мощный! Коммерческий сверхурочно понапрягался, а сделал всё, всё равно, Глыбин. Полезность оного заодно и принизил. Тот, тоскуя, прочитал сообщение, ведь был дома, когда его друзья в баре уже проглотили стопок по пять. Едва узнав, что пакет отменяется, живо вызвал такси, и лишь прибыв на место с ходу выпил он все штрафные. Итог – его стремительно развезло, и бедняга совсем не успел насладиться вечером – вырубился. Товарищи отправили его на такси снова домой, где он проспал аж почти до обеда. Посочувствуем. Тернисто топменеджерово житие.


Следующая глава
http://proza.ru/2025/10/30/783