Из глубины жизни

ПОВЕСТЬ, РАССКАЗЫ

Сборник «Из глубины жизни» (2020–2025) Виктора Ивановича Павлова — это камерное, но глубокое погружение в мир человеческих переживаний, где за внешней простотой сюжетов скрываются сложные экзистенциальные вопросы. Книга состоит из коротких рассказов, каждый из которых — словно осколок реальности, запечатлённый с предельной искренностью. Рассказы Виктора Павлова отличает психологическая достоверность и умение говорить о сложном без пафоса: напряжённость сюжета рождается не из внешних потрясений, а из внутренней борьбы персонажей, из столкновения их надежд с реальностью. Автор тонко передаёт оттенки чувств — от горькой иронии до светлой грусти, от усталости до внезапного озарения. Важное место в книге занимают темы памяти и связи поколений: прошлое не давит на героев тяжёлым грузом, а становится частью их опыта, источником понимания себя.
Алиса

ЗАПИСКИ

Повесть

Сергею Крюкову


НОЧНОЙ ЧЕЛОВЕК (вместо пролога)

...ночами мы становимся другими...
Из интернета. Автор неизвестен.


Человек проснулся. Под одеялом и в квартире было тепло, а за окном — зимняя холодная ночь. Сумрачная и пустая жизнь. Он тихо лежал и думал о том, что его разбудило. Ему приснился сон: будто он в каком-то доме, и там его жена. Дом небольшой, одноэтажный, не новый, частный, с выходом в сад и на улицу какого-то небольшого города. И вдруг откуда-то возникла толпа молодых здоровых мужиков, и ворвалась в дом с улицы. Стали кричать, бегать, искать его жену. Крепкий молодой бородатый мужик, главный в этой толпе, кричал:

 

— Где она? — а увидев её, закричал на неё ещё страшнее и громче: — Собирайся, пошли домой!

 

Жена встрепенулась, стала звать на помощь его, её мужа. А он почему-то растерялся, заробел, испугался и побежал. Сначала по дому, а потом на улицу, подальше от дома. Она звала его, кричала, металась испуганная, побежала вслед за ним. Толпа была напориста, тоже кричала, догоняла её. Уже из темноты он смог рассмотреть главного там, в толпе: его крупное смуглое лицо, широкие мускулистые руки и плечи, простую расхристанную рубаху, тёмную густую бороду…

 

Они пробежали дом насквозь и гнались за его женой уже на улице. А он, муж, уже далеко убежал от дома, от своей жены, по тёмной улице города. Но вдруг внутри него что-то ожило, вздрогнуло, встрепенулось, опомнилось от смятения и страха, разом усовестило его, и он побежал назад, к дому, к жене. Он уже видел её, растерянную, простоволосую, в простом лёгком халате, во дворе дома, в свете бледно-жёлтого придомового фонаря. Видел разъярённую толпу орущих и размахивающих руками мужиков. И был уже готов броситься защищать её от них. Но в это время проснулся.

 

Реальное сознание помаленьку возвращалось к нему. Он лежал на своей кровати, спокойный и тихий, перебирал заново сон с его событиями. Думал о том, почему это всё приснилось. Ему стало уже совершенно ясно, что никакой жены у него нет, и нет уже давно, и вряд ли уже когда-то будет. Живёт он с ней, хотя и в одном городе, но далеко от неё. А она живёт уже с другим мужчиной. Лежал и думал обо всём этом. Тихий, одинокий, пожилой… Было приятно от того, что ночь, что не шумят соседи по дому, что вокруг тихо. На столе не шумит, не мигает работающий компьютер. Темнота своим размеренным светом спокойно укутывала его, и ему стало вспоминаться реальное и давнишнее из его жизни. Когда он жил ещё совсем в другом городе. Не в таком пологом и плоском, сером и сыром, с низким, тяжёлым небом, а в городе — ближе к своей родине. В городе с высокими холмами, южным, просторным и долгим светом, высоким звёздным небом по ночам, а днём — с щедрым солнцем, с рекой, «которая вспоила на своих мелких водах» больших писателей и вполне известных всему миру людей. Что и он был молод и с хорошими перспективами стать таким же известным писателем, как и они. Но что-то в его судьбе пошло не так. Вспомнилась в том городе далёкая небольшая река, высокая горка, по которой нужно было спускаться каждый день, чтобы пройти потом через подвесной мост к дому. И как однажды он шёл из гостей, сильно нетрезвый. И как он по этой горке скользил и падал — и не мог спуститься к мосту. Как его неожиданно подхватил под руку какой-то ночной человек, которому было, видимо, с ним по пути, и довёл его почти до дома. Правда, попросил за это денег. И он дал ему их. И как тот помогал ему потом ещё не раз добираться до дома. Но он так и не рассмотрел его лица, не определил и не запомнил нарочито приглушённого его голоса… И всё это вспомнилось ему так, как будто это было совсем недавно, как будто вчера. Город, горка, подвесной мост, тёмные аллеи тополей и лип, приглушённая фигура человека, идущего рядом.

 

Человек ещё полежал в кровати, погрелся под одеялом, подумал над всем этим сном, событиями из своей прошлой реальной жизни, освободил себя от одеяла, включил свет в комнате, открыл компьютер и на электронном листе не спеша написал крупными, крепкими буквами: «Записки…»

ЗАПИСКИ СТРАННОГО ЧЕЛОВЕКА

ДИКТАТОР

Когда мне говорят, что с моим умом и талантами я вполне мог бы стать руководителем страны, например, президентом, я всегда отвечаю: ни в коем случае. В этой должности я могу быть только диктатором, причём диктатором со всеми вытекающими из этого возможными жестокостями.

 

Первое, что я бы сделал, став президентом: я бы по всей территории страны провёл выборочные расстрелы и другие смертные казни. В стране всегда есть какие-то люди, которых следовало бы расстрелять или лишить жизни как-то ещё, они не могут помочь другим людям и стране — в их процветании и развитии, а занимаются только своей, вредной для остальных людей и страны, жизнью. И таким образом разрушают общественную ткань государства. А всех оставшихся (каждого!) заставлял бы подписать документ, что они обязуются никогда и нигде на территории моей страны не совершать никаких преступлений или преступных действий, даже в мыслях. И что — если человек, подписавший эту бумагу, совершит преступление (любое), то он готов понести наказание в виде смертной казни в том или ином виде.

 

Людей, вновь прибывающих с других территорий, при въезде в мою страну я заставлял бы подписывать точно такой же документ. Всех, кто откажется, я отправлял бы в места фильтрации. Потом, по мере понимания этого человека, механизмом, специально созданным для этого диктатурой, — или склонял бы к подписанию моего документа, или совершал бы с ним какие-то другие репрессивные действия, как, например, уничтожение, каторжные работы, доводящие его до особой степени покорности в отказе от каких-либо преступных действий и мыслей, или принудительная высылка на другие территории.

 

И поэтому, когда мне говорят что-то такое, я отвечаю: нет-нет, лучше я буду писать. И пусть буду в этом деле самым последним графоманом и совершенно безнадёжным писакой, но я не утоплю свою страну в крови. И выбрав какой-нибудь из шрифтов — Calibri, Kristen Its или просто Times New Roman — в своём новом документе компьютера приступаю к написанию какого-то очередного сюжета.

РУБАХА

Рубаха. Простая, обычная мужская рубаха, однажды соединив нас, связывает до сих пор, хотя мы уже давно живём каждый своей жизнью.

 

А началось всё так: заехав однажды в далёкие дали, я повстречал девушку, с которой у нас случились совершенно романтические отношения. Но пришло время мне ехать домой, и она, перед тем как отпустить меня в мои дали, попросила на память мою рубаху. И я оставил.

 

Потом уже вернулся за ней и за рубахой через полстраны. И вскоре мы поженились.

 

Прожили вместе несколько счастливых лет. У нас родился ребёнок. А потом случился обычный для таких историй разлад, и я не смог удержать жену.

 

Но рубаха, которая на тот момент уже стала невидимой, связывает нас до сих пор. И мы, то один, то другой, дёргаем её за рукава и хотим снова подтянуть ближе к себе...

 

Иногда это бывают недалёкие расстояния, в пределах одного города, а бывают — более дальние дистанции, на полстраны.

 

Иногда до какой-то степени это у нас даже получается, и мы можем почти накрыться одной рубахой вдвоём, прижавшись друг к другу, но иногда она трещит и рвётся — и только разделяет нас.

 

Но никуда со временем не девается…

ЖЕНЩИНЫ

Женщины! Ах, эти женщины! Ну и штучки они, скажу я вам. Да вы и сами об этом знаете. Удивительные создания. И чем больше я живу в этом мире, тем всё больше и больше они меня привлекают, притягивают и удивляют.

 

Вот хотя бы взять мою дочь… Что, казалось бы, можно мне от неё ожидать?! Плоть от плоти, кровь от крови моей. А вот возьмёт и отчубучит что-нибудь. Как, возможно, написал бы Фёдор Михайлович, выкинет фортель! И, поди ж ты, хоть стой, хоть падай! Только сидишь и глазами хлопаешь от всего услышанного. А потом одумаешься — и понимаешь, что это всё я с ней когда-то сам сделал и вложил в неё, и всё это привилось к ней, дало разные побеги и возможности.

