Произнося тосты на семейных застольях, мой незабвенный папаша, кроме того, что род наш левитов, непременно отмечал, что мы, Пасынковы, происходим от ушкуйников. Если насчет нашего поповского происхождения все были в курсе, то кто такие ушкуйники никто из сидящих за столом не знал и знать не хотел, ибо такая древность никого не интересовала.
Незнакомое слово «ушкуйники» никого не вдохновляло потому, что историей вообще мало кто интересуется, и я, к вящему моему стыду, тогда тоже был в их числе. Гораздо интереснее для всех было то, что стояло на столе: выпивка и закуски. И как ни старался папаша в просветительской своей деятельности, толку было мало. Много позднее, когда отца и старшего брата не стало, я вдруг осознал себя старшим в роду, вспомнил это слово и стал интересоваться историей. Разбирая библиотеку отца я обнаружил книги, которые перевернули мое представление о Русской Истории и подвигли на написание своей книги «Русская античность». Во-первых, я уяснил, что ушкуйники — это такие же варяги, как и те, что были призваны в 9 веке на княжение на Русь, с тем отличием, что эти варяги, ставшие потом русскими ушкуйниками, до 12 века оставались на Балтике и ушли оттуда на Русь только после того, как немцы в 1147 году устроили крестовый поход против прибалтийского славянского населения. Во-вторых, я узнал, что варяги — это ни в коем случае не немцы, для этого достаточно было почитать М.В. Ломоносова, С. Герберштейна, А.Г. Кузьмина Й. Херрмана и других историков, не зараженных вирусом «норманизма». Отрадно, что доблестный М.В. Ломоносов, оправдывая свою фамилию, сломал нос Г. Мюллеру за то, что тот переврал нашу историю, положив начало «норманизму», который потом взяли на вооружение фашисты, посчитав нас своими вассалами. Вот, что значит не знать своей истории.
Ушкуйниками назывались те варяги, что пришли на Русь с Балтики в 12 веке и поселились в Заволочье, которое входило в состав земель, принадлежащих Великому Новгороду — так они стали поморами, что является русским переводом венедского слова «варяг», ибо на венедском «вар» означает море (подробнее в «Русской античности»). В наших летописях ушкуйники предстают, профессиональными воинами 14-16 веков которые на своих лодках-ушкуях бороздили по рекам северные просторы Руси с целью грабежа и разбоя. Грабили они всех подряд, но убивали только иноверцев-басурман, доходя в своих походах аж до Сарая — столицы Золотой Орды. Разбойные нападения ушкуйников отличались от захватнических войн германцев тем, что ушкуйников богатство не интересовало, они считали богатство грехом, поскольку в их понимании грех — это то, что не является необходимым. Свои набеги они называли «поход за зипунами», которых у богатых в избытке, а избыток это грех. Христос сказал, что богачам закрыт путь в царство божие, по причине того,что для них бог — это деньги. Собственно говоря, именно ушкуйники дали начальный импульс освобождению Руси от татарского ига, ибо они безо всяких экивоков и оглядок на политес резали ордынцев и их приспешников, показав русским князьям, что татар можно и нужно бить.
Согласно преданию, ушкуйники основали на реке Вятка город Хлынов, позднее переименованный в Вятку, откуда ведет свое происхождение наш род. Касательно происхождения рода Пасынковых достоверно известно лишь то, что восемь поколений наших предков были православными священниками в Вятской губернии, а мой прадед Агафангел Николаевич служил в церкви Животворящей Троицы села Филиппово. Поскольку основателем рода Пасынковых, согласно семейному преданию, является Владимир Галицкий, бывший вятским архиереем в 15 веке, то он вполне мог происходить из ушкуйников.
Одно можно точно сказать, что, если не было бы ушкуйников, то не было бы ни Ермака, ни завоеванной под его предводительством Сибири, не было бы казаков, и много всего того, что называется русским. По мнению Л.Н. Толстого «вся история России сделана казаками», а казаки происходят от варягов-ушкуйников.
Всё это я узнал значительно позднее описываемых здесь событий, а сейчас мне было 16 лет, я был малообразован в плане истории, но кровное родство с ушкуйниками отчетливо проявлялось в моём предпочтении речных путей железнодорожным и автомобильным. Как только реки вскрывались ото льда, я начинал проверять снаряжение для водных походов на байдарках, ибо пешие походы считал просто пикником на ближайшей лужайке, потому, что с набитыми припасами рюкзаками далеко не уйдешь. Поскольку я жил в двух шагах от платформы Красный Балтиец на Рижской железной дороге, то самым популярными были сплавы по реке Истра от города Истры до Дедовска — это были станции на Рижской дороге, что предопределяло их включение в первомайский двухдневный маршрут. Были и более многодневные плавания по той же Истре, Москве-реке, Киржачу и многим другим рекам Московской области и других сопредельных областей. Все эти водные путешествия оставили в моем духовном веществе неизгладимый след, но самые яркие впечатления в моей памяти сохранились о двух байдарочных походах: первый — по Мещерскому озерному краю, а второй — по реке Гауя, протекающей по Латвии и впадающей в Рижский залив.
Мещёра.
Поход по Мещёре начался для меня и Сашки Захарова с железной дороги. Наши отцы работали на предприятии №1323, и потому мы оба жили в одном подъезде дома № 19/2 по Подмосковному шоссе, проходившему вдоль железной дороги, которая первоначально называлась Виндавской, ибо соединяла в начале двадцатого века Москву с Виндавой — портом в устье реки Вента на Балтике в Лифляндской губернии Российской империи. Названия Виндава и Вента связаны с именем народа, обитавшего по берегам Балтики и в античности именовавшегося вендами. Московский вокзал этой дороги первоначально располагался там, где теперь станция Красный Балтиец, которая тогда называлась Подмосковной. Позднее дорога была проведена до Риги и сама дорога и вокзал в Москве стали называться «Рижскими».
Самым удобным сообщением со всеми районами Москвы и Подмосковья для нас всегда была Рижская железная дорога, отсюда начинались большинство наших походов, поэтому, отправляясь на Мещеру, мы первым делом погрузились на родной платформе Красный Балтиец на электричку и доехали до Каланчевской, где нам надо было перейти площадь Трех вокзалов, чтобы попасть на Казанский вокзал. На Казанском мы сели на дальнюю электричку, конечной остановкой которой был поселок городского типа Черусти, дальше электрички не ходили, и надо было еще проехать совсем немного до того места, где железную дорогу пересекала река Бужа, дающая начало Мещёрскому озерному краю. Для достижения этой цели было две возможности: сеть на Казанском вокзале в дальний поезд, идущий в Казань или Арзамас и уговорить машиниста притормозить у моста через Бужу, или сесть в так называемый «рабочий поезд», который шел из Черусти в рабочий поселок Тасино, а оттуда пешком до реки Бужа. Первый вариант мы отвергли по причине дороговизны, а второй, хоть и был дешевле, но имел существенный недостаток: рабочий поезд ходил только поздно ночью, чтобы прибыть в пункт назначения к утру.
По приезду в Черусти мы выгрузились из электрички и, найдя подходящую свободную лавочку, обосновались на ней на ночлег. Рабочий поезд отправлялся в пять утра, поэтому мы хорошо подкрепились запасенными бутербродами и запили их купленным в привокзальном буфете лимонадом. Ближе к ночи нас стали одолевать комары, и их чрезмерное количество указывало на близость болот и озер — именно такой ландшафт был всегда наиболее подходящим местом обитания для московитов-вятичей-вентичей-венетов, каковыми мы и являлись. Дело в том, что в первоначальном славянском алфавите звука и буквы «я» не было, вместо него был так называемый «юс малый» - носовая гласная звучавшая как «ен», поэтому имя вятичей, обитавших в Волго-Окском междуречье, звучало как вентичи, то бишь венеты, если отбросить славянский суффикс -ич. Также и данные ДНК-генеалогии свидетельствуют о том, что большинство населения Русской равнины от Урала до Балтики относится к одной венедской гаплогруппе — R1a-Z280.
По свидетельству античных авторов венды-венеты обитали не только по берегам Балтики, но и на Адриатике и на юго-восточном берегу Черного моря. Венды-венеты всегда отличались стремлением устроить свое жилище в окружении воды, на берегу моря, а лучше на острове. Таким образом, наиболее близкое имя-синоним для венетов — это варяги (var - вода, море). Если же они оказывались далеко от моря, то лучшее жилище для них – излучина реки, или местность изрезанная реками и озерами. Описывая бассейн реки Пад (совр. По) в Италии, где проживали венеты, Страбон (V, I, 5) в начале нашей эры обращает внимание на эту особенность: «Вся эта страна богата реками и полна болот, особенно же та часть, занимаемая генетами. …приливы и отливы, отчего большая часть равнины наполняется озерами с морской водой. Равнина перерезана каналами и плотинами … можно проехать на кораблях. Одни города здесь являются островами, другие же только частично омываются водой. Удивительно, насколько все города, которые лежат над болотами внутри страны, доступны при плавании вверх по рекам, в особенности по реке Паду». То есть, для венетов не существовало другого транспорта окромя лодки, что мы можем наблюдать в современной Венеции. Так что, для нас - венетов-вятичей железная дорога явно была лишней, но вопрос о том, как попасть на Мещеру, спустив нашу байдарку на воду в реке Истра, был нами не проработан.
Наконец томительное ожидание рабочего поезда в обществе комаров закончилось, и он пришел. Мы, конечно, не рассчитывали увидеть экспресс «Ньюфаундлендская пуля», но то, что приехало превзошло все ожидания. Такое можно было увидеть только в старых фильмах про царскую Россию, ибо на выкрашенных в темно-зеленый цвет вагонах был отчетливо виден след от содранного разгневанными пролетариями двуглавого царского орла. Тамбуров в обычном понимании этого слова в этом поезде не существовало, и, когда мы вышли туда покурить, то чуть не вывались прямо на рельсы — это был просто открытый переход с веревочными ограждениями между двумя вагонами.
Поскольку была середина июня, то солнце давно уже встало над горизонтом, и, когда мы приехали на место, было уже солнечное утро. Выгрузившись из антикварного поезда, мы прошли вперед по движению вдоль путей и скоро увидели мост и реку Бужу. Рядом с мостом была удобная лужайка, где мы и расположились для сборки байдарки. Байдарка состоит из двух частей: резиновой оболочки и так называемого «карандаша», представляющего собой набор стрингеров — продольных элементов каркаса и шпангоутов — поперечных элементов конструкции. Чтобы собрать байдарку сначала надо собрать нос и корму и засунуть их в оболочку по-отдельности, чтобы затем их соединить, вставив центральную часть, а потом все закрепить, установить борта, руль, сидения, и вот перед вами уже не два мешка — один с резиной, другой — с дюралюминиевыми трубками, а лодка, ладья, ушкуй — как ни назови, всё едино: транспортное средство венето-варягов. Кстати, имя венетов также, как и имя варягов имеет «водную» этимологию, о чем писал А.Г. Кузьмин.
