Бомж 4

Бомж
(Остросюжетная повесть)

4
 Я был школьным учителем химии. И не просто учителем. Я был директором школы. А школа - это как большой корабль. Около сотни членов команды и где-то полторы тысячи пассажиров, за которыми нужен глаз да глаз.

Мне было тридцать четыре, когда стал директором. Самый молодой директор на всю Одессу. И школа была одной из самых видных в Одессе. Как раз велось строительство нового здания. Пришлось быть и директором школы, и директором строительства. Там, конечно, был и свой строительный начальник, но если бы я их полностью не контролировал, то они бы до сих пор строили. То нет того, то нет сего, и работа останавливается. Приходилось доставать, что нужно.
Это у меня получалось хорошо. Я храбро кидался то в строительные, то в партийные инстанции и добивался своего. Обзавёлся кучей знакомых, стал членом горкома партии. В районо заходил - ногами дверь открывал. Повышение мне предлагали со всех сторон. Хотели сделать меня заместителем завгороно, чтобы потом направить заврайоно. И в райком партии предлагали идти работать, и секретарь обкома комсомола приглашал к себе в заместители. Он теперь известный в городе человек.

Но я отказывался от этих предложений. Мне нравилось именно моё место. Конечно, была куча тщеславных планов. Хотел стать очередным, известным на весь Союз учителем-новатором. Директор правофланговой школы, заслуженный учитель СССР, Герой Соцтруда - это были мои цели. И, поверьте, я успешно продвигался им навстречу.

Я тогда, как многие другие, был уверен, что самые благородные профессии - это учитель и врач. Только недавно я понял, что благородных профессий вообще нет. Теперешнее образование проиллюстрировало мне всё "благородство" профессии учителя. Не удивляйтесь, я действительно хорошо знаю, что творится в современных школах.

У меня есть в нычке приличная одежда. Когда я, бывает, помоюсь и постригусь, переодеваюсь и захаживаю к некоторым знакомым. Они мне такое понарассказывали. Те учителя, о которых я раньше и подумать не мог, берут взятки. Причём, сначала просто не отказывались, а сейчас даже сами вымогают. Мне гораздо легче было бы есть хлеб из альтфатера, чем купленный за такие деньги.
 
Примечание:
Альтфатер - так в Одессе называют мусорный бак.
 
И когда такие учат детей быть честными, благородными и т.п., кто будет это воспринимать серьёзно? А детей-то жалко. Да, многие из их воспитанников уже выросли. Уверен, что всё идёт к полной деградации общества.

Ну, ладно, вернусь к своему директорству. Я приходил на работу к восьми, а уходил порой около полуночи. Даже иногда огорчался, что нужно спать, так как не всегда успевал делать всё, что хотелось. Женат не был, и некогда было об этом даже подумать.

Жил я с мамой. У нас было две комнаты в коммуне. Мои покровители не раз предлагали дать мне отдельную квартиру вне очереди. Но я был принципиальным: решил, что не буду даже думать о новом жилье, пока не получат квартиры мои подчинённые, десятилетиями состоявшие на квартирном учёте. Кстати, мы с мамой по закону даже не имели права стать на такой учёт. Я же пытался всеми правдами и неправдами выбивать квартиры своим сотрудникам. Мог после какого-то партийного заседания вцепиться в секретаря горкома и не отставать, рассказывая, в каких бедственных условиях живёт пожилая учительница, всю жизнь отдавшая любимой работе.

Ему, конечно, была по барабану эта учительница, но что-то в моём напоре начальникам импонировало. И послать меня у них язык почему-то не поворачивался, и отказывать не хотелось. Он меня послушает, послушает, потом подзывает кого-то из городских начальников и говорит, чтобы сделали для меня, что возможно. Потом сразу не уходит: расспрашивает, как продвигается строительство, есть ли трудности? Я вкратце рассказываю ему, что к чему, говорю, что трудности все преодолеваются. Он тогда приветливо кивает мне и напоследок говорит что-то вроде: "Ну, трудись. Родина тебя не забудет".

И, кстати, не забывала. Всё время какие-то грамоты, премии, путёвки. К ордену представили, но что-то с ним затянулась волокита. И ничего этого я не выпрашивал. Было, конечно, приятно, но чтобы ходить, кланяться, оббивать пороги, намекая, что век буду благодарен, такого я совершенно не допускал. Другие, знаю, это делали. Мне же всё само на голову валилось.