 

И начнёшь, начнёшь после всего этого как-то в себе копошиться. И, Господи, чего только не найдёшь и не надумаешь там! Всю родню свою вспомнишь до самого последнего известного тебе колена, и какие они были, и всё своё детство, и взросление, и как за девочками ухлёстывал с трёх лет до самой школы. И как они потом, когда уже выросли до самых настоящих красавиц, при виде тебя всё оборачивались и оборачивались, и долго-долго смотрели с надеждой вслед: не позовёшь ли ты их снова в шалаш, под кустики или на какую тёплую печку, не обоймёшь ли ты их и не обнимешь всю их нынешнюю сущность в свои новые, уже окрепшие юношеские объятия…

 

Некоторые были просты до откровенности и говорили просто: «Возьми замуж». А получив отказ, шли в какой-нибудь стог или шалаш к какому-нибудь другому парню и отдавали ему всю свою чистоту.

РОМАНЫ

Любовные романы нас поджидают везде… Попробую рассказать о некоторых впечатлениях и событиях этой своей жизни, которые со мной происходили, кроме тех, когда на прямое и открытое предложение мне так же прямо и открыто отвечали согласием.

 

Романы, они как грибы, прорастают в самых неожиданных, казалось бы, местах. А вот вам и сравненьице: выйдешь, бывает, из дома — и вдруг, во всей своей неожиданности увидишь, на клумбе или газоне свинушки. Гриб, скажем так, второй категории, так себе, но — если его приготовить правильно, то вполне съедобен, даже если подберёшь его у дороги или на клумбе около дома. Или опять же, выйдешь ночью за сигаретами, а по дороге увидишь — и обомлеешь: весь необозримый прямоугольник аллеи просто усеян шампиньонами. Идёшь, смотришь на них сквозь сумрак и свет ночи — точно ты попал в теплицу. Бери пакет — и собирай.

 

Самое красивое время романа (отношений между мужчиной и женщиной), конечно, на мой взгляд, относится к периоду случайной встречи, когда что-то пробежит между ними неожиданной, ещё призрачной связью, похожей на вспышку. И тут уже не до приличий. Жена в присутствии мужа забывает про него и начинает что-то восторженно говорить своему симпотанту, или муж, забыв о жене, устремляется к своей новой пассии, тоже потеряв всякие приличия. Они уже чуть ли не бросаются на шею друг другу, позабыв об окружающих и о том, где и как они есть.

 

И такие романы иногда разрушают браки, иногда перерастают в новые семейные отношения или просто ослабевают — и влюблённые возвращаются в свои семьи. Что об этом говорить! — Все об этом всё знают. Мало кто может, прожив жизнь, сказать, что он не пережил подобного.

БОЛЕЗНИ И МЕТОДЫ ЛЕЧЕНИЯ

Как-то однажды, в трудные для меня времена, я был вынужден жить в ночлежке. Где, кстати сказать, мне сильно не понравилось. Поэтому, не имея ни денег, ни работы, ни дома, я вынужден был обратиться за помощью к психотерапевту и попросить направление в психотерапевтическое отделение психиатрической больницы, где и кормили, и была бесплатная кровать, и свой уют. Многие, наверное, знают, о чём я говорю, а кто не знает, может попробовать пофантазировать — и представить это прекрасное отделение.

 

Это лечебное учреждение, являлось, больше похоже на санаторий: со свободным входом и выходом для пациентов, питанием, ночлегом и вполне щадящим лечением. Микстуры, витамины, сосудорасширяющие препараты типа смеси Петрова. Кто-то между процедурами и приёмами пиши становится фанатом прогулок по окрестностям, кто-то работает добровольным помощником по уборке территории, доставке еды в отделение, кто-то просто отсыпается.

 

Категория людей, которая лечится в этих отделениях, особая. Эти люди, подверженные быстрому истощению психики, по роду занятий чаще директора, бухгалтеры, прокуроры, журналисты, писатели, композиторы, налоговые инспекторы и даже судебные приставы. В основном это люди, перенёсшие травмы при распадах семьи, в авариях, в военных конфликтах. В целом, люди, у которых по тем или иным признакам нервная система понесла ущерб в силу нагрузок на работе, или каких-то конфликтных, неожиданных для них ситуаций, или же просто слабая от природы.

 

Там лечатся красивые люди, и такие же красивые люди лечат их. Мне среди психотерапевтов не довелось видеть подлеца или неопрятного в моральном плане человека.

 

Я был несколько раз в таких отделениях — и всегда выходил оттуда с восстановленным, окрепшим внутренним психическим стержнем. Оставались только приятные впечатления от пребывания там. Расскажу, пожалуй, о почти последнем из них, самом романтичном и насыщенном. И о том, как я оказался там тогда.

 

Однажды я женился во второй раз. Женился после бурного романа с замужней женщиной. Всё как-то случилось так, как я и описывал выше, — неожиданно. Я работал тогда в областном департаменте культуры корреспондентом — и вёл достаточно свободный образ жизни. И вдруг случилось, и понеслось… Замужняя женщина, уже имевшая на то время маленького ребёнка, стала меня просто преследовать, чуть ли не каждый день встречая в самых неожиданных местах города. И я пошёл ей навстречу. И уже ничто не могло нас остановить в желании быть вместе. И сколько ни просил её муж остаться с ним, и сколько ни преследовали нас родственники с двух сторон, случился развод, а потом — небыстрое, но примирение.

 

Мы стали жить с этой женщиной вместе. Мне пришлось найти другую работу, попроще, но более доходную. И, вроде бы, всё хорошо, и жизнь пошла успокоившись. Я уже не делал ошибок таких, как в первом браке. Но, видимо, скудное наше жалованье за незначительную работу и скромные мероприятия нашей жизни, её монотонность сделали своё дело, и уже через несколько лет в семье начались раздоры и всякие неприятные дела. О чём знают многие из своей семейной жизни. Мы расстались.

 

И у меня случился сильный стресс по поводу разлада в семье. Я пошёл и попросил, и мне дали в очередной раз направление в моё любимое отделение. Но свободных мест там на тот момент не оказалось. А мне становилось всё хуже и хуже. И вот однажды я решился поехать в больницу и попросить врача приёмного отделения дать мне место, дать возможность уснуть мне в так называемом «крытом» отделении. И это всё с большим трудом мне удалось получить: место в отделении на ночь и снотворное.

 

Утром, выспавшийся и достаточно бодрый, я прошёл мимо крепких санитаров отделения, которые уже, посмеиваясь, потирали руки… Вошёл в кабинет главного врача. Мы некоторое время поговорили. Я высказал желание продолжить своё лечение именно в том отделении, в которое у меня и было направление. И место в тот момент для меня там тоже нашлось.

 

Поравнявшись с этим и наевшись великой соли, я стал прям и строг, как сказал однажды один из великих. Пришло и мне время восстанавливаться от потрясений и утрат. Восстанавливать рухнувший мир души. И я принялся за это сразу. Ходил на прогулки в любую погоду везде, где мог. Благо, была зима. Заходил глубоко в сосновый лес, прилегавший к территории больницы, и выкрикивал свою боль небу, соснам, снегу, воздуху, птицам — всем. И это помогало.

 

День за днём я уходил от того, что со мной случилось. Жизнь прирастала новыми событиями: нейтральными, светлыми, разными. Новыми мыслями о себе и обо всех. Стержень души, сломанный событиями в период моей трагедии, восстанавливался, становился прямее и устойчивее. Складывались добрые отношения с людьми, находящимися рядом на лечении.

 

И вот однажды — через какой-то незначительный конфликт, через странное противостояние, а может быть, через неожиданное удивление жизни по отношению ко мне, — в неё снова вошла женщина. Пациентка больницы, такая же переломанная душой, как и я. Она захотела сопровождать меня на прогулках, скрашивать мой больничный досуг ради скорейшего выздоровления. И мы стали вместе гулять.

 

Рассказывали друг другу о себе. Не всё, а то, что было можно рассказать из того, что уже не больно. Знакомились ближе. Я учил её избавляться от боли по своему пониманию и по своему методу. И мы выкрикивались глубоко в лесу, чтобы нас никто не слышал. Вдвоём было теплее, нежнее, не так больно. Забывалось прошлое или казалось не таким острым и больным. Кроме прогулок и выкрикиваний, мы придумали себе развлечение. В сосновом лесу было много сухих веток. Они топорщились в нижних частях сосен, они лежали под снегом. Мы собирали большие кучи веток — и те превращались в костры — костры очищения душ, любви к миру, любви друг к другу.

 

Она была гибкая и подвижная, тонкая, чувствительная. Я наслаждался общением с ней. Костры стали нашей ежедневной традицией. Я и она любили этот большой огонь. Он приносил тепло и очищение, радость общения. Разогревшись от жара огня, мы раздевались донага и устраивали в лесу дикие пляски. И никого в те моменты не было в мире для нас, кроме нас двоих. Нам было всё равно, что там в мире творилось за территорией нашей поляны, за территорией наших отношений.

 

Палаты, мужские и женские, с любопытством наблюдали за нашими ежедневными исчезновениями из отделения на длительное время. Утром, после завтрака и процедур, мы сразу уходили. И нас не бывало до полудня. И так каждый день. Жизнь сверкала — между нами, кострами, соснами, криками, чувствами, объятиями, соитиями, любовными откровениями, секретами прошлой жизни. Мы выздоравливали.