Не успели мы с Сашкой собрать свой ушкуй, как с железнодорожной насыпи на поляну спустились еще два туриста. На вид им можно было дать столько лет, сколько можно получить, сложив мой и Сашкин возраст — лет около тридцати. Надо сказать, что они производили впечатление людей бывалых, оба были с бородами и в видавших виды поношенных шляпах. Одеты они были в брезентовые туристические костюмы советского пошива. Мы познакомились — одного звали Семен, другого Федор, и помогли им собрать их байдарку, которой, наверное, было столько же лет, сколько им, ибо некоторые элементы «карандаша» отсутствовали и были заменены деревянными палочками, которые надо было связывать веревочками, резина тоже была не в лучшем состоянии, а брезентовый верх был весь в прорехах.
Байдарку, если можно так назвать ту рухлядь, которую они собирали, им одолжил их старый друг, который, похоже, прошел на ней огонь, воду и медные трубы. Сами наши новые знакомые никогда прежде не плавали на байдарках, то есть были новичками, и, в довершение ко всему, у них было только одно весло, что, впрочем, их совершенно не смущало.
Хотя товарное наименование нашей байдарки в спортивном магазине было «Салют», мы дали ей другое имя: «Планида». Несмотря на то, что наша Планида уже побывала во многих походах, она была еще в хорошем состоянии, что нельзя было сказать о плавсредстве Сёмы и Феди, ибо, как только оно было спущено на воду, оно тут же затонуло, как корабль с открытыми кингстонами, поэтому было решено назвать их байдарку Наутилусом. Как корабль назовешь, так он и поплывет, и впоследствии Наутилус неоднократно оправдывал свое название, норовя пойти на дно.
Вытащив затонувший Наутилус из воды, Сёма и Федя были в недоумении, ибо их друг уверял, что байдарка в рабочем состоянии, но проверить это им было недосуг, да и негде. Они вытащили затонувшее судно, перевернули его, чтобы вылить воду и стояли обескураженные над ней, как над покойником.
Здесь надо сказать, что Сашка был на 3 года старше меня, и, если я был еще школяром, то Сашка принадлежал к рабочему классу и весьма кстати работал в НИИ Резиновой промышленности. Если бы он не украл с работы рулон прочной резиной и банку клея и не взял всё это с собой в поход, то участь наших попутчиков была бы незавидная.
Таким образом, для Семена и Фёдора мы явились ниспосланными с неба ангелами спасителями, и они, протерев свою лодку тряпками до суха, приступили с нашей помощью к починке.
Пока мы дружно занимались поправкой такелажа Наутилуса, на лужайку вышли еще двое туристов. Вновь прибывшие разительно отличались от нас четверых и были, что называется, «прикинутые». Всё у них было на высшем европейском уровне. На вид им было лет по сорок, и по их холеным лицам было сразу видно, что они не вылазили из загранкомандировок. Всё у них было импортное: байдарка немецкая, палатка австрийская, рюкзаки английские — всё новенькое и высококачественное, аж до тошноты.
Имён я их не помню, ибо наше с ними совместное плавание было не долгим, они на своем Дредноуте в первый же день сильно опередили нас и так и шли потом на сутки впереди. Но сейчас они присоединились к нам и, поскольку ремонт Наутилуса был уже закончен, мы спустили наши байдарки на воду и поплыли караваном по реке Бужа.
Впереди мы поставили Наутилус, как самый тихоходный по причине наличия одного весла, потом шла наша Планида, а замыкал шествие Дредноут. Вскоре у всех на свежем воздухе разыгрался аппетит и было решено сделать привал для завтрака.
Для привала мы выбрали замечательный крутой бережок как на картинке: белый песок и сосны наверху, прямо как у балтийских венедов. Вытащив байдарки на песок, мы начали было доставать свои нехитрые припасы, но были остановлены повелительным жестом «немцев», и они взяли устройство пикника в свои руки. Из английских рюкзаков ими были извлечены такие яства, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Первой свет увидела большая сплющенная с двух боков пузатая бутылка абрикосового шнапса, на боковых стенках которой была изображена голова то ли Вакха, то ли Бахуса с щеками под стать бутылке. Потом как по волшебству стали появляться такие диковинные закуски, которых я прежде и не видывал. Из известных мне были только балычок, сардины и маринованные корнишоны, остальную снедь я видел впервые и не знал, как она называется.
Пир удался на славу, шнапс был такой вкусный и мягкий, что сам тек в горло, не обжигая его как обычная водка, и литровая бутылка разошлась так быстро, что мы и не заметили. Нам с Сашкой, учитывая наш юный возраст, наливали «детскую дозу», поэтому наше пьянство не имело никаких последствий, кроме воздушной лёгкости. Белый песок искрился на ярком июньском солнце, легкий ветерок покачивал сосны и путался у нас в волосах, да еще эти двое из ларца со скатертью самобранкой — сказка, да и только.
Однако, надо продолжать плавание, путешествие только начиналось и нам надо было еще доплыть до озера Святое, где у нас был запланирован ночлег. Мы спустили байдарки на воду и поплыли вниз по течению Бужи, не соблюдая прежнего порядка, поэтому наши прикинутые благодетели быстро скрылись из виду, уйдя далеко вперед.
Вода в Буже была красноватого цвета по причине того, что вытекала из торфяников Шатуры, где среди болот, рек и озер располагалось урочище Шушмор — царство змеиного бога по имени «Ур». Там есть затерявшийся среди болот и описанный Семеновым Тянь-шанским древний алтарь, который мог быть капищем этого бога, но сейчас его никто не может отыскать, только большой валун «Змеиный камень» напоминает о существовании здесь древних языческих культов, но этот камень совсем не похож на описание Семёнова. Много еще чего загадочного и таинственного есть в этих дремучих и непроходимых лесах и болотах, например, здесь есть «танцующий лес», где сосны имеют странные сильно искривленные стволы. Примечательно, что точно такие же «танцующие» сосны растут на Ведьминой горе, что на Куршской косе у балтийских венетов, которые там в средневековой Пруссии до немецкой её оккупации отправляли культ змеиного бога, описанный М.В. Ломоносовым и С. Герберштейном. Но самое необъяснимое диво урочища Шушмор — это гигантские осины в два обхвата и гигантские змеи — трехметровые ужи.
В Шатурском районе близ села Андреевские Выселки сохранился до наших дней древний идол Копь-Баба, который имеет типичную для венетской культуры четырехгранную форму, как у четырехликого бога балтийских венетов Свентовита. Даже стволы некоторых берёз здесь имеют необычную почти квадратную форму в сечении. Также, как и Мещера, этот край был идеальным местом жительства для венетов-вятичей, то бишь москвичей, демонстрируя общность культуры всех венетов-венедов, где бы они не обитали: будь то побережье Адриатики, Арморики, Балтики или Волго-Окское междуречье, то есть Москва и Мещера. Примечательно, что аборигенов здешних мест прежде называли «озерные люди» - подходящее имя для венетов, людей воды.
Вот и мы примкнули к этому древнему племени «озерных людей», отправившись в плавание по Мещерскому озерному краю. А пока мы плыли по красноватой Буже и наслаждались теплым солнечным днем и неспешным течением реки, которая, как положено при впадении в озеро, замедляла свой бег. Очевидно по причине того, что мы забыли почтить здешнего змеиного бога Ура, не предложив ему шнапса и балыка, то нам были уготованы испытания, как непутевому Одиссею. Как бы то ни было, мы умудрились прогневить хозяина здешних мест, ибо вскоре поднялся сильный ветер, небо мгновенно заволокло тучами и разверзлись хляби небесные. В добавок к этой беде Бужа, приближаясь к устью, превратилась во множество отдельных рукавов и проток, разделенных стенами камышей так, что мы потеряли из виду не только наших прикинутых «иностранных агентов», но и Сёму с Федей. Мы с Сашкой беспокоились за плавучесть Наутилуса и, как более опытные ушкуйники, чувствовали за них свою ответственность. Время от времени мы по очереди вставали в байдарке, в это время другой с помощью весла держал равновесие, и пытались поверх камышей разглядеть соседние рукава в надежде увидеть какие-либо признаки потерянных попутчиков.
Увидеть что-либо поверх двухметровых камышей было трудно, поэтому туне мы окликали наших друзей, и, наконец, потеряв уже всякую надежду, сквозь шум дождя и ветра в камышах мы услышали заунывное пение: «Врагу не сдается наш крейсер Варяг» — это были они. Мы отчаянно закричали, нас услышали, и мы договорились перекликаться до тех пор, пока не получится объединиться.
Мы еще долго плыли по разным протокам по-раздельности, пока не увидели впереди водную гладь большого озера. Это было озеро Святое, место первой нашей стоянки, но для этого его надо было еще переплыть, вернее найти путь к противоположному берегу, который как-то не проглядывался. Как мы ни старались, мы никак не могли определить в каком направлении нам плыть и попробовали наугад, но чуть не попали обратно в Бужу. Бужа, не Бужа, а это были опять камыши, точно такие же, из которых мы только что выплыли. Как так могло получиться? Как будто кто-то нас хотел запутать и заставить плыть в ложном направлении. Казалось бы что тут сложного? Надо выбрать другое направление, но у нас не было компаса и солнца из-за туч не было видно, слава богу хоть дождь прекратился. Мы попробовали поплыть в другом направлении, но опять оказались в камышах, просто чертовщина какая-то! Озеро перед нами, а плыть некуда, и кто его придумал назвать Святым? Его надо было назвать Чертовым или Гиблым, а то и Бермудским, где пропадают туристы.
Изрядно нас измучив, тот, кто нас водил по кругу наконец сжалился над нами, и послал нам ангела, который показался нам посланником с небес, хотя и не шел по воде, а плыл на лодке. Мы закричали и замахали руками, и, казалось, нас услышали, потому, что ангел стал грести своим одиночным веслом еще интенсивнее, но в противоположную от нас сторону. Похоже ангел не хотел с нами знаться, и мы скоро в этом убедились, когда с Сашкой попытались приблизиться, изо всех сил работая в два весла. Семен с Федей не последовали за нами, а остались на месте и не потому, что у них было только одно весло, а потому, что они оба занялись вычерпыванием воды из Наутилуса запасенными заранее пустыми консервными банками.
Погоня была недолгой, а ангел оказался старушкой, которая плыла на ЛОДКЕ-ОДНОДЕРЕВКЕ, которая была в употреблении ТЫСЯЧУ ЛЕТ НАЗАД у древних русов, если верить Константину Багрянородному и археологам. Я думал, что в наше время такого не может быть, ведь это такая древность! Увидев нас поближе, старуха с облегчением вздохнула и призналась, что сначала испугалась при виде незнакомцев, устроивших погоню за ней, ведь в лодке у нее был поросенок на продажу.
Мы спросили старушку как нам выбраться из этого дьявольского камышового лабиринта, и она сказала: «Видите вон ту ветлу»? И показала пальцем на одиноко стоящую иву: «Держитесь немного правее, там избушка егеря, правда, он давно помер, и она совсем ветхая уже, но вам сгодится».
«Бабушка, а как из озера-то дальше выплыть»? - возопили мы в один голос. «А там держитесь вдоль бережка по левую руку совсем не долго и увидите дуб, а за ним протоку, на нее и сворачивайте». На том и расстались, поблагодарив за помощь.
Когда мы вернулись к получившему пробоину Наутилусу, у наших друзей был совсем унылый вид, но вода была почти вычерпана и они с надеждой спросили: «Ну, что»? Мы показали им ветлу, дали им второе весло, и они что было сил погребли на ориентир. У нас с Сашкой Планида была в порядке, и мы не спеша отправились вслед за ними.
