Бомж 5

Бомж
(Остросюжетная повесть)

5
 Матвеич закончил рассказ, и какое-то время хранилось молчание. Его прервал Михаил:    - А зачем ты, Матвеич, иногда переодеваешься и посещаешь своих старых знакомых? Всё-таки этот мир тянет к себе?

 - Делаю это, Миша, чтобы в очередной раз убедиться в своей правоте: мир этот гнилой, и люди гнилые.

 - А мне, чтобы в этом убедиться, не нужно никуда ходить, - сказал Михаил. - Об этом очень много написано вот здесь.

Он показал небольшую Библию и продолжил:

 - Этой книге я верю безоговорочно. И в ней написано, что нет праведного, нет ни одного. Все согрешили, и лишены славы Божией. Здесь очень много написано о подлости и лицемерии людей. Но ты зря, Матвеич, исключаешь себя из этого числа.

 - Да я не исключаю. Пытался исключить, но, к сожалению, не получается. В нашей жизни бывает всякое. То кто-то пытается в твой альтфатер втихаря залезть, а то было, припрятали мы одну железяку, чтобы потом сдать, и её нашёл один хмырь, хотел утянуть. Пришлось ему настрелять между глаз. Хочешь-не-хочешь, а нужно свой авторитет поддерживать. Хотя радости от этого нет никакой. Да и подворовывать иногда приходится: как не взять, если что-то плохо лежит? Но здесь всё гораздо проще, чем в мире. Хотя, Мишка, я вижу свою, как ты там сказал?.. неправедность.

 - Это хорошо, что видишь. Значит, тогда ты должен видеть и безвыходность своей ситуации.

Тут в разговор вмешался Философ:

 - Доктор спрашивает у родственников мертвеца: "А он перед смертью потел?" "Да", - отвечают. "Это хорошо!"

Все засмеялись, а Михаил сказал:

 - Отличие нашей ситуации в том, что Матвеич пока ещё не покойник, и можно обратиться к настоящему врачу, прежде, чем он станет покойником. Ты, Матвеич, обманываешься, что вышел из мира и тебе удаётся над ним смеяться. Князь этого мира гораздо мудрее тебя. А он - само зло и отец зла и обмана. Это дьявол - противник Бога и враг душ человеческих. И твоей души тоже враг. У него на каждого есть своя приманка: одному деньги, другому власть, третьему слава, а четвёртому благородство. И для всех - страх. Страх не получить то, чего хочется, и потерять то, что имеешь. Здесь написано, - он показал на Библию, - что всё в мире - это похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Думаю, Матвеич, что тебе всё это присуще, а особенно гордость. Но нужно, чтобы ты знал, что гордым Бог противится, а смиренным даёт благодать. Понимаешь? Тебе Сам Бог противится! Ты был директором, строил свою империю, был переполнен осознанием собственной значимости, мудрости и важности своего дела. Был когда-то царь Вавилона Навуходоносор. Его царство распростёрлось на весь цивилизованный мир. Выше него не было никого на земле. И он тоже правил очень разумно: лучших людей повышал, плохих опускал. Империя его расцветала. И очень царь возгордился.

Михаил раскрыл книгу, немного полистал и продолжил:

 - Не думал он и не хотел думать, что на самом деле не он, а Всевышний владычествует над царством человеческим. И Бог сокрушил царя так, как тому и в голову не приходило. Он забрал у Навуходоносора разум. Тот стал, как зверь, ползать по земле, есть траву, лазать по деревьям. У него выросли когти. И продолжалось это несколько лет, пока царь-таки, как тут написано, не познал власть небесную. Вот тогда Бог его помиловал, вернул ему разум и царство. И тебя, Матвеич, Сам Бог сокрушил. Он даёт тебе шанс опомниться, как царю Навуходоносору. А твой партийный учёт - всё равно, что одичавшему царю позволили бы лазать в том же саду, где он раньше любил прогуливаться. Не думаю, что ты более благородный и разумный, чем этот царь. Попробуй и ты познать власть небесную. Ты увидишь, насколько тебе станет легче. Ты тогда действительно выйдешь из мира, оставив твоего нынешнего господина в дураках. И если Сам Бог станет твоим покровителем, то никогда не случится, что ты попадёшь в беду, а Он не окажется рядом.