 

И однажды доктор сказал, что она здорова. И она, окрепшая, ушла в мир работы, ребёнка, бывшего мужа — всего. Жизнь разделилась на до и после больницы. Мы по-прежнему часто встречались, но уже на её территории, у неё дома. Пили вино, слушали музыку… Я оставался иногда у неё ночевать.

 

Без неё отделение стало для меня пустым. Я по-прежнему гулял, общался с соседями по палатам, принимал микстуры. Но костров уже не было, а я тосковал по ним. Она иногда, поскольку работала на радиостанции, посылала мне через эфир музыкальные приветы, посвящая мне песни. И соседки из её бывшей палаты приглашали меня их послушать. Женщин развлекало всё это.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ТЕРАПИЯ

Но вдруг однажды один из пациентов нашего «санатория» неожиданно передал мне записку. Кто-то в этой записке округлым женским крупным почерком приглашал меня на прогулку. Я стал внимательно приглядываться к женщинам отделения, чтобы попытаться понять, кто же она, эта незнакомка, которая захотела со мной выйти на прогулку. И по неравнодушию взгляда обнаружил её, одну из вновь поступивших пациенток. Скоро мы уже с ней гуляли по тропинкам соснового бора. Я пробовал снова жечь костры, но они уже не задавались, не горели, как раньше.

 

Это была молодая девушка, почти выпускница университета. Она была совсем другой и по формам тела, и по формам души. Любила меха, была более простой и не такой внешне живой и подвижной, но милой, чувственной и удивительно красивой в своём чуть более чем двадцатилетнем возрасте.

 

Бывает такой тип женщин, в котором ты сразу видишь — это твоя женщина.

 

Несмотря на свой ещё юный возраст, она была вполне сложившейся женщиной. История её болезни была тоже иная. Наследственная тонкая психика быстро истощалась. У её мамы было всё то же самое. Несколько позже я узнал об этом уже в действительности, после того как она познакомила меня со своей мамой.

 

Вторая моя спутница была более прагматичной и способной к анализу своих желаний и поступков. Жизнь, забрав у меня одну женщину, подарила сразу двух. Разных по темпераменту, возрасту, образованию, привычкам, стремлениям и природным возможностям. Они обе любили меня. Я любил их тоже. Одна вновь наполнила мои больничные дни красотой и чистотой общения. Другая наполняла почти все мои ночи. Так длилось долго. Мы помогали друг другу восстанавливаться, входить в новую жизнь.

 

Пришёл день, когда мой доктор сказал, что и я вполне здоров — и могу возвращаться в мир. А моего прежнего мира уже не было. Мой прежний, добольничный, мир был полностью разрушен. Теперь он делился только на общение между одной и другой женщинами.

 

Много времени я проводил у первой. Иногда ночевал по знакомым. Вторую свою любовь я навещал в больнице. Она была очень ревнива и злилась на мою форму такой расширенной любви. Мне пришлось умалчивать и скрывать свои отношения с моей первой подругой. И отношения эти всё длились и длились, и я был счастлив. Столько любви одновременно, думаю, не часто бывает в нашей жизни. Одна познакомила меня со своей бабушкой, другая — с мамой. Обе хотели быть со мной, выйти за меня замуж. И обе на тот момент были официально замужем. Жизнь шла, и я не решался выбрать ни одной из них. И начал потихоньку их отдалять от себя. У каждого из нас троих началась своя жизнь. Географически мы отдалились, однако внутренняя близость никуда не девалась.

 

Прошла уже почти четверть века после тех событий, но мы до сих пор помним себя теми, тогда, поддерживаем отношения, пусть и по переписке. У одной муж и уже трое детей. У другой новый муж и ставший уже взрослым сын.

 

Кстати, традиция прогулок в сосновый бор продлилась и после нашего ухода из отделения. Пациенты целой толпой шли по проторённым нами дорогам и тропинкам. Не знаю, всё ли они исполняли в точности, за нами следом. Но людей, идущих гурьбой, как бы слепых, никого не видящих вокруг, кроме своей команды, я там видел.

ТУПИК

В одном месте мы заблудились и попали в какой-то тупик.

Владимир К. Арсеньев

Однажды, в один из последних лет ущедшего века, в столице, я согрешил шибко: увёл бабу из семьи. И не то чтобы я очень настаивал на сожительстве с ней, с этой бабой, не то что мы афишировали свои отношения, но жизнь так сошлась, что всем везде про нас раскрылось. И пошли там по нашей столице волны разного шёпота и всякого негодования. Знакомые — то руку кто мне не подаст, то рожу кто от меня отвернёт, то вдруг кто прикинется, что мы с ним никогда вообще не были знакомы. И люди-то, невесть кто и невесть откуда, ни о чём, нисколько, нигде не стоят ничего, но с явным всяким гонором, ходят вокруг меня и вдалеке, и повсюду, ругают, и интригуют, и сплетничают, и рожи мне корчат. Ни бабу, ни корову такие господа сами-то со двора, даже при открытой двери, свести не могут, но шипеть отовсюду своими шершавыми ртами умеют славно.

 

Стали мы с бабой совсем публичные по всей нашей столице. А мужик-то её прямо взбеленился совсем. Ходит по городу бледно- бледно-зелёный, понурый, молчит, дуэли (слухи перемалывая через знакомых) от меня хочет. Но при встрече ведёт себя смирно. Разговаривает со мной спокойно на всякие умные и высокие темы. Показывает мне, что он ого-го ума-то какого и достоинства. А про жену свою со мной ни гу-гу. Общение такое с ним, что, вроде, кто кого умом за одной столешницей переплюнет. Сижу с ним, чаи пью. А с бабой нам весело, хорошо. Ездим везде по гостям. Она меня со своими друзьями и родственниками знакомит. И, вроде, я им всем не противен, а даже наоборот. Нахваливают они меня. Говорят, что я много лучше её того мужа. И нам с бабой неплохо. То здесь поживём, то там переночуем. А потом и совсем оставили столицу, уехали жить в пригород. В город только за деньгами ездим — где заработаем, где перехватим, где подарят денег. Живём даже совсем неплохо. Разговоры умные разговариваем, прогулки гуляем, хорошо нам. С родителями своими меня познакомила. Живём, как у Христа за пазухой, потому вдвоём веселее, чем мыкаться по одному. И баба неплохая оказалась: умная, весёлая, внимательная и ласковая в обращении, если гладить её жизнью. Но как разойдётся, если что не по ней, беда… То графин со стола возьмёт да как об пол его даст — и сломает до мелких стеклянных брызг. Да так сделает это, что всем вокруг страшно и беспокойно станет. А то выпьет в каком-нибудь клубном известном месте да как запрыгнет на стол, и давай на столе свои танцы танцевать перед всеми...

 

Еле удаётся стащить её со стола всей клубной толпой.

 

При всём при том прекрасном и развесёлом житье нашем — у меня какой-то тупик прямо в душе и в жизни образовался. Как будто я — это и не я уже, и моя жизнь мне уже не совсем принадлежит. Вроде как жизнь стала втроём, и я стал — точно уже совсем какая-то другая, не своя, личность. А мужик её, от бабы, теперь уже моей, никак не отступает, и развода ей давать не хочет. Куда ни придём с ней, он тоже уже там сидит. Очухался от водки — забегал по городу, бабу, уже не свою, себе вернуть хочет. А бабе за жизнь с ним надоела агрессия мужика и его неласковое отношение к ней — и она к нему назад возвращаться не хочет. Со мной то ей сильно свободней, со мной она прямо стала королевна. Живём, между собой ладим. И мне с ней хорошо.

Вот только как-то на душе тяжко…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Когда он закончил писать, за окном уже давно стоял белый день. Тревожный ночной сон почти полностью растворился, стал блёклым до неузнаваемости, но не уходил из памяти. Видимо, что-то реальное было в этом сне, из его непросто прожитой жизни. И вовсе не случайно после того, другого, теперь уже далёкого сна с несуществующей женой, рядом оказался ночной человек, голоса которого он не мог вспомнить, как ни старался. Да и зачем.

СИМФОНИЯМ АНДРЕЯ БЕЛОГО

Рассказ из микрорассказов

Вечером, когда стало темно, я увидел, что звёзд очень много и что у них есть лучи.

Леонид Добычин

КАРТЫ

— Странно, что вашего города даже на географических картах не значится!
Михаил Е. Салтыков-Щедрин

Новые карты расчеловечивания ещё не написаны (не созданы). Читайте как хотите. Можно всё и сразу. Полностью. Но некоторые пропасти уже на них нанесены в подробностях. И пропасти эти бездонны. Когда и как эти пропасти появились впервые, сказать трудно. Некоторые из них уже давно поросли лесами, покрылись водоёмами, слоями земли… пластами времени. Есть и совсем свежие, вчерашние, как только что выкопанные могилы на кладбище. Идёшь, идёшь по кладбищу от могилки к могилке, и всё уже привычно и глазу, и уму. Всё уже в амальгаме времени, наполнено известным содержанием и формой. Вдруг — бац! Свежая могилка, наполненная новым, жутким смыслом пропасти. По краям, на дне этих пропастей не раз вставали города, от многих из которых давно уже не осталось и помина.