Мы видели как, Сёма с Федей буквально влетели с разбегу на пологий песчаный берег и, выскочив из Наутилуса, быстро втащили его и перевернули, вынув предварительно рюкзаки. Из байдарки вытекло столько воды, что на песке образовалась промоина, как будто там протекал ручей. Уже вечерело, и мы на самом деле обнаружили неподалеку избушку, о которой говорила наша спасительница.
На берегу нас атаковала такая туча комаров, что все наши надежды на отдых сразу были обращены в прах. Мы не были готовы к такому нашествию и пошли посмотреть, что там в избушке, а там была спасительная пустота. Мы быстро закрыли дверь и пошли на улицу терпеть комаров в надежде потом отдохнуть и спокойно поспать без них. Мы с Сашкой развели костер, сварили макароны в котелке и вскипятили чайник, пока Семен и Федя латали свой Наутилус. Макароны с тушенкой по-флотски и сладкий чай — что может быть лучше в конце такого беспокойного дня? Дым от костра на комаров почти не действовал, и мы стоически терпели, зная, что нас ждет гостеприимная избушка без этих кровососов.
Когда мы собрались спать, мы зашли в избушку и сразу плотно закрыли за собой дверь, чтобы ни один комар не проник вместе с нами. Достав из рюкзаков спальные мешки, мы расположились кто на полу, кто на лавке и приготовились было упасть в объятия Морфея, но не тут-то было. Откуда они взялись, из каких щелей или подвалов повылазили? В избушке стоял такой гул от комаров, что нам казалось, что мы не в избе, а в кипящем жужжащем котле. Надежд на спасение не было, можно было только плотно закрыть мешки так, чтобы комары не просочились, но тогда нечем было дышать. Наконец я нашел какую-то щель в полу, лег лицом вниз и так и дышал, пока не забылся тяжелым беспокойным сном.
Утром мы опять были атакованы несметными полчищами комаров, и с горем пополам позавтракали бутербродами с чаем для того, чтобы сократить время общения с комарами.
Если попробовать охарактеризовать Мещеру одним словом, то слово это будет: КОМАРЫ. Мещерский комар в сравнении с другими отличался размерами и злостью, как боцман от матроса. Они были такими крупными, что отчетливо различались полоски на их ненасытном брюхе, отчего они выглядели и впрямь как моряки в полосатых тельняшках. И их было очень много. Похоже гигантизм из урочища Шушмор здесь нашел свое продолжение в комарах — там гигантские ужи, здесь комары, к которым потом добавились гигантские слепни с палец величиной.
Убегая от комаров, мы поспешили погрузиться в байдарки и отплыть, ибо над водной гладью этих кровососов практически не было.
Долго ли далеко, мы увидели путеводный дуб по левую руку и протоку рядом с ним, куда и повернули, как нам подсказала абориген Мещеры - старушка на долбленой из целого дерева лодке. Сверившись с картой, мы установили, что протока эта на самом деле река Пра, которая связывает все Мещёрские озера, нанизывая их как бусинки на нитку.
Название реки Пра сильно напоминает древнее название реки Волги, которую античные авторы называли Ра — под таким именем она фигурирует у Птолемея, греческого географа начала нашей эры. По-видимому, название это греки почерпнули из индо-иранских источников, ибо в Авесте — священной книге арийцев река Волга называется Ранха. «Наилучшая страна, созданная Ахурой-Маздой у истоков реки Ранха, где проживают не имеющие рату (староста, глава)» - так написано в Авесте. То есть, изначально на Руси жили без князей и так было бы и дальше, если бы не гады немцы со своими герцогами и татары со своими ханами, которые вынудили нас уподобиться этим уродам и сбиться в большую стаю под управлением царя, чтобы противостоять немецким и татарским полчищам.
А на Вятке, в прибежище ушкуйников, князей сроду не было до самого конца, когда Иван Третий присоединил Вятку к Московскому княжеству. Свободолюбивые ушкуйники сами управлялись, в отличие от других народных республик с центрами во Пскове и Великом Новгороде. А когда Иван Третий начал там устанавливать свои порядки, то ушкуйники ушли на Дон, где стали называться казаками и продолжили свою вольницу и набеги на иноверцев. Единственное, что связывало их с Русью — это православие, поэтому они в трудную годину вставали под знамена московских князей и царей для защиты православной Руси. Так было при Дмитрии Донском на Куликовом поле, так было и при Иване Грозном во время его борьбы с Казанским ханством и немцами на Балтике. А «смутное время» неизвестно чем бы закончилось, если бы не казаки, которые вышибли поляков из кремля и заставили повернуть назад Сигизмунда, шедшего им на подмогу. Именно это имел в виду Л.Н. Толстой, говоря, что «вся история России сделана казаками».
Очень скоро Пра привела нас в следующее озеро Имлес — название тоже какое-то древнее, может индо-иранское, арийское то бишь, ведь по данным ДНК-генеалогии арийская общность сформировалась на Русской равнине примерно пять тысяч лет назад, а в Иран и Индию они пришли от нас.
Озеро Имлес мы проплыли без остановок и сподобились самостоятельно найти выход из него, который паки представлял собой часть реки Пра, соединявшую на сей раз озеро Имлес с озером Дубовым. Складывалось впечатление, что река Пра в древности текла себе по Русской равнине, а потом каким-то образом со временем преобразовалась в каскад озёр. Может быть, бобры вдоль неё настроили плотин, чтобы устроить свой бобровый рай, состоящий из озёр, рек и болот? У вендов-вятичей представление о рае точно такое же, родственные души.
Попав на озеро Дубовое мы первым делом увидели невдалеке целую флотилию из шлюпок, которая неторопливо пересекала водную гладь озера. На флагмане даже был поднят какой-то флаг, который при ближайшем рассмотрении оказался флагом мещёрской турбазы, которая устраивала для туристов походы на шлюпках. Организованные туристы вскоре достигли берега и стали вытаскивать свои деревянные посудины на прибрежный песок. Берег, который они облюбовали, был и впрямь хорош: песок и сосны, как на Балтике, и мы тоже решили здесь причалить поодаль от их толпы.
Солнце клонилось к закату и пора было позаботиться об обеде, а заодно и об ужине. Высадившись на берег, мы с удивлением обнаружили, что нас никто не встречает, а поскольку под встречающими подразумевались комары, то это нас чрезвычайно обрадовало. Но, как обычно бывает, счастье было не долгим, и, узнав о нашем прибытии, эти твари слетелись со всей Мещеры, как только мы поставили палатки и развели костер. Как комары ни старались помешать нам, мы всё же приготовили обед и сели поесть на расстеленном у костра одеяле, продолжая отбиваться от комаров. В какой-то момент я не выдержал, бросил миску и ложку, отошел в сторону, взял из рюкзака запасную майку и стал махать ею как пропеллером, чтобы отогнать извергов. Здесь я с удивлением обнаружил, что все комары собрались вокруг нас, как рой пчёл, а буквально в двух метрах от костра их почти нет. Меня осенило, и я своим открытием поделился с друзьями, тут же предложив новую тактику: пусть один из нас возьмет что-нибудь в качестве опахала и гоняет комаров, пока остальные едят. Сёма выдал в эфир аплодисменты и сказал: «Автора»! Это значило, что я сам должен воплощать свою идею в жизнь. Я был совсем не против и с воодушевлением стал крутить своей майкой, отгоняя кровососов от обедающих. Мне удалось рассеять тот рой, что кружил над нашей столовой, и, оценив мои труды, все трое моих друзей, закончив трапезу, взяли в руки по опахалу и стали гонять ненавистных комаров, а я сидел один и наслаждался, как раджа в окружении преданных слуг. Эту практику мы взяли на вооружение, установив очередность для первых опахальщиков, чем и обеспечили боле или менее комфортные условия для завтраков, обедов и ужинов. На ужин у нас был чай с печеньем, после чего мы отправились на заслуженный отдых. Я воспользовался способом, выработанным мной еще в избушке егеря, то есть: вырыл ямку для дыхания, зачехлился с головой в спальный мешок и лег, уткнувшись носом в ямку. Семен с Федей расположились у костра, положив в него что-то для дыма, а Сашка, решил, что все комары будут виться вокруг нас, ибо мы у них на виду, а про него они забудут, когда он спрячется в палатке.
Утром мы позавтракали без проблем по новой методике и отплыли пораньше, чтобы опередить флотилию организованных туристов.
Озеро Дубовое было больше и гораздо длиннее, чем предыдущие, поэтому мы плыли по нему так долго, что проголодались. К великому нашему сожалению наши припасы были на исходе и пора было позаботиться об их пополнении, ибо остались только макароны, крупа, немного картошки и неприкосновенный запас в виде последней банки тушенки. Наверное настало время узнать, где ближайшая деревня, чтобы купить там чего-нибудь съестного. Интересно, как с этим обстояло дело у ушкуйников? Что делать, если нет магазинов и поблизости нет крестьян, и не у кого отнять поросенка или петуха? На ум ничего не приходило, кроме охоты и рыбалки. Для охоты у нас ничего не было, да и дичь вокруг не бегала и не летала, и вообще не желала стать нашей добычей.
К счастью, Федя взял с собой спиннинг и, как только мы расположились на берегу, стал пытаться поймать какую-нибудь рыбу, закидывая блесну снова и снова, но никто не стремился к нашему обеденному столу. Пока суть да дело, мы с Сашкой развели костер, поставили котелок с водой и ждали. Вода уже готова была закипеть, а блесна все еще никому не нравилась, ни щуке, ни окуню, ни кому-либо еще. Похоже это занятие наскучило Феде, потому, что он предложил попробовать кому-нибудь более везучему. Энтузиазма его предложение не встретило. Я не большой любитель сидеть с удочкой и пялиться на поплавок, потому никогда в жизни вообще не рыбачил с удочкой, самодур в Бетте на Черном море не в счёт. А вот подводная охота — это совсем другое: там ты видишь добычу, преследуешь её, и это так захватывает, что невозможно оторваться, так, что, пока не окоченеешь и не покроешься гусиной кожей, не вылазишь из воды. Так и спиннинг, это вам не удочка, даже немного напоминает охоту, а заброс спиннинга похож на выстрел, только вместо вида проткнутой гарпуном рыбы, приятное чувство натянутой лески.
«Новичкам везет» - сказал Федя, передавая мне спиннинг, но перед тем, как оставить меня одного, научил, как правильно делать заброс, чтобы не получилась «борода» из запутавшейся лески. Всё новое занимательно, и я охотно приступил к изучению новой науки по забрасыванию блесны. Мне совсем не было скучно, я даже увлекся этим занятием и вошел во вкус, бросая блесну и вытягивая ее обратно, а когда после очередного заброса леска натянулась, то у меня радостно екнуло сердце — получилось! Но радость быстро угасла, это была не добыча, а зацеп, как сказал призванный на помощь Федя. Он сказал также, чтобы я держал леску в слабом натяжении на виду, и полез в воду вызволять блесну из зацепа.