Если приходила разнарядка туда-то и туда-то послать директора школы, у начальства даже мысли не возникало, кого послать. Мои коллеги, директора школ, догадываюсь, были не очень довольны, считали меня выскочкой. Но в лицо никогда ничего плохого не говорили. Боялись, что скоро могу стать их начальником.

Подчинённые мною были довольны. Я для них выбивал не только квартиры, но и другие блага: путёвки в санатории, материальную помощь, установку телефона и т.п. Учителя ко мне обращались с любыми вопросами, и я старался им помочь.

Как-то, помню, одна учительница попала в больницу, и ей срочно понадобилась кровь. Нужны были доноры. На станции переливания крови можно было сдавать любую группу, а они взамен выделяли нужную. Я собрал коллег, сообщил о такой нужде и предложил желающим занимать за мной очередь и идти сейчас сдавать кровь. Представьте, желающих оказалось больше, чем было нужно.

Я пытался сформировать первоклассный педагогический коллектив, и это мне как-то удавалось. Работать в моей школе было престижно. Приглашал молодых толковых учителей из других школ, и они, в основном, соглашались. Тяжелее было избавиться от ленивых бездарностей. Но и это потихоньку удавалось продвигать.

Всё это закончилось мгновенно. Я даже не успел сообразить, что к чему. Мне всё казалось, что вижу страшный сон, и вот-вот проснусь.

А случилось вот что. Погиб в школе один старшеклассник. Всё произошло по его вине и по вине его товарища, который остался жив. Кстати, вы его сегодня видели. Это водитель фургона, который мы разгружали. Он меня не узнал. Всё сигарету зажимал. Если бы узнал, может, и не зажимал бы, потому что я его тогда покрыл, как покрыл учительницу, которая формально несла ответственность. Это была та самая учительница, для которой мы сдавали кровь. У неё было двое детей, и я решил оградить её от разборок. Взял на себя всю ответственность. И так бы меня тягали. Я же был уверен, что отмажусь. И отмазался бы, если бы не два момента.

Во-первых, хлопец погибший был сыном одного важного кегебиста. Школа моя была престижной не только для учителей, но и для учеников. Разные шишки впихивали ко мне своих "вундеркиндов". А этот хлопец вообще был трудноуправляемый. Я с его папашей раньше пытался поговорить, чтобы он его приструнил, но папаша был уж очень высокомерный. Ответил, что мы педагоги, и наше дело воспитывать парня. Если бы не папаша, я бы от него избавился после восьмого класса, а тут об этом и речи не могло идти. А когда случилась беда, папаша осатанел. Он, явно, хотел крови и надавил на прокуратуру, которая вела следствие.

Второй неприятный момент заключался в том, что в то время происходило какое-то важное партийное мероприятие: пленум или даже съезд, уже не помню. Поэтому все мои партийные покровители в тот момент слиняли из города. А то бы они, конечно, меня отстояли. Районным же начальникам папаша оказался не по зубам. И он ещё вдобавок навёл на меня ОБХСС. В нашей же работе тогда любого бери в это заведение, и статья найдётся. А у меня ещё строящаяся школа. Там одни фонды потратил на что-то другое, здесь за материалы рассчитался за счёт экономии на продуктах в столовой.

Словом, скрутили меня крепко. Оглянуться не успел, как дело состряпано, и я под стражей. Покровителям, когда приехали, уже поздно было что-то предпринимать. Раз-два - суд, и десяточка строгого режима. Следователь ещё до суда говорил, что это минимум из того, что меня ожидает. Вообще, и следователь, и судья явно испытывали неловкость. Понимали, что меня приносят в жертву нелепому самодурству, но ничего не могли поделать: формально я был виноват.

Потом зона. Всю десяточку отмахал до последней минуты. Статья вроде такая была, что под амнистию не попадаю. И за примерное поведение досрочно не выпустили. Предлагали мне стукачом стать, а я отказался. Вот начальство тюремное на меня и рассердилось.