 

Эти пропасти все в целом вместили в себя и всевозможные Крестовые походы… и произведения Людвига ван Бетховена и Вольфганга Амадея Моцарта… и картины Иеронима Босха и Пабло Пикассо… Книги Льва Толстого, Джорджа Оруэлла, Евгения Замятина… и даже Венедикта Ерофеева, (в простонародье называемого Венечкой) со всеми названиями его железнодорожных станций. Ничего не скажешь — подмёл, так подмёл! От Москвы до самых Петушков, до самого петушиного царства.

 

«Видишь! Видишь!» — Вскрикнут люди, читая всю эту мою вторичную галиматью. Какими категориями он мыслит, какие выстраивает линии и образы! Какой умище! И попадут впросак, поскольку знания мои невелики.

 

Когда-то я тоже был таким же глупцом, как и все те, кто это воскликнет или даже только подумает. И восклицал так же, читая что-нибудь интересненькое, и думал. В действительности же я пишу, опираясь только на то… и пишу только о том, что когда-то зацепилось (осталось) во мне скудным знанием из путешествий по местам расчеловечивания от пропасти к пропасти. Обо всём этом и собираюсь писать здесь…

 

Зачем писать о высоком, когда каждый день бомбят Гернику?..

ПАРАНОЙЯ

Он знал, что его преследуют, следят. Время от времени травят и облучают. Однажды даже пытались похитить, но это было ещё не здесь, а гораздо раньше, в другом городе.

 

Последняя его квартира была защищена от всего этого лучше предыдущих квартир, но всё же и здесь он обнаружил одно слабое место.

 

Когда он въехал в эту новую квартиру, сразу же обследовал её на момент проникновения хоть как-то, хоть чем-то посторонних. Пошёл и познакомился к соседу, который занимал параллельную по этажу квартиру сбоку. Пил с ним виски и общался почти всю ночь, пока не убедился, что сосед из параллельной квартиры слева для него не опасен. Справа квартира ограничивалась торцевой стеной дома. Если учесть, что квартира стояла на девятом этаже десятиэтажного дома, то ситуация с этой стороны особого беспокойства для него не вызывала. С третьей стороны была стена с большим окном. Окно плотно закрывалось жалюзи и выходило к проезжей части, удалённой от дома дороге. Сам дом стоял на высоком месте города. Дверь квартиры была укреплена и безопасна от проникновения.

 

По плану квартира находилась в правильном месте. Квартира верхнего этажа, над ним, хотя люди там иногда и шумели, и бегали, опасности для него, по его пониманию, не представляла. Потолки высокие, перекрытия бетонные. Пол квартиры надёжно защищён от проникновения извне.

 

Но квартира с другого её торца вызывала у него сильное беспокойство. Примыкающая к торцу квартира была евродвушкой. Она второй комнатой, что следовало из плана соседней квартиры (который у него был), примыкала к его квартире. Сначала ему подумалось, что квартира пустовала. Но постепенно, в процессе жизни на этаже, он обнаружил признаки жизни и в этой квартире. Он слышал в определённое время вечера или утра стук открываемой или закрываемой двери квартиры. Видел человека в рабочей одежде, похожего на связиста или слесаря, с чемоданчиком для инструмента в руке, который регулярно входил и выходил на этаже к лифту или из лифта. И он интуитивно привязал этого человека к этой квартире как жильца. После понимания всего этого он почему-то стал чувствовать себя в опасности, поскольку через стену вся его квартира просматривалась и прослушивалась полностью. Он сам, в прямом и переносном смысле, в квартире был прозрачен от пяток до макушки. Тогда он решил защититься от возможности проникновения в его квартиру через эту стену: лучей, мыслей или любых других потоков и частиц. Пошёл и купил рулон плотной отражающей защиты по размеру торцевой стены и прикрепил её по всей площади стены квартиры. Через некоторое время в соседней квартире умер человек, не известный никому из соседей.

 

P. S.

Кстати, о паранойе: если у вас паранойя, это ещё не значит, что за вами не следят.

РАЗДЕВАЙСЯ И ЛОЖИСЬ

У любви тысячи аспектов, и в каждом из них — свой свет, своя печаль, своё счастье и своё благоухание.

Константин Г. Паустовский

Она работала в управляющей компании, проверяла загазованность квартир. Как и бывает в таких случаях, её должность называлась длинно и замысловато. Округлая и крупная, с бесформенной фигурой, в старых одеждах, краснощёкая, растрёпанная, белесая, она подошла к двери очередной квартиры. Эта квартира стояла следующей в её поквартирном списке обхода. Прежде чем постучать в дверь, на миг замерла, прислушалась. Потом уже постучалась.

 

Он встретил её вежливо, спросил о цели визита. Она подробно объяснила. Он впустил её в квартиру, помог посмотреть всё, что было нужно ей в его доме. Предложил виноградное вино, разговорил её. Вначале расспрашивал о работе, потом обо всей другой её жизни. Без особого стеснения и упорства предложил ей стать его женщиной. Она удивилась.

 

— Так сразу? Раздевайся и ложись! — Но не артачилась. Сказала, что скоро придёт.

 

Её дом стоял рядом. Помылась, переоделась. Пришла. Легко легла в кровать. Большая, мясистая, белесая, с нежной, точно шёлковой, кожей…

 

Пока он жил в городе, они встречались часто. Спокойно. Без лишних эмоций. Как бы по делу. Без претензий, без обязательств. Прошло время он засобирался жить в другое место. Она попросила взять её с собой, но это не входило в его планы.

 

Они встретились ещё раз, когда он приехал в город по своим неоконченным делам. Увидели друг друга на улице. Она заплакала, призналась в измене. Он не переживал, не ревновал, успокаивал её.

 

Без дела. Только как бы, между прочим, полюбопытствовал об одном: как с новым в постели? Она сказала, что с ним было ей лучше. Он не поверил, но слышать это было ему приятно.

 

Тихо простились. Каждый пошёл своей жизнью.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

Пока это всё. Но как только мой позвоночник снова распрямится от Вологды до Владивостока, обещаю рассказать вам новую историю.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

Звали его Жилин.

Лев Н. Толстой

Вот он, кавказский пленник… Стоит у подъезда дома. Увидел меня и кричит:

 

— Шрам зажил?

 

— Получше стал! А как твой?

 

— А-а. Нет!

 

При этом из армейских брюк вытащил рубаху и оголил пузо. Показал издали свой крупный, давно мне известный шрам через весь живот. Шрам, оставленный на теле кинжалом чеченца…

 

Не спеша, направляюсь к нему. Он молча заправляет рубаху в свои брюки. Курит. Стоит у дома, точно на посту. Время от времени, как по горному ущелью, громыхая вокруг своим командным голосом.

 

Пока я иду к нему.

 

— Эй, иди сюда! — кричит он уже какому-то неизвестному мне человеку. И человек, послушавшись, поворачивает в его сторону…

 

Пока он стоит во дворе дома, люди стараются как можно быстрее пройти мимо него. Он, похоже, не замечает этого… Пенсионер. Майор спецназа. Невысокий, не широкоплечий, поджарый. С профилем лица, похожим на убывающую луну. Жилин. Человек войны.

 

Однажды он, тихо взяв меня, чтобы показать, как можно вырвать горло голыми руками, сделал меня надолго больным. Познакомились тут же, во дворе. Теперь я уже знаю о нём много. Воевал на Кавказе командиром подразделения спецназа. Был большим бойцом. Чеченцы его называли «Морг», возможно, потому что не могли победить.

 

Однажды он всё же попал в плен. Сидел в яме. Ему разрезали живот, и он умер бы там от раны, если бы чеченская женщина не зашила её ниткой. Через три месяца смог уйти из плена и опять воевал.

 

Во всём его поведении и разговоре чувствовалось, что он получил хорошее образование. Но война и жизнь утопили его образование в повседневности.

 

Недавно ему снова пришёл приказ. И он, сказав: «Есть.», остановил свет.


КАК Я ПОМОГАЛ ШВЕЦИИ ВСТУПАТЬ В НАТО


Я надел старую шинель и взял зонтик…

Николай В. Гоголь

До Рудого Панька мне, конечно, далеко. Он большой мастер рассказывать истории. Но у меня тоже, как и обещал, сегодня есть одна новая история.

 

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ НАЗАД

 

Недавно был в Швеции, помогал стране вступать в НАТО. В поездку, кроме грима и личных вещей, взял набор ликвидатора. На таможне бледные шведы при виде моего багажа стали ещё бледнее. Но я не обратил на это внимания, только сделал им жест рукой, чтобы они не волновались. Мол, не надо бледнеть, шведы! Я приехал оказать вам братскую помощь.

 

Но, несмотря на мой жест, они схватили меня, отобрали багаж, начали бить палкой по спине. Ох, как это больно, когда тебя бьют по спине!.. Выбрили голову, посадили в отдельную комнату. За что? Я только хотел помочь Швеции! Я сегодня даже не испанский король! Я — голубь мира!

 

И пусть стражи схватили меня на границе, не пустили к людям. Всё равно! Моё стремление оказалось успешным. Я — в Швеции!

 

В ЭТОТ ЖЕ ДЕНЬ

 

Почти сразу же ко мне пришли представители короля и объявили, что нужно ехать во дворец. Из этого я тут же понял, что король Швеции ждёт меня! Чтобы мне нечего было показать королю, по пути во дворец эти придворные господа пытались отобрать у меня пальмовую ветвь мира. Но не тут-то было! Я опередил их задолго до этого, наколов пальмовую ветвь на грудь.

 

Впрочем, доехали быстро. Чему тут удивляться? Европа! А в Европе, как известно, хорошие дороги.