Федя прошел вдоль лески к месту зацепа и уже опустил руки в воду, нащупывая блесну, как я увидел его округлившиеся от удивления глаза и радостный вопль: верша! Я не знал, что такое верша, подумав сначала, что это неизвестная мне рыба, но, сбежавшиеся на вопль Сашка и Семен, знали и радостно заскакали на берегу.
Для тех, кто не знает, верша — это ловушка для рыбы, куда она легко может заплыть, а вот пути обратно нет, и рыба оказывается в западне. Внешне верша выглядела как продолговатая корзина, сплетенная из ивовых прутьев, но главным было то, что она была полна окуней! Когда Федя вытащил вершу на берег, радости нашей не было конца — голодная смерть нам больше не грозила.
Мы сварили прекрасную уху из части рыбы и приступили к чистке и разделке оставшейся рыбы, ибо её было очень много и, чтобы она не испортилась, надо было побеспокоиться о её консервации, для которой у нас был только один доступный способ — засолка с последующим вялением на солнце. Рыба гниет с головы, поэтому мы большую часть нашей добычи обезглавили, выпотрошили и распяли как цыплят табака, чтобы быстрее провялилась. Пока мы потрошили наших окуней, налетели нахальные и крикливые чайки и, соревнуясь друг с другом, чуть ли не не с дракой хватали и съедали рыбьи головы и потроха. Семён назвал их «ларисками», а на вопрос почему, ответил, что они такие же наглые и прожорливые, как его подруга. Но здесь речь шла не только о сходстве, оказывается, что чайка по-гречески называется «лариса».
Для заготовительных работ мы решили задержаться здесь на Дубовом озере, чтобы засолить и подсушить рыбу. Когда мы закончили с потрошением рыбы и ее засолкой, мы развесили её на веревке на солнышке, искупались и сели на песчаном берегу. Мы наслаждались отдыхом: солнце воздух и вода — что ещё надо для счастья!
Сидя на берегу на солнышке, мы увидели, как на озере показалась флотилия организованных туристов на шлюпках, которые опять расположились неподалеку от нашего лагеря. Мы пообщались с ними и от их инструктора узнали, что неподалеку есть целых две деревни: Малые и Большие Жабёнки, где есть магазин и можно купить продукты. Рыбы у нас теперь было много, а вот хлеба и мяса нет, поэтому Семен с Федей отправились в Жабёнки пополнить наши припасы. Вернулись они довольными с рюкзаком полным продуктов, самым ценным из которых была солонина говяжья и свиная. Мы думали, что таких диковинных продуктов в наше время просто не может быть, когда у всех есть холодильник с морозильником, но это же Мещёра, страна чудес, где плавают на однодеревках и заготавливают впрок солонину. Конечно, может быть здесь есть места, где и электричества-то нет, например, в бобровых хатках? Удивлению моему не было конца. Кроме солонины были пополнены также запасы картошки, крупы, макарон, сахара и кофе, ибо теперь всё это не надо было тащить на своем горбу, а погрузить в байдарки, в общем вопрос с питанием был решен.
Федя соскучился по кофе и сразу по приходу извлек из рюкзака пачку кофе за 41 копейку и попросил нас вскипятить воду в котелке. У нас был походный чайник, но Федя настаивал на котелке. Когда вода в котелке забила «белым ключом», мы сняли котелок с костра и поставили его на землю, а Федя с видом знатока вскрыл пачку, высыпал ее, перемешал, а затем взял горящую головню из костра и сунул ее в котелок. Кофейная жижа в котелке от этого опять забурлила и вскипела, и, видя наше удивление, он пояснил, что способ приготовления кофе за 41 копейку включает в себя повторное доведение до кипения после заварки — так написано на пачке. Кофе на самом деле получился такой вкусный, с дымком, что мы с удовольствием выпили весь котелок, тем более, что мужики принесли с собой армейскую флягу с молоком, купленным в той же деревне. Жизнь налаживалась, и следующий день мы посвятили отдыху, да и рыбу надо было еще подсушить, пользуясь солнечным днем. Часть рыбы мы подкоптили или скорее подсушили над костром.
На следующий день нас ждало «дежа вю», ибо мы приплыли опять в озеро Святое, как нам поведала наша карта. Но, слава богу, это было другое озеро, Святое №2, а не то, что нас кружило, заводя нас паки и паки в камыши. Не смотря на то, что это было новое озеро, мы, памятуя о наших бедах в том озере, не захотели здесь останавливаться, да и рановато было еще для поиска места на ночлег. Поэтому мы поплыли дальше по реке Пра, которая паки и паки соединяла все мещерские озера и привела нас в озеро Сокорево, где мы и остановились. Но Святое озеро нас просто так не отпустило, ибо там нас настигла другая напасть — гигантские слепни. То ли поблизости был скотный двор, то ли языческие боги решили еще раз напомнить нам о себе, но мы подверглись атаке таких летающих чудищ, что им впору было назваться птеродактилями. Даже если их сильно ударить, они не погибали от этого, ибо были такими крупными и живучими, что казались бессмертными и непотопляемыми. Одного из этих летучих дьяволов, севшего на меня и намеревавшегося отведать моей голубой крови, я ударил так сильно, что думал ему конец, но он, упав в воду, взлетел из нее как ракета «Поларис». Поразительно! Но самый опасный инцидент с участием слепня, едва не закончившийся травмой, случился тогда, когда на спину к Сашке сел огромный кровососущий гад, и Сашка никак не мог его прогнать, тогда он воззвал к моей помощи, умоляя убить агрессора. Между мной и Сашкой в байдарке лежал набитый продуктами рюкзак, что мешало мне дотянуться до его спины, тогда я, не долго думая, взял и огрел его веслом. Сашка завопил от боли, а слепень спокойно взлетел из воды и удалился искать другую жертву.
Озеро Сокорево было более гостеприимным, чем Святое, но и здесь не обошлось без происшествий. Начало было положено атакой слепней на меня в то время, как я мыл посуду в озере. На берегу они нас не донимали, а вот над водой у них был простор для маневра и они барражировали вокруг, как «юнкерсы» над окопавшимися в окопах бойцами. Каждый раз, когда они приближались с громким жужжанием, я пригибался как при авианалёте, и отчаянно махал руками, отгоняя их, но они совершали вираж и возвращались паки и паки. Когда я вымыл котелок, то мне пришла удачная мысль, как обмануть налетчиков и благополучно закончить мытье посуды. Я зашел поглубже в воду и присел, полностью скрывшись в воде, а на голову надел котелок, чтобы дышать под ним, и так скрылся из виду. Слепни покружились еще немного, пока не удостоверились, что объект куда-то пропал, поживиться некем, и улетели восвояси, а я все это время сидел и дышал под куполом котелка.
Но этим месть языческих богов за наше невнимание к ним не ограничились, ибо ночью специально подосланный ими комар укусил меня прямо в глаз, веко распухло, и мое зрение стало монокулярным, отчего потеряло способность определять расстояние, что привело к нарушению ориентации в пространстве. Результат был плачевным: утром я, проходя мимо костра, зацепил своей ногой треногу, на которой был подвешен котелок с дымящейся овсяной кашей. Котелок опрокинулся, и каша вытекла на землю, прежде чем мы успели что-либо сообразить. Так я лишил всех горячего завтрака, за что был приговорен к приготовлению обеда на следующей стоянке, и это была штрафная санкция. Обычно я по своей молодости и неопытности не привлекался к такому важному и ответственному делу, как приготовление пищи.
После озера Сокорево нам предстоял долгий путь по Пре, которая петляла, разливалась поймами и изобиловала островами, заросшими камышом. В одной из проток, где с обоих сторон были камышовые заросли, мы с Сашкой остановились, чтобы подождать наш тихоходный Наутилус. Я сидел, опустив весло с одного из бортов нашей Планиды, как вдруг ощутил такой сильный удар, что весло выпало у меня из рук. Я не сразу сообразил что случилось, но, посмотрев в воду, увидел там огромную щуку, которая спокойно стояла рядом с байдаркой и, казалось, смотрела на меня и оценивала: сможет она меня проглотить, или нет. Наверное, она все-таки решила, что нет и, вильнув хвостом, скрылась в глубине.
Пораженный увиденным, я пришел в себя только после исчезновения щуки и поделился впечатлениями с Сашкой и с подплывшими Семеном и Федей. Федя тут же достал спиннинг и туне пытался выудить эту хищницу, но она уплыла восвояси.
Наконец впереди показалась большая вода — это было озеро Иванковское, где мы нашли подходящее место для лагеря и вытащили байдарки на берег. Здесь меня ожидало мое поварское наказание и оно было неминуемым, мало того, ребята были голодными и злыми, несмотря на то, что в пути мы подкреплялись вяленой рыбой, которая у нас висела на веревках, привязанных к палкам, укрепленным на носу и корме. Внешне это походило на флагштоки с сигнальными флагами на них.
Ребята были настолько злыми, что не хотели со мной разговаривать, пока я не сварю обед. Взяв один из котелков, Федя с Семеном отправились искать деревню, чтобы купить там молока и чего-нибудь к чаю, а Сашка взял спиннинг и пошел на берег практиковаться. Очевидно, ему не давала покоя моя удача с вершей, или, скорее, он был впечатлён моим рассказом про гигантскую щуку.
Как это не печально, но надо было приступать к приготовлению обеда. Мой кулинарный опыт был ограничен блюдами, которые готовил папаша в те дни, когда мама приходила после работы в ЦИТО, где она работала сутками медсестрой, и потому сразу ложилась спать, предоставляя нам с папой самим хозяйничать на кухне. Поварские навыки папаши были ограничены двумя блюдами: №1 — «завтрак флибустьера», который представлял собой толстые куски сала или свинины, обжаренные на сковороде и залитые яичницей из дюжины яиц. Если завтрак предполагал участие второго флибустьера, то яичница удваивалась и состояла из двух дюжин. Блюдо №2 называлось «мужской похлебкой» и больше подходило для обеда, ибо представляло собой некое объединение первого и второго блюда. «Мужская похлебка» также, как и «завтрак флибустьера» не отличался сложностью рецептуры и включал следующие ингредиенты: разрезанные пополам очищенные луковицы, такие же половинки картошки и большие куски корейки или грудинки. Всё это заливалось водой солилось, перчилось и тушилось в большой посудине, дома это была гусятница, а здесь у меня был котелок.
«Большому куску рот радуется» - так говорил мой папаша, широко разевая рот для того, чтобы откусить бутерброд собственного приготовления, который готовится так: берется французский батон за 7 копеек, разрезается вдоль, а внутрь закладываются толстые куски сливочного масла, колбасы и сыра. Макдональдс со своими гамбургерами отдыхает и нервно курит в сторонке. Одно слово — ушкуйник, и яство это достойно называться «завтраком ушкуйника» или просто «ушкуйником» и оттеснить поганый гамбургер на положенное ему второе место.
Наверное я по неопытности переборщил с солью и перцем, ибо при снятии пробы моего варева я ощутил сильное жжение и першение в горле. Мной овладела паника — скоро придут мужики, а у меня не только ничего не готово, но в котелке какая-то отрава. Что делать? Первой пришедшей на ум мыслью было: разбавить водой. Я поискал глазами посудину, которой можно было зачерпнуть воды из озера и мне попался чайник, я схватил его, там что-то булькнуло, и я, ничто же сумняшеся, стал лить его содержимое в котелок. В какой-то момент обоняние мне послало сигнал: что-то не так с водой из чайника, я открыл его, понюхал и с ужасом осознал — это водка. Как она там оказалась?