И из всех моих "преданных" коллег, представьте, только один со мной переписывался, даже как-то приехал на свидание. У него, правда, был шкурный интерес, но я тешусь мыслью, что и что-то другое им двигало. Так от этого парня узнал, что без меня школа на кусочки не рассыпалась: и другой директор нашёлся, и строительство закончилось. Отношения, правда, в коллективе стали хуже: склоки начались, делёж часов. Да и благ стало меньше сыпаться. Пока ещё поговаривали, что при Георгии Матвеевиче лучше было, но шёпотом, чтобы новое начальство не услышало.

Мама мне регулярно писала и один раз приезжала. Но она через четыре года после того, как меня посадили, умерла.

Вышел я в самый разгар перестройки. Выяснилось, что наша коммуналка давно уже не коммуналка, да и не наша. Порасселяли в том доме, где мы жили, богатые дяди все коммуналки, а за меня забыли. Поздно было у кого-то по этому поводу правды искать.

Попытался устроиться на работу. Узнал, что, оказывается, та учительница, которую я тогда покрыл, в другой школе сейчас директором работает. Пришёл к ней и попросил взять меня учителем химии. До сих пор слышу в ушах её слова: "Георгий Матвеевич, в районо меня не поймут". Я даже дослушивать её не стал: плюнул и ушёл.

И так мне тоскливо стало. Понял, что всё в этом мире гнилое. Можно было бы походить по моим прежним покровителям, попросить у них работу. Наверное, что-нибудь они бы мне предложили. Может, учителем, а может, ещё что-то. Шла перестройка. Можно было поднять вопрос о реабилитации. Да и вообще такое время настало, что никто бы и не вспоминал о моём уголовном прошлом. Но я понял: пахать, как прежде, уже не смогу. Не вижу стимула. Нет, не карьеру имею в виду. Просто я осознал, что как на этот мир не паши, он всё равно гнить не перестанет. Мне казалось, что буду испытывать постоянную тошноту, общаясь с сотрудниками. Они тебе улыбаются, раскланиваются, пожимают руку, но всё это - лицемерие. Они тебя сдадут при первой же опасности. В зоне и то более честные отношения.

Кстати, некоторые бандиты, с которыми я сидел, предлагали мне впоследствии работу. Заверяли, что теперешняя их деятельность мало похожа на прежнюю. Они теперь бизнесмены. Управляют производством, как подпольным, так и открытым, ведут торговлю. Предлагали мне стать директором фирмы. Говорили, что разборки и здесь встречаются, но обещали, что я от этого буду далёк. Им нужно было только, чтобы я честно управлял фирмой. Давали большую зарплату. Но я отказался. Ведь это тот же мир, который всячески и весьма успешно делает человека своим потребителем, толкая его на подлость и предательство.

Словом, я решил выйти из этого мира и иметь с ним минимум общего. Поэтому мы с вами здесь и встретились. И тошнота от этого мира настолько сильная, что она перебила у меня тошноту, когда я ищу жратву в альтфатере.
 
 - А ты, Матвеич, расскажи про партбилет, - предложил Философ, улыбаясь.

 - Да, - тоже улыбнулся Матвеич, - был такой прикол.

Он закурил и продолжил.

 - Когда меня посадили, то всё произошло так быстро, что меня забыли исключить из партии. Партийное начальство оказалось в стороне от этого дела, а органы меньше всего задумывались о моей партийности. Я это сообразил уже в зоне. Подумал, правда, что исключили после заочно. Однако парторг школы сама вычеркнула меня из списков, а вот в райкоме моя учётная карточка где-то затерялась. Я был членом горкома, и, наверное, моя карточка лежала где-то отдельно. Потом её обнаружили и передали в архив, как карточку выбывшего, но не снявшегося с учёта. Об этом, правда, я узнал потом.

Когда мама приезжала на свидание, то передала мне втихаря деньги, и ещё дала партбилет. Сказала, что я его забыл дома, а здесь, наверное, нужно стать на партучёт. Я засмеялся и спрятал партбилет. А потом как-то меня такая злость взяла на судьбу, на начальников безмозглых. Решил над ними поприкалываться. Состояние было - жить не хотелось. Поэтому и страха никакого не было.

Прихожу к одному майору, а он был парторгом лагерной обслуги, и говорю:

 - Гражданин начальник, хочу стать на партийный учёт.

Он на меня вылупился, и, видно, речь у него отнялась. Потом всё же выдавил из себя:

 - Что ты мелешь?