 

ТОГДА ЖЕ

 

В процессе беседы с королём и его придворными выяснилось, что голубь им не нужен, поскольку они (ха-ха!) не могут взять у него пальмовой ветви. Тогда они решили отправить меня на Луну. А где Луна и кто её сделал? Всем известно: её сделал Хромой Бочар, который живёт в Гамбурге!

 

Из всего разговора с королём меня порадовало только одно: что я снова скоро буду на Луне и увижу свои родные носы. Где же им быть, как не на Луне!..

 

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

 

У меня больше нет сил с ними спорить! Они меня, голубя мира, после встречи с королём снова посадили в темницу. Больше не слушают меня! Гонят всей своей придворной толпой халатов на Луну! Даже я не в силах вынести эту муку. Спасите меня! Отправьте меня туда уже скорее!..

 

ДОРОГА НА ЛУНУ

 

Вот уже и Луна виднеется вдалеке! Лес несётся навстречу мне всеми своими деревьями. Сияют облака! Вот и родная земля за холмами. Кремль в синих звёздах.

ДОБЫЧИН

Что ж делать! виноват петербургский климат.

Николай В. Гоголь

Его фамилия была Добычин. Фамилия вполне подходящая по теперешней жизни, поскольку жизнь была такой, что из неё, как из недр шахты, постоянно нужно было что-то добывать. В последние дни ему опять повезло — удалось достать место в сумасшедшем доме. Доктора согласились лечить его амбулаторно.

 

После оптимизации здравоохранения для амбулаторных больных на этаже осталась только одна комната — узкая и длинная, как кишка, с большим окном на улицу. В комнате ему приглянулась женщина. Она показалась Добычину подходящей. Когда они шли на процедуры, он сделал ей предложение. Она сказала, что не может. Он принял её ответ с пониманием.

 

После процедур женщина тоже оказалась в комнате. Она сказала, что согласна, но Добычину этого уже не хотелось.

 

Не спеша, точно доктор, он вышел из больницы. На улице по-прежнему стоял привычный зимний день. В свете бледного, словно вторичного, солнца вокруг блестели покрытые льдом тротуары.

 

— По таким улицам нужно ходить осто-а-аро-о-ожно, — подсказал себе Добычин.

 

И пошёл к метро.

ВТОРОЕ ИМЯ

Меня спросили о моём имени…

Александр С. Пушкин

Сегодня проснулся в совершенно ясном сознании, до деталей понимая символику своего второго имени, понимая до такой степени, что даже представил его тождественные части вместо дат рождения и смерти на надгробном памятнике.

 

Возможно, тогда в новом имени я пропустил тире, и псевдоним, который должен был быть таким: «тире — имя — тире — имя — тире», стал проще и короче: «имя пробел имя».

 

Открылось это, когда повредил руку.

 

Доктор, делая операцию, в медицинских целях сделал разрез на моей ладони точно по линии жизни. Пальцы сохранились, рука зажила, но по линии разреза образовался шрам длиной в девятнадцать лет иной жизни.

СТЕНА

В глубинах жизни есть тёмный, иррациональный источник.

Николай А. Бердяев

В то время, когда столичные автомобили уже начали получать номера 977 вместо прежних 799, а крупнейшие банки перестали делать валютные переводы внутри страны, ко мне в пропасть на паутинке (а это был уже не очень ранний вечер) спустилась женщина.

 

Приземлившись на кровать, она свернула свою паутинку и, подвязав её вокруг тела, легла рядом. Поскольку после раздевания платья ей не в чем было лежать на кровати, я дал свой тельник. Но женщина не просто лежала рядом со мной на кровати, что-то иногда говоря из глубины короткими, ёмкими словами. Она трудно и усиленно работала. Причём работала всем, что у неё было, кроме тела.

 

Посматривая на неё сбоку, я радовался её виду, её присутствию со мной рядом. Вспоминал, как она на своей паутинке умело и ловко спускалась в реальность моей жизни.

 

В сумерках ночи, с проблесками света, в то время, когда она уже, возможно, спала, тельняшка на ней колыхалась белым светом. То ли от сосредоточенной внутренней работы, то ли действительно ото сна. От этого при взгляде на неё с другой стороны кровати у меня рябило и плавало в глазах. Через эти размеренные и плавающие рябины и колебания, точно от куста света, внутри себя видел события своей прошлой жизни. Но, несмотря на то, что между нами уже сложилось чувство внутренней близости, всё равно между нами сохранялась стена. Она сохранялась даже при наших прикосновениях друг к другу.

 

Вначале думалось: откуда она? Зачем появилась рядом со мной? Если там, наверху, вокруг от контура пропасти начинался и шёл возвышенный ландшафт более светлой и доступной жизни. Потом опять думал о своём прошлом. Представлял, как утром вдвоём будем пить чай из полезных колючек и диких трав, растущих на дне пропасти.

 

Так мы лежали друг подле друга и работали всем, кроме тела, взявшись за руки. Иногда тихо и размеренно переговариваясь из глубин жизни. Потом, уже поздно ночью, когда сделали свою работу, прижались друг к другу и уснули.

 

Когда наступило утро, всё было так, как я представлял ночью. Тихо разговаривали. В процессе разговора я рассматривал её трусики, голые ноги…

 

Вдруг мне показалось, что из-под ткани её трусиков выпирает что-то необычное. И это было не то, что обычно выпирает у женщин.

 

Я долго и внимательно смотрел на это и, наконец, спросил.

 

— Да, вырос. Маленький, — ответила она. — Вырос. От жизни.

 

«Довольно странный сон», — подумал я.

 

Но каждый вечер после той ночи она снова и снова охотно и радостно спускалась ко мне в пропасть на своей паутинке. Уже не носила тельняшку, а ходила по пропасти, ложилась в кровать в подчёркнуто женских одеждах. И всё же я видел, как под её трусиками каждый день росло что-то несвойственное женской природе.

ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

Для меня деревня была временем воскресения…

Александр И. Герцен

Деревня моего детства называлась Большая Каменка. В то время, когда я там жил, она ещё делилась на две почти одинаковые части: верх и низ. Если бы тогда её рассматривать с высоты птичьего полёта, было бы видно, что она напоминала букву Т. Нижняя часть буквы начиналась от клуба, который стоял у выезда на магистраль, почти в центре деревни. Эта часть шла перпендикулярно, всё время с уходящим вниз рельефом, спускаясь домами почти до самого низа оврага. Верхняя же палочка Т представляла собой дорогу Москва — Харьков. Эта часть деревни стояла с одной, противоположной, стороны дороги, как бы чуть на взгорке. На верхней палочке буквы Т, если точнее сказать — на обочине дороги, я играл в догонялки с другим мальчиком. В тот момент игры я убегал, а мальчик догонял.

 

Тогда наше шоссе ещё не было скоростной и насыщенной движением автомобильной дорогой, как сейчас. Проезжая часть не являлась просторной. Всеми признаками сегодня она напоминала дорогу четвёртой категории. Машины ездили редко. Шёл дождь. Я уже добежал до того места обочины, которая находилась между клубом и моим домом, собираясь перебежать дорогу. В то время, когда я собирался это сделать, на дороге появилась машина. Подумав, что успею перебежать перед машиной, побежал.

 

Уже будучи взрослым, не понимаю, как это всё произошло. Как пробежал машину? Об этом происшествии давно никому не рассказываю, поскольку и сам этому верю с большим трудом.

 

Открываю интернет и рассматриваю фотографии грузовых автомобилей того времени. Но как я пробежал под машиной, мне сейчас уже непонятно. Хотя в то время моего детства я точно знал, как это сделал.

 

На противоположную обочину выскочил грязный. Шорты, рубашка, обувь, лицо — всё было в грязи. Догонявший меня мальчик остался стоять на другой стороне дороги. Водитель, остановив машину, которая по сегодняшним понятиям и так ехала не быстро, выскочил из кабины. Он был красен, орал и махал руками, напоминая шахматного короля, которого выкинули из крепости.

 

В то время, пока он орал и махал, мимо столба связи, по лужам и мокрой траве я бежал к своей бабке Аксинье, которая стояла у нашего дома.

 

Когда я добежал до неё, она взяв меня жёстко за руку, повела мыть. Начиналась новая шахматная партия моей жизни.

СКВОЗЬ ГОРОД

Я вижу звёзды над стихающим городом…

Михаил Кузмин

Колкер передвигался по Александрии на повозке. Сегодняшний день ему не казался скверным, хотя на улице было жарко и даже до дурноты душно. День ему казался вполне удачным, поскольку он сегодня навсегда покидал этот древний, давно томивший его город.

 

Его задница, слегка примостившись на полураспавшейся от долгих лет существования телеге, время от времени перекатывалась и ёрзала с боку на бок всем телом. Ноги его иногда подергивались и чуть перемещались в пределах им дозволенного пространства, а голова смотрела сразу во все стороны, мерно и с удовольствием покачиваясь, точно уже спелый, но немного запылившийся от времени арбуз, игравший свою игру в крепких руках города.

 

Тащивший повозку ослик, похожий на спелую, несколько высохшую грушу ещё совсем не испортившегося жёлтого цвета, на своей как бы «жопке», имевшей вместо положенных для этого места листиков два развесистых длинных уха, мерно прядал ими, точно настоящий серьёзный конь, отгоняя со своей дороги мух и прохожих.