На лужайке показались Семен с Федей с полным котелком молока. У меня мелькнула спасительная мысль: может молока долить в котелок для смягчения вкуса? Но я не решился даже рот раскрыть и сидел, как в воду опущенный. Будь, что будет. Изменить ничего уже нельзя, остается только ждать. Вот и Сашка подошел на обед.
Мою вину за опрокинутый котелок с кашей я должен был искупить обедом, поэтому мужики пока по-прежнему со мной не разговаривали. Присев у костра, Семен взял в руки чайник, видно собирался выпить водочки, но когда поднял его и поболтал им, то ощутил его пустоту и искоса взглянул на меня, а на вопросительный взгляд Феди только пожал плечами.
Между тем варево в котелке распространяло такой запах, что все дружно и с подозрением посмотрели на меня, но ничего не сказали, бойкот продолжался. Но голод не тетка, и мужики взяли миски, поварешку и наложили себе моего варева. И попробовали … Когда они обрели дар речи, то в один голос спросили; «Что это»? Опустив очи долу, я ответил: «Мужская похлебка». Ничего не сказали мужики, только головой покачали и разлили по кружкам молоко, поскольку каждую ложку варева надо было запивать добрым глотком молока, иначе можно было получить ожог пищевода и заворот кишок.
- И первое и второе и третье — нарушил молчание Федя.
- И выпивка и закуска — добавил Семен.
- М-м-м — промычал Сашка.
Как бы то ни было, а после трапезы мужики подобрели, впали в благодушие, и Федя, глядя на мой по-прежнему удрученный вид, решил прервать молчаливый бойкот.
- Спасибо, Малой, а водку-то зачем залил?
- Я думал в чайнике вода.
- А-а, понятно. Это я ее в чайник перелил, когда увидел трещину на бутылке, подумал, что вдруг лопнет и водка вытечет. Надо было тебе сказать, ну, да ладно, дело прошлое, не тужи.
Федя похлопал меня по плечу и у меня на душе отлегло, как камень сняли. Нет худа без добра — благодаря этому безумному обеду, я был навечно освобожден от должности корабельного кока с предписанием держаться от камбуза на расстоянии пушечного выстрела.
Утром следующего дня мы пересекли Иванковское озеро, нашли устье реки Пра и по ней проплыли в озеро Шагара. Название явно не славянское, но и не финн-угорское, как нам обычно любят преподносить горе-этнографы и доморощенные лингвисты. Познакомившись поближе с историей Волго-Окского междуречья, я узнал, что задолго до прихода сюда угро-финнов здесь обитал народ, который лингвисты условно назвали СВОТ — Создатели Волго-Окской Топонимики. Во-первых, народ этот был носителем индоевропейского языка — об этом свидетельствуют топонимы и гидронимы, которые могут сохраняться тысячелетиями. Скорее всего это были потомки Фатьяновской культуры, обитавшие здесь с эпохи неолита, которые были прародителями всех индоевропейских народов, первыми среди которых следует назвать венетов-вентичей, от которых, в свою очередь, произошли великороссы.
Вскоре перед нами открылась картина археологических раскопок — на берегу копошились студенты исторических факультетов, бережно и аккуратно, слой за слоем раскрывающие тайны народа, жившего здесь в каменном веке. Мы заинтересовались и сделали остановку, не часто случается так воочию увидеть каменный век. Я подошел к ближайшему раскопу, увидел выложенные в ряд искусно обработанные каменные орудия труда и охоты, выполненные из кремня. Каменные скребки, ножи, топоры, наконечники стрел и копий — чего только здесь не было. У меня возникло страстное желание взять что-нибудь на память, и я выпросил у студента один скребок-нож, которых здесь было особенно много. Я страстный любитель всякого рода ножей, и был просто счастлив заполучить каменный нож в подарок от своих далеких предков. Я бережно его храню вместе с коллекцией из более чем четырех десятков ножей.
Отплыв от места раскопок пару километров, мы увидели на противоположном берегу хорошее место для стоянки и разбили там лагерь. Мы всегда выбирали один и тот же ландшафт: песок и сосны — любимый пейзаж венетов всех времен. Когда встал вопрос о том, что приготовить на обед, то все единодушно отвергли похлебку с солониной, ибо еще была свежа память о моем безумном вареве. Надо бы что-нибудь рыбное, но свежей рыбы не было и не предвиделось, тогда я осмелел и сделал предложение сделать уху из вяленой рыбы. Всё сообщество вопросительно уставилось на меня, как на пацана, посмевшего подать голос, когда взрослые разговаривают. Но Федя и здесь выступил миротворцем и сказал: «А что, Малой дело говорит, чай не отравимся». На том и порешили. Вскоре на огне кипело новое варево с нашими вялеными окунями, и от него пошел такой запах … Так пахнут грязные носки или портянки весной, после того, как их носили всю зиму и не стирали. Все опять посмотрели на меня, как на виновника всех бед и приключений. В свое оправдание я рассказал, что про такую уху я слышал от своего деда, вятского уроженца, который говорил мне, что на Вятке и в Великом Устюге такая уха считается деликатесом, а что она так пахнет я не знал, ибо дед об этом не распространялся. «А, может, водочки туда залить? А, Малой, что скажешь?» - внес свою лепту Семен. Все засмеялись и приступили к обеду, который оказался вполне съедобным, если бы не запах. Я вспомнил также, что дед мне рассказывал о своем деде, который любил «духовитую яичницу» из слегка протухших яиц, но эта тема не нашла поддержки у моих сотрапезников, которые сказали мне, чтобы я помолчал уже и не портил им аппетит.
Утром, прежде чем отправиться в путь, мы сверились с картой и с удивлением обнаружили, что заплыли не туда, ибо соседнее озеро Великое, куда мы собирались плыть дальше, является тупиком и оттуда нет продолжения водного пути. Мы с Сашкой планировали доплыть до Спас-Клепиков, а оттуда вернуться в Москву. Семен же с Федей хотели использовать свой отпуск по полной и доплыть до Касимова — старинного города на Оке, где у них была родня. По любому нам следовало вернуться, чтобы опять попасть в реку Пра, которая протекала через Спас-Клепики и впадала в Оку. Какой чёрт завел нас в это озеро Шагара? И все опять посмотрели в мою сторону, ибо началось все с моего безумного обеда, и на озеро Иванковское мы ошибочно попали просто потому, что плыли по прямой, следуя по большой воде, и не думали ни о чем, не слыша голоса разума, но только звон в пустом брюхе. А надо было свернуть направо после озера Сокорево, а не налево в Иванковское, а я молчал и думал, что, очевидно, мне просто необходимо было побывать на раскопках и увидеть, где жили наши предки в каменном веке.
Повернув обратно, мы хотели проплыть озеро Иванковское без остановки, ибо оно у нас ассоциировалось с безумным обедом, но увидели красивую церковь на берегу и высадились полюбопытствовать. Это была Благовещенская церковь рядом с деревней Ушмор, чьё название сразу навело меня на мысль об урочище Шушмор в шатурских болотах, где расположено царство змеиного бога по имени Ур. Теперь-то я знаю о существовании культов змиеподобных существ в Пруссии тогда, когда там ещё не было «гадов немцев», а всё население было славяно-русским. Согласно С. Герберштейну и М.В. Ломоносову в Пруссии существовал культ змеиного бога, который сохранялся там вплоть до двадцатого века и дошел до нас в виде легенды об Эгле — королеве ужей, которой посвящено одно из деревянных изваяний на Ведьминой горе на Куршской косе, где растут такие же «танцующие сосны», как в урочище Шушмор. Так что, Калининградская область, Пруссия то бишь, это исконно русская земля, бывшая во временной немецкой оккупации.
Всё наше послевоенное поколение мальчишек немцев звало «гадами», что, конечно, не относится ко всем немцам, но только к главарям этой «исключительной нации», которые задурили головы своего народа шовинистическими идеями о расовом превосходстве, действуя по методичке от Гебельса, согласно которой «ложь, сказанная сто раз, становится правдой». Мы выросли и воспитаны были на фильмах про войну, а Семён с Федей вообще впитали в себя войну вместе с детскими впечатлениями. Наше поколение не знало других героев, кроме героев Гражданской и Великой Отечественной войны, наше поколение не пострадало от голливудского идиотизма с его «картонными» героями типа супермена и бэтмена. Любимыми фильмами у нас были Александр Невский, Чапаев, Котовский, Добровольцы и многие другие. Вся Америка у нас умещалась в одном фильме «Деловые люди», а «настоящему индейцу завсегда везде нештяк», ибо предки индейцев пришли в Америку из нашей Сибири, погнавшись за мамонтами. Они и не заметили, как перешли Берингов пролив, который был тогда, 20 тысяч лет назад сухопутным перешейком. Так что, Аляска — это неотъемлемая часть Сибири. Для нас американцы — это индейцы, а гады, загнавшие их в резервации — это моральные уроды, место которых на виселице рядом с нацистскими преступниками.
Одной из моих любимых книжек в детстве была «Маленькие индейцы» Сеттона Томпсона, у меня в соседнем с моим домом Тимирязевском лесу был шалаш в форме вигвама. По этой книжке «Маленькие индейцы» я сделал лук со стрелами и однажды сумел подстрелить ворону, что очень трудно, ибо вороны очень хитрые и осторожные. Я ее ощипал и сварил в котелке на костре рядом с вигвамом и был счастлив, как может быть счастлив индеец, когда над ним не довлеет никакая идиотская идея о чужом превосходстве.
Проплыв километров десять, мы наконец миновали заросшие камышом болотистые берега и повернули туда, куда надо, а потом плыли до тех пор, пока не увидели милый нашему сердцу ландшафт — сосны и песок, как на Куршской косе.
На берегу нас встретила замечательная лужайка вся заросшая полевыми цветами, над которыми летали стрекозы и ловили этих ужасных комаров, от которых мы больше всего страдали в этом походе. Мы поставили палатки, развели костер и приготовили обед без каких-либо приключений. Наконец-то выдался спокойный вечерок без треволнений и сюрпризов, и мы наслаждались отдыхом почти что без комаров, на которых охотились стрекозы, отчего кровососы спрятались и дрожали от страха в кустах.
Но счастье было недолгим, ибо, когда солнце зашло за горизонт, то стрекозы пошли спать, а комары наоборот, обнаглели и повылазили. Эти мерзкие твари опять сгрудились вокруг нас и донимали. После сытного обеда нам было лень ими заниматься и никто не изъявлял желания их гонять. Тогда Федя выступил с инициативой, как нам облегчить свою жизнь в этих невыносимых условиях.
- Послушайте, у меня идея, как нам разобраться с комарами — сказал он.
- Слушаем внимательно — откликнулись мы.
- Сначала мы все залезем в палатку и будем ждать, пока они ВСЕ не слетятся к нам в палатку. Когда они ВСЕ окажутся внутри, то мы закурим каждый по две сигареты, возьмем из костра по головешке, закроем плотно палатку и станем дымить. Им станет нечем дышать, они ВСЕ сядут на потолок и высунут наружу свои хоботы, чтобы дышать. Тогда один из нас тихонько выберется наружу, проведет рукой по крыше — у них носы загнутся, отчего они не смогут взлететь, и тут мы их ВСЕХ передавим!