Матвеич на минуту задумался. По тому, как он часто затягивался сигаретой, было видно, что он не так спокоен, как пытался казаться. Потом он вдруг заговорил, переводя разговор совсем на другое:

 - А чего ты, Мишка, нас позвал эту технику разгружать? За такие бабки тебе кто угодно разгрузил бы. Ты же время тратил, рыскал по люкам и подвалам, пока нашёл нас в этом гараже. Ведь ты уже не бомж. Зачем такое унижение? И ещё скажи мне: кто тебе рассказал, где нас искать?

 - Так много вопросов, - усмехнулся Михаил, - но я начну с последнего. Нет, Матвеич, я тебе не скажу, кто показал на тот гараж. Да какая тебе разница? Ты даже не сомневайся, если немного прижать, то любой из твоих дружков-бомжей выдаст тебя с потрохами. Это ничем не отличается от того, что было в твоём коллективе. А зачем я тебя искал? Прежде всего, хотел извиниться за ту историю с мальцом. Это я вчера и сделал. И очень рад. Бог-то меня за это простил. Да Он мне гораздо больше простил. Но хотелось, чтобы и ты простил. Во-вторых, я вас нашёл, чтобы дать вам заработать. Начальник поручил мне обеспечить разгрузку. А по мне, лучше заплатить вам, чем кому-то другому. А унижение? Оно меня не трогает. И не только потому, что я его нажрался за свою жизнь. Просто я встретил одного Бомжа, Который ради меня натерпелся гораздо больше унижения, чем я способен испытать за всю свою жизнь. Он пришёл ко мне, отъявленному мерзавцу, в вонючий подвал. Он позвал меня, успокоил мою душу, отмыл не только снаружи, но и внутри. И что, после этого я буду бояться унижения, чтобы сделать кому-то хоть крошечную часть того, что Он сделал для меня?

 - О ком это ты говоришь? - спросил Дантист.

 - Его зовут Иисус, задумчиво ответил Михаил.

 - А, это аллегория? - уточнил Философ. - Ты имеешь в виду Иисуса Христа?

 - Да, - ответил Михаил, - но это не аллегория.

 - Хорошо тебе Христа вспоминать и говорить, что Он тебе помог, - заговорил Дантист. - Посмотрел бы я на тебя, если бы и тебе жена стала изменять, как мне, а потом ещё выпихнула бы тебя под зад коленом. Как бы Он тебе тогда помог?

 - А почему ты Его называешь бомжом? - спросил Матвеич.

 - Во-первых, Он Сам говорил, что лисицы имеют норы, птицы гнёзда, а Ему голову негде преклонить. С тридцати лет Он не имел собственного дома, а жил где придётся. Но я, называя Его бомжом, имею в виду и другое. До Его появления на земле, у Него был другой дом, прекрасный, какого никто из нас, да и вообще никто из людей никогда не видел. Но Он оставил этот дом и пришёл, чтобы спасти меня. Да и вас тоже.

 - Да Он же жил две тысячи лет назад. Как Он может сейчас кого-то спасать? - спросил Дантист.

 - Он тогда погиб - Его растерзали. Но Он воскрес, ожил, то есть, обретя совершенно другую природу, которая будет когда-то и у меня. Это вечная природа. Имеющие её уже никогда не умирают. Так вот, Он воскрес и сейчас находится рядом с Отцом, но присутствует здесь Святым Духом. Его жизнь для меня очевидна. Только Он мог вытащить меня из того болота. Но Он хочет помочь и вам. Он и ради вас стал бомжом. Он Бомж по собственной воле.

 - Все мы бомжи по собственной воле, - заметил Философ.

 - Не думаю, - произнёс Михаил. - Вот ты, Философ, кем был в прежней жизни?

 - Инженером-конструктором в КБ.

 - А дом у тебя был?

 - Квартира была у нас с братом классная. От родителей досталась. Четырёхкомнатная в старом доме. Потолки высоченные. Совсем рядом с морем.