 

Осёл был уже давно и стар, и устал, хотя с виду ещё довольно крепок. Но весь уже такой, что даже не кричал никому: «И-а!» И не выставлял несильно крепкие плоские зубы, а только помахивал головой, когда ему мешали прохожие или даже пытались схватить его за поводья. А иногда даже  хватали, чтобы, придержав его, обойти его морду и перейти на другую сторону дороги. Тогда он только сочувственно и понимающе кивал им на это своей сконфуженной от их наглости головой в длинной, редкой пегой шерсти, всеми своими малыми силами пытаясь как-нибудь отстраниться. И телега, а на ней и Колкер, немного вслед за непрямыми, крепкими движениями осла, двигались назад по особой своей кривой. И Колкер в такие минуты вдруг замирал и громко и даже не совсем равнодушно кричал: «А ну, пропусти!..» То ли в адрес обходившего вокруг осла человека, то ли в адрес самого осла.

 

Но в целом его передвижения по дорогам Александрии не приносили Колкеру никаких особенных неудобств. Его сильно не беспокоили ни мухи, сопровождавшие повозку своим роем, ни прохожие, переходившие дорогу и мешавшие ослу двигаться дальше, поскольку он считал, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. И по взгляду на этот вопрос он был настоящий Черчилль!

 

Они передвигались сквозь город, пока дорога не стала для них полегче и не вышла за городские ворота. Там осёл стал веселее и надёжнее копытами. Ноги перебирали камни дороги так быстро, как только ещё умели.

 

На обочинах дороги уже попадались деревья, своей трепетной тенью создававшие вокруг себя пыльную, лёгкую прохладу. Там Колкер вслед за своим ослом тоже приободрился. Этому способствовало ускорившееся вслед за убыстрившимся в движениях ослом перемещение повозки по дороге, лёгкий, почти просёлочный ветер, видимое до горизонта небо… Всё то, что уже окружало Колкера. И через короткое время пути он смотрел уже даже несколько свысока и вызывающе со своей полураспавшейся телеги на остававшиеся позади деревья и удалявшиеся желтеющие стены города, светящиеся издали, точно солнце в туманный день.

 

Колкер был не только довольно стар, но и достаточно мудр. Он твёрдо знал, точно так же, как, думалось ему, знал и сам Черчилль, что некоторые места в своей жизни нужно покидать вовремя. Лёгкий дождик, окропивший его, словно чьё-то далёкое благословение, уже на значительном удалении от города, будто соглашаясь с ним, огладил своей влагой его растрёпанные волосы и слегка омочил пыль на одежде, тем самым как бы подтверждая правильность размышлений Колкера.

ЗА ПОЛНОЧЬ

Александру Петровичу Торопцеву

Уже далеко за полночь, а ты всё сидишь в своём старом, точно параличном, кресле. Слева — пустая тёмная квартира, справа, сквозь оконное стекло, — звёздное тёмное небо. Впереди, на столе, компьютер, который льёт уже хорошо известный тебе неброский детективный фильм. В мыслях ты уже клянёшь себя за то, что не лёг вовремя спать, и снова бессонная ночь проходит пусто и бездарно. Лишь иногда в голове, в глубине, где-то там, на периферии полузабытого, проходят остатки дневных мыслей, отщёлкиваясь, точно костяшки древних счёт.

 

И ты под воздействием этих мыслей пересаживаешься из кресла на стул, стоящий у стола, и уже в тысячный раз просматриваешь какие-нибудь свои стихотворные строчки. Следом незримо тянутся к тебе твои другие стихи, желая получить толику внимания, точно прирученные тобой в разное время рыбы. В тысячный раз окидываешь их заботливым, внимательным взглядом и, найдя своих «рыб» в порядке, по привычке тянешься к черновикам прозы. «Проза» неслышимо шелестит сухой чешуёй букв, шероховатыми телами электронных страниц, ничуть тебя не интересуя.

 

Неспешно листаешь эти страницы, и это твоё письмо кажется тебе уже не в первый раз давним чемоданом без ручки. Между тем, в фильме герой детектива уже почти победил своих врагов. А у тебя внутри вдруг проявляется что-то подобное невидимому свету. Слова и предложения точно бы по чьему-то знаку преображаются, и появляется что-то новое. Буквы, растворившись и преломившись призмой сознания, под быстрый стук клавиш компьютера, вновь ложатся на свежую цифровую бумагу. Почти без помарок… К утру, уставший, ты вдруг понимаешь, что эта ночь всё же не стала для тебя бесполезной.

 

P. S.

Хотелось бы дожить до того времени, когда смогу где-нибудь среди своих сочинений коротко упомянуть о том, что вначале свои рассказы пишешь, точно писаешь в темноте неизвестно куда, короткой плотной струёй. На ощупь: энергично и дерзко, полагаясь только на свой слух и свою веру, пока вдруг не понимаешь, что ты это делал именно так и туда, куда и как надо. При этом не пострадали ни Эдгар Аллан По, ни Рюноскэ Акутагава, ни Лев Николаевич Толстой. Могу вполне предположить, что в начале своей писательской карьеры примерно так же делали Антоша Чехонте, Амброз Бирс, Исаак Бабель…


ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ ПТЮХИН    

Способность творчества есть великий дар…
Виссарион Г. Белинский

Областной город, в который я ехал, был мне давно и хорошо знаком. Там я прожил немало лет своей жизни: там меня ждал мой давний друг Василий Птюхин — по роду занятий живописец. У него была мастерская, которая находилась не совсем в центре города, но близко. Там он и жил, поскольку жить больше было негде.

1.
    
Друг находился уже в почтенном, заслуживающем уважения возрасте. Его картины неплохо продавались, и на данный момент почти все были распроданы. Мастерская была пуста, о чём он мне и сообщил в электронном письме...

Писал он в основном сложные, многофигурные полотна на холстах средней величины на мифологические, христианские, исторические сюжеты. Иногда — портреты, иногда — пейзажи и натюрморты. Делал много рисунков, выполненных углём, карандашом, цветными мелками, пастелью. Его работы можно было найти в музеях, галереях, частных коллекциях, достаточно удалённых от места его проживания. Некоторые из них были в Америке, Европе, Китае. Но, несмотря на явный успех в живописи, он так и не смог купить собственного жилья, потому, что весь успех был длинно и долго разнесён по телу его жизни.
    
Он часто и охотно путешествовал. Его приглашали на пленэры и поездки, в дома творчества не только в стране, но и за рубежом. Последние годы он уже сильно болел и поэтому мало куда ездил. Мы относились друг к другу с большим вниманием и уважением, поэтому я вполне мог, предварительно договорившись, приехать и жить в его мастерской как дома. И я уже ехал.

Автовокзал — маленький, невзрачный, прямоугольный. На площади — такси. Сказал таксисту адрес. И пое-е-ехали.
    
За моё долгое отсутствие в городе появилось много новостроек. Последний раз был здесь уже давно, когда врачи поставили моему другу смертельный диагноз. Стою у домов и не могу понять, где искать своего товарища. Оглянулся — и вот он. Улыбается, смотрит на меня из проёма полуоткрытой двери.
    
Тёплое дружеское рукопожатие, и мы поднимаемся на второй этаж, где мастерская. Я давно знаю эту лестницу и этот коридор.

Дальше был «банкет» и разговоры. Как доехал? Хочешь отдохнуть? Что нового?.. Быт моего друга не сильно изменился, только вместо старого дивана, ещё моего подарка, который я оставил ему почти двадцать лет назад, уезжая из города, появился новый диван. Не стало велосипеда. Мастерская была почти без картин. Хороший письменный стол, телевизор большого формата. Старый гардероб и одежда мне были давно и хорошо известны. Кухонный стол, пара стульев. Библиотека. Кисти, краски. У окна станок, на котором новое полотно с начатой работой. Вот, пожалуй, и вся обстановка мастерской. Жаль, что не сохранился верстак: хозяин оставил его в мастерской, которую нанимал раньше. Я, когда-то бездомный, провёл на нём немало ночей. Верстак, потемневший от времени, с автографами любимых женщин. Была там подпись и моей любимой...

2.
    
Утро закончилось, наступил день. Мы уже были несколько нетрезвы, но всё же пошли по магазинам покупать мне постельное бельё. Решили, что спать буду в мастерской под стеллажами для картин, на матрасе. Такая моя жизнь продлилась почти три месяца, пока я не купил себе квартиру в городе.
    
Всё время, до самого ухода, он работал над новыми полотнами.
Мой друг был тактичным, разносторонне образованным, с живым, подвижным умом. Чуткий, внимательный, заботливый, но резкий и решительный, когда этого требовала ситуация. Не терпел грубости, неуважения к себе или друзьям.
    
В последнее время его жизни мы много вспоминали о том, как познакомились, о наших девушках, жёнах, совместных событиях. Теперь он рассказывал о своей жизни больше, полнее, подробнее, чем раньше. О том, что участвовал во Вьетнамской войне и получил контузию и ранения. Долго лечился в госпитале. Как подтверждение словам, показывал уже малозаметные шрамы на шее и голове. Рассказывал о детском отряде космонавтов, куда был когда-то зачислен, о чём раньше мне ни от кого не приходилось слышать. О родителях и детстве на острове Итуруп Курильской гряды. О том, как начал рисовать, где проходили выставки картин. О деревообрабатывающей фабрике, прикреплённой к тюрьме, где работал после получения образования в техникуме; о работе радистом в топографических и геологоразведочных партиях, службе в армии, учёбе в пединституте на художественно-графическом факультете и в Дальневосточной академии живописи, работе художником-оформителем в пароходстве, преподавании живописи в университете. О взрослых детях. О том, как ещё в советское время ходил в плавания на кораблях по миру, но ни в одной стране так и не сошёл на берег. Не было загранпаспорта.