Мы сидели, развесив уши и раскрыв рты, пока до нас не дошло, что он нас дурит и дружно заржали как кони. Было весело, но всё-таки пришлось воспользоваться старыми проверенными способами: мужики дымом от костра, а я в спальном мешке с ямкой в земле для дыхания.
Проснувшись утром, мы потеряли Сашку — его нигде не было, но оказалось, что он спал на поляне, объяснив это тем, что там больше стрекоз, которые с восходом солнца проснулись и опять стали гонять комаров.
Мы позавтракали рисовой кашей, свернули лагерь, погрузились на свои ушкуи и, не мешкая, отплыли. Следующая остановка планировалась на озере Мартыновом, но его берега оказались негостеприимными, ибо были сплошь болотистыми. Только в одном месте был нормальный берег, но там в непосредственной близости была большая деревня Владычино, поэтому мы сделали остановку для закупки хлеба и только. Вернулись мужики довольные с хлебом, колбасой, водкой и, что самое главное, они купили флакон со специальной жидкостью от комаров. Мы поплыли дальше по Пре, пока, наконец, не увидели милый сердцу прусский ландшафт Куршской косы, там и встали лагерем.
Это была наша последняя совместная стоянка, поэтому мы решили устроить прощальный обед с водкой. Мы славно посидели у костра, вспоминая с улыбкой все наши курьезные происшествия, которые мы с честью преодолели. Спать мы легли поздно, я в своей обычной манере с ямкой для дыхания, а мужики воспользовались новым средством от комаров, которым обработали входную «дверь» в палатку и, плотно её закрыв, легли в полной уверенности в своей безопасности. Но оказалось, что опасность может исходить не только от комаров. Утром я проснулся от душераздирающих воплей Семёна и Феди, к которым присоединился какой-то звериный рёв. Я в ужасе вылез из спального мешка, вскочил на ноги и увидел странное зрелище: корова каким-то непостижимым образом завалилась на палатку, в которой спали мужики и, поскольку палатка была плотно закрыта, то они там барахтались придавленные коровой, ничего не понимая, и от страха орали. Я бросился на помощь и палкой прогнал корову, потом помог открыть палатку и успокоил мужиков, объяснив им суть произошедшего. Когда они вылезли наружу и пришли в себя, то мы попытались восстановить причины произошедшего. Очевидно, корова пришла, привлеченная брошенными нами у костра объедками хлеба, потом она зацепилась ногой о натянутые при установке палатки веревки, споткнулась и упала на палатку. Сашка опять спал на поляне под защитой стрекоз и прибежал на шум уже тогда, когда все закончилось. Оставалось только надеяться, что это будет последнее тревожное происшествие, и на этом наши беды закончатся.
Мы позавтракали, свернули лагерь и отплыли по Пре в сторону Спас-Клепиков. Путь наш был совсем не долгим, и вскоре мы бросили якорь напротив автобусной станции Спас-Клепиков, где мы с Сашкой собрали нашу Планиду и упаковались в рюкзаки. Мы собирались посетить музей Есенина, но не знали, что делать с рюкзаками, тогда Семен разрешил наши сомнения, сказав, что в музей не пойдет и отдохнет здесь на берегу, а заодно постережет рюкзаки. На том и порешили. Федя пошел с нами в музей, потом мы вернулись на берег, перекусили колбасой, тепло попрощались с мужиками и, пожелав им доброго пути, двинулись в сторону автовокзала. Там мы погрузились в автобус, который нас доставил на станцию Шатура Казанской железной дороги, и вскоре мы уже сидели в электричке и ехали в Москву.
Но змеиный бог Ур нас не хотел отпускать, и до Москвы мы не доехали, электричка остановилась в Люберцах и дальше не пошла. Это была последняя электричка, и нам пришлось ночевать на платформе. Благо, что было лето и ночь была тёплая, так что, мы с Сашкой сидели на лавочке и дремали по очереди, почти как в Черусти, когда мы там ждали рабочего поезда, только без комаров. К нам подсел мужичок небольшого роста, чернявый, который оказался цыганом, как он представился. Я сначала насторожился, ибо цыгане издревле на Руси пользовались дурной славой конокрадов. Но коня у нас не было, да и вообще ничего ценного, поэтому цыган-одиночка нас не испугал своим присутствием. Постепенно мы разговорились, я кратко рассказал о нашем путешествии, а он поведал мне о полной трудностей жизни цыгана, который отошел от кочевой жизни и решил осесть.
Наконец настало утро и с первой электричкой мы отправились в Москву, где с Казанского вокзала, пройдя через Комсомольскую площадь, перешли на платформу Каланчевская и через полчаса прибыли на родной Красный Балтиец, самое лучшее место на земле, кто понимает о чем я.
Гауя.
Со времени моего похода по Мещерскому озерному краю прошло почти десять лет, тем временем я закончил школу, поступил в МАИ, отучился там без малого пять лет, а после его окончания образовалась пустота между учебой и работой. Что-то вроде каникул или отпуска. Не долго думая, мы собрали команду единомышленников среди выпускников нашего курса и решили отправиться в байдарочный поход по реке Гауя.
Сборы были недолги, ибо у всех участников был и опыт и снаряжение для байдарочных походов. Всего набралось четыре экипажа по числу байдарок: Леша Алексеев с Таней Шашкиной, Саша Просвиркин со своей будущей женой Таней Ходаковой, Серега Головин с Аней Баусовой, и единственная трехместная байдарка, в экипаж которой входил я, Сережа Пронин и Света Ерохина.
Поскольку река Гауя берет свое начало в Псковской области, то путешествие наше началось с Рижского вокзала, где мы погрузились в поезд до Пскова, а по приезду туда пересели на автобус, который нас доставил до пункта, где начиналась водная часть нашего путешествия. Автобус остановился по нашей просьбе там, где шоссе, соединяющее Псков с Ригой, пересекало реку Гауя, там мы высадились, собрали байдарки и поплыли.
Мы были полны радостного ожидания чего-то иного, чем то, что мы привыкли видеть у себя дома в Москве, ибо мы плыли в Латвию, которая когда-то была Ливонией, а латышей звали ливами. В средние века там была резиденция великого магистра Ливонского ордена крестоносцев, а потом русские выбили оттуда немцев, Ливония вошла в состав Российской империи и стала называться Лифляндской губернией, но от немцев там много чего осталось такого, что было непривычно для русского глаза. В советское время туристические поездки в Европу были недостижимой мечтой, поэтому мы ездили в Прибалтику за европейской атмосферой, ожидая встречи с причудливым миром из сказок Гофмана — с каменными башнями, замками, рыцарями в доспехах, королевскими дворцами и принцессами в них. В сказке всё красиво, но история свидетельствует: немцы построили свою сказку на костях прибалтийских народов, которые отчаянно сопротивлялись завоеванию, ибо их язык и культура были ближе к славянским корням, нежели к немецким. И особенно это относится к пруссам, которые поклонялись Перуну, как и варяги-русы.
В 13 веке немцы самым наиподлейшим образом воспользовались тем, что на Русь напали татары, и решили прибрать к рукам земли пруссов, ливов и эстов, объявив их заблудшими язычниками, которых надо срочно привести в лоно римско-католической церкви. Они захватили земли Восточной Балтики населенные язычниками, которые имели тесные связи с Русью, и оттого для борьбы с немецкими захватчиками призывали русских из Новгорода, Пскова и Полоцкого княжества, о чем свидетельствует хроника Генриха Латвийского. Данные ДНК-генеалогии говорят о древнем родстве населения Северо-Западной Руси с обитателями восточного побережья Балтики. На юго-восточных берегах Балтики и на Русской равнине с древнейших времен обитал один и тот же народ — венды, принадлежащие к гаплогруппе R1a-Z280. Другой причиной тяготения языческого населения Прибалтики к Руси было то, что, по свидетельству Генриха Латвийского, русские, будучи христианами, не стремились обратить «неверных», но оставляли им свободу вероисповедания при заключении союзных договоров. Неудивительно, что прибалтийские народы призывали на помощь русских из Пскова, Новгорода и Полоцка, с которыми выступали «в одном строю», поскольку имели «замысел вместе с русскими и другими эстами идти в Ливонию для уничтожения церкви». [Генрих Латвийский Славянские хроники. Ливонская хроника.- Спб., Глагол. 1996, с. 272, 279]
Генрих Латвийский писал: «Венды ... жили сначала на Древней Горе, у которой ныне построен город Рига…» [Генрих Латвийский. Ливонская хроника, III, с.219]. Характерной чертой венедской культуры являются четырехгранные и четырехликие изваяния богов, и при археологических раскопках в Риге на Старой горе были найдены фигурки с четырьмя лицами, которые можно видеть в рижском музее Истории и Мореходства. Четырехликим согласно Саксону Грамматику был Свентовит — главный бог балтийских славян и рутенов в Арконе на острове Рюген. И в Шатурском районе Московской области тоже сохранилось до наших дней древнее четырехгранное изваяние идола - «копь-баба». Подобные четырехгранные идолы по данным Б.А. Рыбакова (Язычество древней Руси, 1987), были открыты археологами на всем пространстве языческой Руси. Так что, ехали мы к родственникам вендам, только они были изрядно онемечены за долгое время немецкой оккупации.
Есть также археологические свидетельства родства московитов-вятичей с прибалтийскими венедами и средиземноморскими венетами. Когда в 1959 году рыли котлован под новый Дворец съездов в Кремле, то археологами было обнаружено много необычного для традиционной русской культуры. Деревянные стены Кремля, на месте которых потом были возведены белокаменные, имели конструкцию, которую использовали венеды на Балтике в Померании, когда верхнее бревно удерживалось на месте при помощи «крюка», который представлял собой сук нижнего бревна. При раскопках был обнаружен также «венецианский» фундамент, представлявший собой забитые в болотистый грунт сваи из сибирских лиственниц — точно такая технология была использована при строительстве Венеции, и тоже с использованием русской сибирской лиственницы.
До Ливонии было еще далеко, и пока мы плыли среди лесов и полей, которые ничем не отличались от тех, что были у нас в Подмосковье. Места были безлюдные и живописные, мы наслаждались свободой, природой и плыли в свое удовольствие. Для первого ночлега мы выбрали крутой песчаный берег, а когда вытащили байдарки и поднялись наверх, то удивлению нашему не было предела, ибо наверху среди сосен мы обнаружили поляну всю покрытую цветущими ландышами. Было белым-бело, как от снега. Девчонки были в восторге, а запах … Похоже сказка начиналась.
С нашей стороны было бы варварством ставить палатки прямо на цветы, поэтому девчонки сорвали ландыши, освободив место для палаток, и поставили их в котелок, предварительно набрав туда воды. Ночевка в этом цветочном раю имела один побочный эффект: мы встали утром как после попойки — кружилась голова и нас буквально покачивало. Надышавшись за ночь пьянящего аромата, мы сразу отправились на речку и только окунувшись в ее прохладу и искупавшись пришли в себя.