А я ему протягиваю партбилет и говорю:

 - Гражданин начальник, я хочу стать на учёт. Первички среди заключённых не оказалось. Так что примите меня в вашу.

Что тут началось. Он схватил партбилет, стал кричать, что я не отдал его, когда меня исключали.

Я же сказал:

 - Меня вообще не исключали, и я даже год ещё оставался членом горкома. Сейчас же мне нужно где-то состоять на учёте, платить взносы хотя бы. На участии в партсобраниях я не настаиваю. Вы же знаете устав: если член партии переезжает на другое место, то становится на учёт по месту работы, а если не работает, то - по месту жительства. Я же прошу поставить меня на учёт и по месту работы, и по месту жительства.

Похоже, в голове у майора произошло замыкание. Он явно не знал, что делать. Небывалая ситуация: зэк - товарищ по партии. Он стал кричать, что они меня исключат. Я уточнил: за что? Я честно тружусь на том месте, куда меня направили.

Всё это произошло во время Черненко. Будь это на год раньше, при Андропове, меня бы по стенке размазали. А тут майор явно растерялся. Спросить у начальства? Так они тебя ещё виноватым сделают. Поставить заключённого на учёт? Ещё хуже потом будет. Тогда он забрал мой партбилет и выгнал прочь с убедительным требованием больше к этому вопросу не возвращаться.

Думал, что он уничтожил мой партбилет, но мне его выдали с моими вещами и документами об освобождении. А тогда эта история существенно подняла мой авторитет среди блатных. Об этом в зоне рассказывали легенды и анекдоты ещё много лет. Когда я уже обитал в подвалах Одещины, опять возникло желание поприкалываться. Прихожу с партбилетом в мой прежний райком и говорю, что хочу стать на учёт. Там давно начальство поменялось, меня никто уже не помнит.

Спрашивают:

 - Где ваша учётная карточка?

 - У вас, - отвечаю.

 - Как у нас? Вы у нас не числитесь.

 - У вас, - говорю. - Поищите. Десять лет назад меня перевели на новое место работы. И так срочно, что я даже не успел сняться с учёта. Работница райкома только заглянула в архив и сразу же нашла мою карточку.

 - А где вы были десять лет? - спрашивает.

 - В тюрьме сидел, - отвечаю.

 - Она тоже вылупилась:

 - Как в тюрьме? А почему вас не исключили?

 - Не нашли нужным, наверное, - отвечаю. - Нигде в уставе не написано, что член партии не может сидеть в тюрьме. Да сам Ленин сидел, а его из партии не исключали.

Она, похоже, такой наглости за всё время своей работы не видала. Заикаться начала. Говорит:

 - Мы вас исключим.

 - За что? Если десять лет назад не исключили, то за что сейчас будете исключать?

 - Так не бывает, - выходит она из себя, - это какая-то ошибка.

 - Если это ваша ошибка, - говорю, - то вам за неё и отвечать. А если чужая, то зачем вам подтирать чужие слюни. Во всех случаях вам лучше молча поставить меня на учёт.

 - А! - вдруг обрадовалась она новой мысли. - Мы исключим вас за неплатёж взносов в течение десяти лет.

 - Не получится, - говорю, - в том коллективе, где я находился, не было первичной организации. Можете сделать запрос. Я был единственный член партии. А вы сами хорошо знаете, сколько нужно коммунистов, чтобы образовалась первичка.

Она всё же пошла ко второму секретарю райкома и о чём-то с ним говорила. Того, вероятно, тогда волновали другие проблемы. Он меня даже не приглашал к себе. Она вышла и сказала, что мой учёт восстановят, но попросила меня сильно не распространяться о своём прошлом, чтобы не дошло до более высокого начальства.

 - Где вы работаете? - спрашивает.

 - Пока нигде, - отвечаю. - Включите меня в первичку по месту жительства.

Она дала мне заполнить какую-то анкету. Я заполнил. В графе "Адрес" написал: "Без определённого места жительства", но она эту анкету, кажется, даже не прочитала. Сказала, чтобы я приносил ей взносы каждый месяц. Пару раз я даже приносил, а потом надоело. Да и сама партия очень скоро рассыпалась.

Вообще, я это всё делал, чтобы лишний раз убедиться в несовершенстве этого мира. Радовался, что и я могу, при желании, над ним посмеяться.

(Продолжение следует).