3.
    
А помнишь, как мы загуляли в прошлый мой приезд? Пять лет назад! После того как врачи поставили смертельный диагноз, устроили поминки по тебе, живому? Как я уснул в углу длинного коридора художественных мастерских, а ты обвел мелом в этом месте силуэт меня спящего и написал: «Здесь спал пьяный поэт!»... Удивленный этим рисунком, хозяин мастерской потом долго расспрашивал художников соседних мастерских, откуда у его двери взялся этот поэт?!
Теперь ты лежишь на пригородном кладбище, и жизнь обвела тебя уже не мелом, а уложила в куб земли, увенчанный православным крестом и венками, а я остался один…
    
Потом ты не раз приходил в мои сны: то говорил мне, что только вернулся из Каира, и с некоторой хитринкой смотрел как бы несколько через плечо на меня, открывая ключом невидимый вход в какое-то городское помещение, то мы вместе сидели в каких-то больших, красивых, сумрачных залах, пили вино, любовались женщинами… Встречались в мастерской… Ты сидел, как обычно, на своем диване, я — у стола на стуле. Как и раньше, при твоей жизни, о чем-то привычно разговаривали, играли в шахматы, выпивали...
    
Однажды, неожиданно для нас, под нашими окнами, под гармошку, вдруг кто-то громко и широко запел свою разудалую песню: «Как пойду гулять я хватом по чужим домам, по хатам, заругают меня, проклянут, и под кнут меня, и под кнут. Станет кожа с мясом лезть, точно жажда, точно месть. Одеревенею я, одеревенею. Ох, станет вся земля моею! Будет рОсть, рОсть надо мной жизнь, как вечный часовой».
    
И ты, делая очередной ход на шахматной доске, глядя мне в глаза, вдруг с легкой укоризной сказал: «Вот как-то так нужно писать стихи!». А песня всё звучала и звучала, разливалась энергичными громкими волнами, удаляясь от нас куда-то вместе с уходящим в даль гармонистом.

ПУСТОЙ РАССКАЗ

И сотворил Бог человека…

Быт. 1:27

Сегодня мне иногда говорят, что я хороший писатель. Что же такое хороший писатель? Как складывается писательская жизнь?..

 

У кого-то она складывается легко и удачно, но только не у меня.

 

Писать хотелось с детства. Когда рос, учился, потом уже работал. Начал же писать поздно. Много знаний не скопил. Жизнь тоже была нелёгкой. Писал, как работал на конвейере. Пришёл в литературную студию.

 

Среди студийцев был у меня приятель постарше, который взял что-то вроде шефства надо мной. Напишу тетрадь своих сочинений, отдам ему… Посмотрит он мою тетрадочку сочинений, почеркает. Плюсики, минусики понаставит. Потом уже, когда я много таких тетрадей исписал, однажды мне говорит: «Смотри, вот у тебя стихотворение получилось». Структуру только чуть поправил. Так появилось моё первое стихотворение.

 

Через литературную студию стали меня приглашать на областные семинары молодых писателей, публиковать что-то из моих сочинений в общих сборниках. Некоторую инициативу и сам проявил: на областном радио почитал стихи, в областных газетах опубликовали сочинения. Стали меня замечать в городе, приглашать с выступлениями.

 

Руководитель студии сказал, что пора пойти учиться в Литературный институт. Вышла книжка стихотворений. Областное телевидение обо мне выпустило фильм. Стал известен в городе так, что по улицам ходить трудно.

 

Повстречал человека, который уже окончил Литературный институт.

 

Он отправил меня в столицу. К своему однокурснику. Познакомился с его однокурсником, с другими писателями столицы. Почувствовал себя около них полным невеждой.

 

Через некоторое время всё же решился поступать в институт. Учился заочно. На дневное отделение таких, как я, «переростков» уже не принимали.

 

Живу в столице, издаю сборники своих стихотворений, участвую в литературной жизни. Зарабатываю деньги, как умею. С такой столичной жизнью без продыху близких и родственников порастерял.

 

Такое моё житьё длилось почти десять лет. Потом почувствовал, что жить в столичном городе дальше нет сил. Особых достижений в литературе тоже нет.

 

Поехал к семье в провинцию. Там нищета: за квартиру платить нечем, работы нет. Пошли семьёй собирать бутылки. Соберём сколько-то за день. На вырученные деньги еды купим. Жизнь стала потихоньку выправляться.

 

Получилось так, что в столице я не только растратил силы, но даже стал уже несколько нездоров. До того дошло, что писать больше не хочу. Пошёл работать.

 

Длилась такая моя рабочая жизнь почти двадцать лет. Думал, что уже больше писать не стану.

 

Но однажды, когда я уже опять жил в крупном городе, Господь как-то показывает мне: пора возвращаться к творчеству. Думаю: погожу ещё.

 

Господь посмотрел, посмотрел на моё непослушание какое-то время, опять знаками показывает, что мне делать. Да так показал, что я после этого показа сильно заболел.

 

Третьего приглашения ждать не стал. Начал писать. Переехал жить в город попроще. На пенсию вышел. Появились рассказы, новая книга стихотворений. Стал публиковать свои сочинения в периодике...

 

P. S.

Но что обо всём этом говорить сегодня? Почти каждый — художник или писатель. Пустой рассказ.

ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК

Человек человеку рознь.

Пословица

Дом, в котором я жил, был большой, новый, высокий. И всем был бы он хорош, если бы у него не было одного недостатка: тонких стен. По этой причине окрестный народ назвал его Муравейником.

 

Но вдруг, среди привычного дневного шума, разносившегося по этажам, в нём появились новые звуки.

 

В соседнюю квартиру въехали другие жильцы.

 

Через тонкую стену квартиры и мою дверь стало слышно: от лифта — по коридору — в соседнюю квартиру заносили мебель, коробки, чемоданы… Потом эти шумы утихли. И на смену им пришли иные: в расставленную по квартире мебель стали доставать, развешивать, раскладывать… одежду, посуду…

 

Соседские хлопоты по обустройству жизни в квартире затянулись глубоко за полночь. И я из-за этих шумов никак не мог уснуть. Меня всё время подмывало выйти и рассказать этим новым соседям, где раки зимуют. Но я лежал и просто думал и слушал происходящее там.

 

В нервном напряжении я вдруг поймал себя на мысли, что за стеной происходит что-то интересное и для меня тоже.

 

Заключалось это интересное в том, что, хотя события там происходили невидимо от меня, но так, что можно было услышать не только разговор мужчины и женщины, но и как бы увидеть движения их рук, тел, расставляемой по местам посуды, бытовых приборов…

 

А мой главный интерес состоял в том, чтобы через разговоры и движения за стеной понять характеры новых обитателей квартиры.

Смех, лёгкие фразы, движения…

 

Всё, что там было, складывалось в моём сознании в живые, цельные образы понимания внутренней природы новых для меня людей…

 

Через два дня в квартире остался только мужчина. Его ночная жизнь по-прежнему была для меня шумной. И это начинало нехорошо волновать меня, поскольку было всё одинаково и похоже по шумам и стукам из ночи в ночь. Казалось, что мужчина не спит и специально создаёт звуки, чтобы я нервничал и тоже не спал.

 

Однажды, в особо беспокойную ночь, когда шумы соседа стали переливаться во мне через край, я постучал к нему в дверь.

 

Из коридора было слышно, как он шёл к входной двери своей квартиры, шаркая тапками. Потом приоткрыл дверь и выставил вперёд голову, вопрошая глазами: «В чём дело?»

 

И хотя он стоял как умелый боец в защите, было видно, что человек нездоров.

 

Увидев его, я начал высказывать всё, что думаю по его жизни здесь… А он из моей речи никак не мог понять своей вины.

 

Позже, когда мы уже познакомились поближе, мне стало понятно, почему было именно так: раньше он жил в частном доме, и производимые им шумы внутри его дома никому из соседей не мешали.

 

Он был инвалид. Простой человек с грубой сократовской головой, корявым плотным телом, густо поросшим волосами. Его светлые глаза чуть исподлобья смотрели в упор. По своей жизни это был простой человек, подкошенный болезнью…

 

Иногда, в моменты нашего общения, возмущаясь случившимся с ним нездоровьем, он вдруг вскрикивал:

 

— Я бы и сейчас ещё работал, если бы не отказали ноги!

 

На что я ему всегда отвечал примерно одно и то же… И он, взбудораженный моими словами, вскакивал со стула на ноги, насколько мог, и кричал, размахивая руками:

 

— А Углич-то, Углич каков:Димитрия зарезал!..

 

— Да, — отвечал я, — жизнь — не улица «8 Марта».

 

После его криков из далёкой квартиры этажа обычно появлялся местный дурачок Вадька, сидевший дома в засаде и внимательно слушавший всё, что происходило на этаже дома. И, подпрыгивая рядом со своей квартирой, начинал кричать:

 

— Идите, идите смотреть! Царевича Димитрия зарезали!