Оказалось, что сказка матери-природы с ландышей только началась и продолжалась нашими встречами с самыми разными дикими животными и птицами, какими изобиловали здешние леса. Создавалось впечатление, что мы плывем по заповеднику, где запрещена охота и оттого там столько непуганого зверья. Во время наших стоянок нам постоянно встречались зайцы, которые не спешили уступать нам дорогу, а однажды, когда я бродил по лесу в поисках хвороста для костра, я увидел в высокой траве бурую спину крупного животного и с перепугу думал дать деру, но тут животное подняло голову и оказалось мирно пасущейся косулей. Мы посмотрели друг другу в глаза, и косуля все-таки решила уступить мне дорогу и неспешно ускакала прочь. Мы часто видели аистов, глухарей и других крупных птиц, не говоря о всякой мелочи. Так мы плыли и наслаждались природой, и по мере продвижения вглубь территории Латвии на нашем пути стали появляться города.
Первый город имел двойное название, ибо был расположен на границе Эстонии и Латвии, и оттого поделен этой границей на две части: эстонская называлась Валга, а латвийская — Валка. Здесь мы сделали остановку, чтобы встретить Аню Баусову, которая не смогла выехать из Москвы вместе со всеми и присоединилась к нам только здесь.
До этого мы с Серегой Головиным плыли в его байдарке и были одной командой, где он был капитаном, а я матросом. Я его называл «Старый Билли Бонс», а он меня «Юнга», ибо поступил в МАИ после службы в армии и был старше нас всех почти на пять лет.
Мы с Биллом шли краем леса по направлению к Валке/Валге и посреди дороги вдруг ощутили легкое головокружение. Мы присели на травку отдохнуть и подумать о причине настигшего нас недомогания.
- Это кислородное отравление - изрек мудрый старый Билли Бонс.
- Что будем делать? - спросил я.
- У нас два пути: подползти к выхлопной трубе или закурить.
Мы закурили и головокружение улетучилось как не было. Старый Билли Бонс — это голова!
Кроме встречи нового члена экипажа, у нас с Билли Бонсом была еще одна задача: нам надо было купить газет для подтирки задниц, ибо мы не запаслись туалетной бумагой. Отсутствие туалетной бумаги особенно беспокоило Билла, поскольку во время последнего отправления нужды «по-большому», пока он искал подходящий лопушок, подлый латышский комар воспользовался потерей внимания, улучил момент и укусил его за причинное место, в самый его кончик, точнее в то, что скрывает крайняя плоть.
Пока мы ждали прибытия поезда с Аней на железнодорожном вокзале Валги мы с Биллом нашли газетный киоск и попросили продать нам пару газет, ткнув в них пальцем. Продавщица была удивлена нашим выбором настолько, что чуть-ли не высунулась в окошко с возгласом: «Так они же на немецком языке»! На что мы ответили: «А нам все равно». А про себя подумали: «Немецкий язык даже лучше подходит для этого».
Валка/Валга не произвела на нас впечатления «заграницы», ибо внешне ничем не отличалась от обычного советского города. Мы встретили Аню, взяли ее багаж и пошли обратно к месту нашей стоянки.
Старый Билли Бонс был очарован красотой Ани настолько, что списал Юнгу на берег и заменил его на юную морячку. Мне ничего не оставалось делать, как примкнуть к экипажу Сереги Пронина, став вторым матросом и третьим членом экипажа трехместной байдарки.
Следуя заведенной мной традиции давать лодкам имена собственные, я назвал нашу трехместную байдарку «Шестипалый Мастодонт», ибо, по сравнению с другими двухместными байдарками, наша выглядела довольно громоздкой и, к тому же, когда мы плыли и дружно гребли, то воду загребали три пары весел, то есть всего шесть. Почему «Мастодонт»? Потому, что все мы были когда-то ящерами, динозаврами, даже птицы — все были земноводными, только иногда вылазили на сушу, прямо как мы со своими байдарками. А еще раньше все были рыбами, а еще раньше моллюсками, но с тех пор много воды утекло, также как Гауя всё текла и текла, и мы вместе с ней, приближаясь к Рижскому взморью.
Вскоре нам пришло время пополнить запасы провизии и мы во время одной из стоянок, сверившись с картой, пошли в сторону какого-то населенного пункта в надежде найти там магазин. По пути нам встретились местные жители, это были два брата близнеца, курносые и белобрысые и такие одинаковые, точно двое из ларца. По виду они никак не походили на потомков онемеченных ливов, скорее их можно было принять за наших рязанских ребят. Мы поздоровались и спросили у них про дорогу в магазин. По их озадаченному виду мы поняли, что они не знают русского языка, тогда в дело вступил Леша Алексеев, который знал несколько слов на латышском, ибо он уже плавал этим маршрутом. Леша вообще был среди нас самым многоопытным путешественником, за что получил прозвище «Белинсгаузен», так вот, он вспомнил, что магазин в Латвии называется «вейклас». Услышав знакомое слово двое из ларца оживились, закивали головой и в два голоса сказали: «А, вейкала!» Потом они произнесли еще несколько слов, из которых Белинсгаузен понял только одно: «АЛУС», и, повернувшись к нам пояснил, что так у них называется пиво. Я переспросил: «алус»? И близнецы радостно закивали головой и показали нам направление, где находится магазин и пиво.
Дорога оказалась простой — к магазину шла протоптанная тропинка, по которой мы и отправились вслед за белобрысыми близнецами. В магазине мы закупили все необходимое и на обратном пути от нечего делать решили попрактиковаться в латышском. Мальчуковая половина нашей компании открыла по бутылке пива, мы хорошо отхлебнули и стали дурачиться. Я прочитал на этикетке пивной бутылки надпись латинскими буквами: «alus», и пропел: «alus, alus uber alles». Все ребята тоже отхлебнули еще пива и началась вакханалия словотворчества, мы впали в филологический маразм, первыми жертвами которого стали наши имена.
- Сергус, как ты думаешь звучало бы мое имя на латышском? — обратился я к Билли Бонсу.
- Я так думаю тебя звали бы Вовус — ответил он.
- А нас Танус — продолжили игру две Татьяны.
Пока Света и Сашка придумывали новое звучание своих имен, их опередила Аня Баусова, которая с очаровательной улыбкой объявила: «А меня бы, наверное, звали бы «Анус».
В воздухе повисла пауза, во время которой у всех возникла ясность, что латынь не входила ни в одну из программ образования Ани. Не зря же Таня Ходакова, слывшая ее лучшей подругой, называла ее «Нюша», что сродни французскому «инженю». После недолгой паузы последовал взрыв хохота, и Нюша смеялась вместе со всеми, одаривая нас манящим взглядом своих красивых «анютиных глазок».
«Ну, понеслась» - констатировал я, не уточняя что и куда, ибо среди нас были дамы, чей слух был бы оскорблен произнесением вслух нецензурного слова «женского такого», которое понеслась бы по кочкам.
А ведь в старое доброе время латынь входила в программу обучения каждой гимназии. Я видел аттестат моего деда Владимира Агафангеловича, успевшего закончить Первую Вятскую гимназию в 1917 году, до революции. Революционные события помешали ему продолжить образование в семинарии и тем самым последовать по стопам своих предков, которые все были православными священнослужителями, все восемь поколений. Дед мой звал меня тёзкой и от него я узнал много такого, чего нет в программе советской школы. Дед знал и мог изъясняться на пяти европейских языках: французском, английском, немецком, итальянском и испанском — это не считая древнегреческого и латыни. А еще он был одним из лучших специалистов по модному в его время интернациональному языку «эсперанто». Интересно, как называлось пиво на эсперанто?
Анекдот: «МЫкола, а МЫкола, ты знаешь як москали называють ПЫВО»? «Да як же»? «ПИИ-иВО». «ПоубЫвал бы зараз»!
С хорошим настроением мы возвратились в лагерь, попели песни под гитару у костра и на следующий день с новыми силами отправились дальше.
Поскольку мы плыли по течению и никуда не торопились, то не было необходимости грести постоянно, и время от времени можно было просто поглазеть по сторонам или покрутить ручку настройки «Спидолы», чтобы поймать какую-нибудь музыку. Я слыл среди сокурсников меломаном, ибо у меня постоянно на руках были пластинки, которые доставались мне от разных знакомых, имевших связь с «заграницей». В то время быть обладателем пластинки The Beatles, Rolling Stones, Led Zeppelin, Uriah Heep и других титанов рок-н-ролла означало иметь обменный фонд, что давало возможность получать другие пластинки на обмен, чтобы послушать и записать на магнитофон. У меня была тогда пластинка T-Rex “The Slider”, за которую я мог получить взамен любую самую дефицитную пластинку. Радиоприемник тоже мог стать музыкальным провайдером, но его возможности в советское время были сильно ограничены. Тем не менее, иногда удавалось поймать какую-нибудь радиостанцию, передающую что-нибудь интересное — так я поймал Deep Purple “High way star”, и, услышав ее мощные призывные рифы, плывший позади Билли Бонс закричал мне: «Юнга, сделай погромче»! Громкость все-таки была недостаточной, поэтому Билли стал грести изо всех сил, чтобы поравняться с нашим «Шестипалым Мастодонтом» и насладиться тяжелым роком. И это давало нам ощущение близости к западным рубежам СССР.
Следующим городом на нашем пути была Валмиера. Гауя здесь протекала прямо по городу, и мы вертели головой, осматривая его прямо из байдарок. В одном месте мы увидели удобное место для швартовки и сделали остановку. Остановка нам была нужна потому, что где-то впереди нас ожидали пороги, которые нам лучше было обойти по суше, ибо не все участники нашей группы обладали навыками преодоления порогов вплавь, на байдарке. Пока Белинсгаузен отправился на разведку, остальные маёвцы, оставив сторожа у вытащенных на берег байдарок, пошли в расположенный неподалеку универмаг. Там был отдел янтаря, где я увидел перстень, который был очень похож на тот, что я видел на обложке одной из пластинок группы Uriah Heep, где ее солист Кен Хенсли сидел, выставив напоказ руку с перстнем, украшенным большим янтарем. У меня загорелись глаза от возбуждения, и я, конечно, не пожалел денег и стал обладателем аксессуара, дававшего мне чувство причастности к миру рок-н-ролла. Вид у меня с этим перстнем и моими длинными патлами был вполне хипповый, и я был счастлив.
Быть похожим на кумиров было в духе времени, когда от молодежи запада веяло свободой от нравоучений взрослых, устроивших в середине двадцатого века бойню в Европе и оттого потерявших кредит доверия. Это было движение хиппи, атрибутами которого были потертые джинсы, длинные волосы, хипповые фенечки типа моего перстня и прочие безобразия, на которые так падка молодежь. В этом году я купил у югославского туриста в гостинице ВДНХ слегка потертые расклешенные Super Rifle с накладными карманами спереди. Югославы тогда ели бутерброд, намазанный с двух сторон: США и СССР. К этим джинсам я купил у мистера Коровкина еще более заношенную джинсовую куртку этой же фирмы. Отец у Коровкина был дипломатом, и потому у сынка было всё: от джинсов до магнитофона Grundig. В общем, я был экипирован с ног до головы в джинсы и с этим новым перстнем был готов к прогулкам по Риге.