 - А как же ты сюда попал? - спросил Михаил.

 - Пьянство довело.

 - Ты что, алкоголик?

 - Да кто тебе признается, что он алкоголик? И я себя алкоголиком не считаю. А выпить для душевности разговора раньше любил и сейчас люблю. А по этому делу была больше моя покойная жена. Она день без выпивки не могла прожить. Ну, и я с ней поддавал. Брат мой умер. В нашей квартире осталась его семья и я с женой. Жена настояла, чтобы мы официально разделили квартиру. Получилась коммуналка: нам одна, самая большая, комната отошла, а им три. И кухню нам отдельную выкроили. Потом за деньги поменяли нашу часть на завалюху в полуподвале. Там жена и умерла. Мне же, чтобы рассчитаться с долгами, пришлось потом поменять и ту завалюху на хатку в близлежащем селе. Однако, как выяснилось, в той хатке зимой жить было невозможно. Я подался в психушку на лечение. Потом в город вернулся. Здесь хоть по голодухе можно раз в день в монастырь пойти пожрать. А там в селе жрать нечего, и объедки люди не выбрасывают - свиньям отдают. Словом, и ту хату продал. Теперь мне уже нечего терять, но зато могу что-то найти. В этом есть своя прелесть.

 - А теперь ты мне честно скажи, Философ: когда ты ещё в папиной квартире жил, и жена ещё не сильно поддавала, и на конструкторской работе тебя уважали, что-то могло тебя побудить добровольно оставить там всё и погрузиться в твою теперешнюю прелесть?

 - Ну, землетрясение там, пожар может быть, - не очень уверенно ответил Философ.

 - Нет, я имею в виду добровольно. И жена есть, и квартира, и работа, но какая-то идея, пусть даже очень благородная, скажем, помогать Матвеичу авторитет среди бичей поддерживать, побуждает тебя вдруг всё прежнее оставить на много лет и жить по подвалам, люкам и заброшенным гаражам. Да не обязательно любовь к Матвеичу. Может, что-то другое, жажда приключений, что ли, или, как у Матвеича, ненависть к миру могли бы тебя тогда подтолкнуть к этому?

 - Думаю, что нет, - ответил Философ.

 - Ну, тогда тебя вряд ли можно назвать бомжом по собственной воле. Ты стал бомжом по вынужденности.

Михаил немного помолчал, а потом обратился к Дантисту:

 - А ты, Дантист, говоришь, что тебе жена изменила и выгнала? Но если бы она тебе не изменяла, а очень любила, ты бы мог по какой-то причине поменять жизнь на теперешнюю?

 - Нет, - ответил Дантист, - я уже сегодня Матвеичу об этом говорил. Наверное, я тоже по вынужденности.

 - Ну ладно, Дантист, я тогда тебя по-другому спрошу. Раз ты из-за жены так скатился, то, наверное, любишь её?

 - Любил, - поправил Дантист.

 - Вообще-то, - Михаил потрогал Библию, - любовь никогда не перестаёт, ну ладно, сейчас речь о другом. Я колебался, приводить или не приводить одно сравнение. Но раз всё в прошлом, то приведу. Оно тогда вряд ли будет тебя особо травмировать.

Михаил опять на несколько секунд задумался и продолжал:

 - Представь себе, Дантист, что жена тебе-таки изменила, но не выгнала тебя, а сама ушла с любовником, и, в конце концов, так скатилась, что оказалась на твоём теперешнем месте, а ты в своём прежнем доме. Улыбаешься? Понимаю, тебе это трудно представить. Ну, постарайся. Жизнь такая штука, что всякое бывает. И вот представь себе, что она так опустилась, что синячит по-чёрному, спит со всем бомжатником. И вдруг тебе сообщают, что она украла что-то у бомжей, и её заперли в подвале. Вечером должен собраться весь бомжатник, и её будут избивать, и, может, даже убьют. Она бы уже не прочь вернуться к тебе, но, во-первых, её не пускают, а, во-вторых, она не уверена, что ты её примешь назад. Так вот вопрос: пошёл бы ты туда в бомжатник, чтобы найти её и освободить, приняв вместо неё наказание? Ты бы имел там дело с такими, как был прежде я. Они бы тебя уж точно не пощадили. Избили бы до полусмерти, но потом ты мог бы забрать домой свою жену. Исключи всякие мысли о милиции, друзьях и т.п. Считай, что это невозможно.