ТАК ТОЖЕ БЫВАЕТ

На дне каждого сердца есть осадок.

Козьма Прутков

Этот рассказ я услышал однажды ночью от соседа по поезду.

 

— А знаете, как страшно чувствовать себя убийцей? Что происходит сразу после совершённого? — начал неожиданно для меня он свой разговор и одновременно рассказ.

 

— Люди иногда кричат: «Убью! Убью!» Понимают ли они, что это значит на самом деле? Как это?.. Что происходит с убийцей потом? Но тому, кто совершил убийство, становится понятна вся глубина сделанного. Это происходит даже не из-за страха перед тюрьмой, а через внутренние ощущения ещё до тюрьмы: мысли, резко изменившуюся жизнь.

— Со мной Господь поступил иначе… Теперь, когда дело доходит до такого, вспоминаю, что было тогда. Смиряю себя…

 

— Тогда я жил в маленьком городе, в котором к тому времени уже оставалось мало жителей…

 

— Раньше в нём была яркая, насыщенная жизнь. Трудно было устроиться на работу, получить квартиру… В то время, которое я застал в этом городе, он скорее напоминал курортное место вне сезона.

 

— Падал снег, шёл дождь, светило солнце. Желтели на деревьях листья или распускались свежей зеленью — там всегда было одинаково спокойно.

 

— На чём можно было крупно заработать, то, что раньше принадлежало государству, было уже к тому времени присвоено или распродано…

 

— Часть людей разъехалась по другим местам или пропала. Квартиры продавались недорого, некоторые дома пустовали. В городе остались жить люди, в основном преклонного возраста.

 

— Новые жители из других мест селились здесь из-за доступности жилья спокойных, почти курортных условий жизни. По этим же причинам в этот город приехал и я.

 

— Сам город состоял из двух удалённых друг от друга частей. По контурам они напоминали огромные следы от стоп гиганта, стоявшего здесь когда-то.

 

— Территории следов были давно обжиты микрорайонами, дачными участками… Рядом с городом неширокой извилистой лентой текла река.

 

— Почти ровно посередине между следами из города тянулась куда-то вдаль нитка железной дороги. Бульвары и улицы города были почти безлюдны, но кое-где на городских лавочках привычными давними группами сидели пожилые люди: тихие, неразговорчивые, почти бесцветные от жизни.

 

— Они когда-то были жителями этого города, но потом по разным причинам потеряли в нём квартиры, своё небольшое имущество и стали жильцами дома престарелых. Походы в город ненадолго возвращали их в родные места.

 

— В этот день я рано возвращался домой, — рассказывал сосед по купе дальше.

 

— Привычно вошёл в пустой подъезд и стал подниматься по крутой деревянной лестнице к своей квартире. Поднявшись на второй этаж, увидел на площадке у соседней двери лежавшего на коврике человека. Окликнул его. Он отозвался. Я спросил его, что он здесь делает. Он ответил, что ждёт соседку, чтобы занять денег.

 

— Поскольку я с трудом отвадил от подъезда всех, кто считал его распивочной, лежание незнакомого человека на площадке было мне неприятно. Попросил его уйти. В ответ он стал возмущаться, размахивать руками, говорить: «Раньше жил в соседнем доме, лежу на коврике у двери знакомой и никому не мешаю…» Я всё же погнал его из подъезда.

 

— Еле передвигаясь, он стал спускаться по лестнице. Я наблюдал за ним, как мне казалось, за его медленным шагом, имитирующим спуск. Затем пнул его. Человек упал и покатился по лестнице, упал на площадку нижнего этажа и застыл без движений. Мне тогда показалось, что он умер, поскольку перестал двигаться и дышать.

 

— Убил! Убил! — пронеслось в голове.

 

— Я выскочил из подъезда и быстро пошёл по улице прочь. Всё во мне трепетало от сделанного. Ходил по улицам нервный, внутренне взъерошенный, поражённый произошедшим, думая только о том, что убил человека, и пора вызывать полицию.

 

— Через некоторое время, уже окончательно внутренне утвердившись в том, что нужно вызывать полицию, быстро пошёл по направлению к своему дому, к месту случившегося, но увидел, что человека в подъезде уже нет. Внутри меня возникла оторопь и чувство радости.

 

— Нет! Значит, жив, — проговорил я про себя тихо. Тогда-то я понял и прочувствовал всю глубину и разницу состояний: до убийства и после.

 

— Такая вот история произошла со мной, — добавил он простым послесловием к рассказу.

 

Поезд уже подъезжал к его нынешнему месту жизни. Он начал потихоньку собирать вещи…

 

Привычно сойдя с поезда на своей станции, он вяло, по усталому (видимо, от рассказанного) махнул мне с асфальтового перрона вокзала на прощание рукой, тяжело выкатывая по нему свой чемодан…

ДЕТСТВО

…невозвратимая пора...

Лев Н. Толстой

Мало кто, наверное, уже помнит сияющие светом и деревом трамваи: чистые, тёплые, с деревянными ребристыми, покрытыми лаком сиденьями. Сейчас такие трамваи увидишь только в музее или на выставке старого транспорта. А в моём детстве они были.

 

Современные трамваи тоже хорошие, но большей частью они из металла и пластика. Не напоминают уже дом: уютный, светлый. Дом, едущий по проспектам и улицам города на колёсах: крепкий, надёжный…

 

Современные трамваи, в моём нынешнем понимании, больше похожи на большие, юркие пластиковые капсулы, перевозящие людей по городу…

 

После того как я появился в роддоме No 1 большого и знаменитого города России, моя мать и я пожили в нём ещё немного.

 

Как жили в то время, если честно, не помню. Но думаю, что не очень хорошо, поскольку жили в общежитии завода. Мать, на военном производстве, уже получила инвалидность, и мы вскоре переехали жить в деревню к деду с бабкой, в соседнюю область, в совхоз. Там и началось моё детство. Мне тогда уже было года три.

 

Поселились жить в деревенском доме. По соседству жил родной дядя со своей семьёй. По деревне ещё какое-то количество наших родственников. Они иногда заходили к нам в гости. Деревня была простой, работящей, не скандальной, поскольку, видимо, в ней жили давно знавшие друг друга люди.

 

Моё настоящее детство начинается, возможно, с того, что я уже про себя помню: чтения стихов с табуретки, детских фотографий в фотоателье райцентра…

 

Ещё крепенький, как маленький грибочек, чистенький, одетый под матросика. Голова стрижена наголо. Как, собственно, и теперь. Хоть что-то ещё от ребёнка во мне осталось в мои уже не детские годы…

 

Какое оно, детство в деревне, известно. Поле да огород, да лес: коровки, овечки, козочки, птица. Огурцы с огорода, морковка с грядки, малина в крапиве, смородина в бархате смородинового листа, крыжовник в колючках своих кустов. Сливы, вишни, яблоки… картошка. Ягоды и грибы в лесу и в поле. Одна на все близлежащие деревни дорога в асфальте: Москва — Харьков…

 

Малышня бегает по деревне как заблагорассудится. Никто никому не нужен. Это я про взрослых: они на работе, а мы сами по себе.

 

Соберёмся на детский сход где-нибудь на лавочке в деревне и обсуждаем важные для нас вопросы: откуда берутся дети? Или почему в букваре вместо фотографии Хрущёва появилась фотография Ленина? А потом идём купаться на пруд или по своим детским делам в лес.

 

Это летом. Зимой так свободно уже не побегаешь по деревне. Пройдёт ночью снег, занесёт деревню по самые крыши домов. Только верхи крыш торчат мёрзлыми тёмными соломинами в снегу.

 

Взрослые берут в руки деревянные широкие лопаты и начинают в снегу от своих домов пробивать лабиринты: к свету, к магазину, к центральной дороге. На работу, в город. А между ними я. Разгребаю снег своей деревянной лопаточкой. А дальше, там, по центральной улице деревни, грейдер уже гребёт снег, освобождая проезд машинам, тракторам…

 

Если после снегопада ещё мороз и солнце, как в стихах у Александра Сергеевича Пушкина, то синие тени от всего ложатся на снег вокруг тебя: ветками деревьев, тенями сугробов, тенями санок, лошадей, сараев… Лежат ломкие, подвижные… Увлекательные. Передвигаясь, покачиваясь во времени дня.

 

И в лабиринте снега ты как в синем доме, если притаиться там на время. Поверх тебя, над лабиринтом, слепящий белый от солнца, совсем ещё пушистый снег, а выше лёгкий солнечный ветер. И воздух: прозрачный, чистый, морозный.

 

Зимой, как и летом, детям тоже есть чем заняться в деревне, например, ловить птиц плетушкой.

 

Ставишь плетушку одной стороной на снег, второй — на палочку. К палочке привязываешь верёвку потоньше. Сыплешь зёрна или крошишь хлеб в центр. Ждёшь в засаде с верёвочкой в руке, когда прилетят птицы…

 

Опять же, зима — это санки, коньки, лыжи, прогулки… С коньками как-то у меня сразу не заладилось.

 

А вот куда-нибудь на горку, где детей побольше соберётся, выйдешь и катаешься с горки на санках, лыжах.

Скатился вниз и пешком наверх. Обратно. Пока не устанешь.

 

Потом, сырой и уставший, идёшь домой на печку: сушить валенки, варежки, греться. Дом с улицы завален снегом, а в доме — горячая печка, чай… Книжка с картинками.