Дантист надолго задумался. Было видно, что в нём происходит борение. Он то улыбался, то грустнел.

 - Только скажи правду, - попросил Михаил.

Наконец-то, Дантист ответил:

 - Нет, конечно, я бы её спасать не пошёл. Более того, я бы ещё пошёл посмотреть, как её избивают. Она тогда уж точно поняла бы, что потеряла.

 - А тот Бомж, о Котором я вам рассказываю, пошёл на гораздо большие страдания, даже на мучительную смерть, чтобы спасти меня. А я так долго отворачивался от Него и делал то, что Ему отвратительно.

Опять наступило молчание. Только слышался сап Сергея Петровича, который так и спал на животе. Потом Михаил как-то устало сказал:

 - Есть подобный вопрос и к тебе, Матвеич. Если хочешь, конечно. А то, может, вы уже спать будете?

 - Валяй, - ответил Матвеич. - Похоже, сон ты нам на эту ночь напрочь отбил.

 - Хорошо, - уже бодрее произнёс Михаил. - Вот только я сейчас сбегаю посмотрю на приборы и чайник вскипячу. Чаю попьём. Уже давно хотел вам его предложить, но за разговором забыл.

Михаил вышел, а Матвеич задумчиво произнёс:

 - Да, что-то он нас крепко зацепил. С одичавшим царём меня сравнил. Как он там мне сказал? Познай власть небесную. Я, конечно, о Боге прежде задумывался, но в голову не приходило, что все мои злоключения по Его воле происходят. Думал, всё случайности и порочность мира. Может, это действительно Бог меня свалил, чтобы я о чём-то задумался?

 - И на меня Мишка насел со своими вопросами, - сказал Дантист. - Хотел было на него обидеться, но, как ни старался, не нашёл внутри злости. Явно видно, что он добра нам желает.

На это Философ недовольно заметил:

 - Да бросьте вы, мужики, дурью голову забивать. Этот баптист пользуется положением, что пригрел нас, вот и агитирует. Они все мастера агитировать. Племянница у меня тоже баптистка. Как приду пожрать попросить, так она всё о своём Боге рассказывает. Американская вера. Они специально людей заманивают, чтобы деньги им в церковь носили. Кодируют людей и квартиры у них потом забирают. Вот и Мишка нас охмуряет.

На это Матвеич саркастически заметил:

 - Что-то у тебя, брат, с головой. Какие у нас деньги? И за квартиру свою пропитую ты что-то стал тревожиться.

 - Да, Философ, - поддержал Матвеича Дантист, - ты что-то тут загнул. Библия у него вон русская, а не американская, - он взял лежащую на рулоне книгу и продолжал. - Вот посмотри: синодальный перевод. Это значит православные переводили. И взять ему с нас нечего. Пока только сам нам всё даёт: и заработать, и переночевать, и помыться.
 
 - Да это он заманивает нас, заманивает. А потом в жертву принесут. Пропавшего бомжа никто и искать не станет, - как-то уж очень обозлённо ответил Философ.

 - Глупости, - резко оборвал его Матвеич. - Это ещё в советские времена слухи такие распускали о баптистах и пятидесятниках, чтобы у людей неприязнь к ним вызвать. А я сидел с двумя баптистами. Это были ребята настоящие. Не фраерились, но была в них сила какая-то. Тоже говорили, что Христос их спас. И посадили их за то, что не хотели власти подчиняться и перестать рассказывать людям о своей вере. В зоне все знали, что у кума - лагерного гебиста - бумаги лежат. Этим баптистам стоило их только подписать, как их сразу же освободили бы. А в бумагах не поклёп на кого-то, а просто подписка, что они будут людям о Боге рассказывать только в молитвенном доме. Мы никак не могли понять, чего они артачатся, но уважали их за стойкость.

(Продолжение следует).