Меня не покидало ощущение, что всё Прибалтийское на самом деле хорошо забытое Русское. Корни и истоки здесь русские, ибо здешние аборигены венеды происхождением своим обязаны Фатьяновской культуре, названной так по деревне Фатьяново в Ярославской области, где впервые были открыты памятники этой культуры бронзового века. И древние топонимы здесь тоже русские: Тарту основал Ярослав Мудрый и назвал его Юрьев, Таллин был Колыванью, Нарва называлась Ругодив, а напротив острова Эйзель (совр. Сааремаа) была Ротала, то есть жили здесь русские, которых в латинских источниках звали ругами и рутенами. Саксон Грамматик, писавший о том, что происходило в здешних местах во времена до Киевской Руси, упоминает город Rotel, Россию (Ruscia) и рутенов. Но потом пришли немцы и всё стало по-другому.
Сказки Гофмана не лучше русских, они просто другие, а интересным обычно является то, что отличается от того, что у тебя всё время перед глазами, оно удивляет и тем самым привлекает. Бог создал этот мир полный великого разнообразия, а мы раскладываем это всё по ящичкам: добро-зло, хорошее-плохое, своё-чужое, нравится-не нравится. Чушь несусветная. Нет ничего лучшего, есть только новое, не бывшее ранее, иное, иностранное в данном случае, а значит диковинное. Американцы в этом смысле полные идиоты, ибо они хотят, чтобы всё было по-американски, единообразно. Тоже можно сказать не только об англосаксах, но и обо всех народах германского происхождения. И вот мы паки и паки всё гамбургеры едим и едим.
Валмиера была больше похожа на иноземный город, здесь уже пахло неметчиной, были даже развалины тевтонского замка, но от замка мало что осталось и смотреть было не на что. Чем ближе было побережье Балтики, тем больше чувствовалось наследие тевтонской оккупации, а до этой напасти здешняя земля была по сути русской. Этимология названия Валмиера общепризнанно выводится от русского: это Владимир, а на берегу Западной Двины в раннем средневековье располагался русский город, который в латинских источниках назывался Кукенойс. [Генрих Латвийский. Славянские хроники.- Спб. Глагол, 1996, с.211,214] Наверняка по-русски этот город назывался, например, Кукушкин Нос, ибо был расположен на мысу, но немцы его переврали и написали так, как им послышалось. Сама Западная Двина в скандинавских средневековых источниках именуется Duna, а река Дон в этих же источниках названа Dun. А Дон — это «русская река», как она именуется в арабо-персидских средневековых источниках. У Маркиана Западная Двина так и именуется: Рудон, русская река то бишь. Коренное население этих Прибалтийских земель издревле называлось венедами, которые в сознании финн-угорских народов Балтики до сих пор ассоциируются с русскими, и в народной памяти сохранилась эта связь с русскими, ибо в языках финских народов этим именем по сей день называют русских и Россию. Финское — «Ven;l;inen» (русский), «Veneman», «Ven;j;» (Русь, Россия); эстонское — «Venelane» (русский), «Venemaa» (Россия), «Vene» (Русь); карельское — «Vene;» (Русь) (Вилинбахов В. Б. Славяне в Ливонии (Некоторые соображения о вендах Генриха Латвийского) // Acta Baltico-Slavica. — Warszawa, 1973. — T. VIII. — S. 61—62.)
Впереди нас ожидала встреча, судя по названию, с самым русским городом, который до 15 века назывался Венден (совр. Цесис), что на финн-угорских диалектах означает Русский. В средние века в Вендене была резиденция великого магистра ливонского отделения Тевтонского ордена крестоносцев, который построил здесь замок. Цесисский замок был единственной и главной достопримечательностью Цесиса, поэтому мы туда сразу и направились, оставив в лагере одного Белинсгаузена, который его уже видел. Хотя замок представлял собой живописные развалины, но посмотреть было на что и было где побродить. Я обожаю всякие не реставрированные замки и развалины, они будят во мне особые эстетические чувства, и я очень хорошо понимаю князя Н.Б. Юсупова, который собирал картины художников французской школы неоклассицизма, изображавшие пейзажи с живописными развалинами. Полотна Юбера Робера из его коллекции чудо как хороши, и потому неудивительно, что мне захотелось продлить очарование, посидеть на каменной скамье в башне замка и выпить там портвейна. Билли Бонс был со мной солидарен, но остальные члены нашей группы воспротивились, а Таня Шашкина даже сказала, что девушкам очень вредно сидеть на холодных камнях. Не помогло даже то, что к портвейну я купил букет цветов, который обещал подарить той, кто составит нам компанию. Я, конечно, рассчитывал на то, что это будет Аня Баусова, ибо давно был очарован ее глазками, но она откололась вместе со всеми.
В итоге мы разделились: основная масса пошла обратно в лагерь, а мы с Билли Бонсом, портвейном и букетом цветов пошли шаманить в замок. Первым делом мы отправились в самую хорошо сохранившуюся башню, вход в которую оказался на такой высоте, что мы с трудом туда залезли. Внутри была такая темень, что пришлось зажечь факел, сооруженный мною из бумаги, в которую был обернут букет. Когда факел разгорелся и осветил внутреннее пространство, оказалось, что Билли Бонс стоит посередине башни у квадратной дыры в каменном полу. Как он туда не свалился — одному богу известно, ибо он должен был послать ему ангела-хранителя, чтобы остановить Билли Бонса у самого края подземелья. Я подошел к оторопевшему Биллу и попробовал посветить в отверстие, чтобы увидеть насколько глубоко подземелье, но дна не было видно. Тогда я подобрал камушек и бросил его в дыру — камень летел довольно долго прежде, чем мы услышали, как он достиг дна. Можно было бы посчитать секунды потраченные на полет, чтобы подсчитать точно сколько метров составляет глубина, но потрясение и без того было достаточно велико, и мы поспешили к винтовой каменной лестнице, которая вела наверх.
«Надо срочно выпить за счастливое избавление» - сказал Билли Бонс, взбираясь по ступенькам каменной лестницы, и я был обеими руками за. Скоро мы увидели свет впереди и вышли на площадку, по периметру которой были устроены оконные проемы, через которые проникал дневной свет. У каждого окна была вырубленная из камня скамья, на одну из которых мы тут же уселись, откупорили портвейн и немедленно выпили из горлышка. Спокойствие и умиротворение пришло к нам только вместе со второй бутылкой, когда мы поставили пустую рядом с букетом, который перед этим торжественно преподнесли здешней Фее, спасшей Билли Бонса от неминучей гибели.
Свет за окном неожиданно померк и начался сильный летний ливень, а мы, благодаря заступничеству Феи, сидели под крышей в замке, пили портвейн и славили бога и посланного им ангела хранителя, который по нашему разумению непременно должен был иметь образ Феи, приютившей нас в замке. А отказавшиеся составить нам компанию наши глупые девицы теперь мокли под дождем вместе с их кавалерами, а мы злорадствовали. Так им и надо!
Ливень закончился также внезапно, как и начался, за окном нашей башни посветлело, а клонившееся к закату солнце заглянуло к нам в окно. Мы посчитали это знаком свыше и отправились в обратный путь. Пройдя пару километров до реки, мы вышли на идущую вдоль берега Гауи тропу, достали недопитую бутылку портвейна, отхлебнули, и я запел походную песню ушкуйника, возвращающегося к своему ушкую — «Yellow submarine». Так мы шли, пели и пили, постепенно приближаясь к нашему лагерю, но, когда лагерь был уже недалече, перед нами возникла низко нависающая над тропой еловая ветка — Билли Бонс прошел под ней беспрепятственно, а мне пришлось нагнуться. Нагнулся я очень неудачно, ибо сделал это как-то набок, отчего и скатился кубарем с крутого бережка, чудом не упав в воду. Билли заметил моё исчезновение не сразу, только пройдя достаточно далеко вперед, он обратил внимание на то, что никто сзади не голосит «we all live in yellow submarine», и заподозрил меня в том, что я слишком надолго присосался к бутылке, оттого и замолк. Обернувшись назад и не увидев меня на тропе, он стал меня звать и очень удивился, когда услышал мой голос откуда-то снизу. Я выбрался обратно на тропу, но после полета вверх тормашками у меня что-то перевернулось в голове и возникло ощущение, что мы идем неверным путем, ибо по моим расчетам мы давно должны были прийти в лагерь, значит где-то сбились с пути. Я предложил вернуться к развилке, где мы свернули на эту тропу, и еще раз всё проверить. Так мы и поступили, и через полчаса опять вышли к тому месту, где я упал, но теперь я нагнулся правильно и через метров двадцать перед нами предстала поляна, на которой стояли наши палатки и рядом лежали байдарки.
Встреча не отличалась радушием и этому быстро нашлось объяснение: оказывается, что наши товарищи испытали настоящий стресс, когда услышали «yellow submarine», которая неожиданно смолкла буквально в двух шагах от лагеря и возникла пугающая тишина. Все подумали, что два пьяных ушкуйника задумали какую-нибудь каверзу, и затаились в кустах, поэтому все сидели в напряжении целых полчаса, ожидая, что мы с Билли Бонсом выскочим откуда-нибудь с дубинками. А наше злорадство по поводу того, что они выглядят как мокрые курицы после дождя, окончательно все испортило.
Билли Бонс пошел в палатку отдыхать, но меня выпитый портвейн толкал на подвиги. Так получилось, что Аня временно оказалась «третьей лишней», поскольку ее подруга, с которой она делила палатку, заняла её со своим женихом. Я воспользовался моментом и составил ей компанию. Сначала мы сидели у костра, где я рассказывал Ане, что, когда я преподносил букет цветов Фее — хозяйке замка, то та представлялась мне в образе моей собеседницы, чем вызвал анютину благосклонность, но, когда я придвинулся ближе и обнял её, то она отметила, что мы здесь у всех на виду, и надо бы скрыться от любопытных глаз. К этому времени совсем стемнело, и я увлек Фею в чащу, где дал волю рукам и губам. Мой натиск заставил Аню найти опору для спины, чью роль взяла на себя большая сосна, прислонившись к которой мы предались плотским утехам. Стоячее положение сильно ограничивала возможности перевода наших игр в «горячую» фазу, но на предложение принять горизонтальное положение Аня резонно заметила, что корни деревьев и шишки под ногами никак не соответствуют свадебному ложу. Так я остался без кремовой розочки на торте.
Когда я, еще не остывший от жарких поцелуев, пришел в нашу с Билли Бонсом палатку, то получил от него выговор, ибо Аня все-таки была матросом с его корабля, и он, как капитан, нес за нее ответственность.
Следующая остановка у нас была у города Сигулды, где тоже был тевтонский замок, но здесь он был отреставрирован и в нем был устроен музей. Во дворе замка росло древнее дерево, трехсотлетняя липа, если верить надписи на табличке. Реликтовое дерево было огорожено и ее дряхлый ствол был укреплен посредством специальных железных скреп и цемента. Интерьер внутри замка был украшен копьями, алебардами и прочим средневековым оружием, а вдоль стен стояли рыцарские доспехи.
- А доспехи-то мне в аккурат — сказал Билли Бонс, когда подошел к одним из них и примерился.
- Да, видать рыцари мало каши ели — предположил я, намекая на невеликий рост Билла.
Впереди нас ждала конечная остановка нашего путешествия и мы снова отправились в путь. На Рижское взморье мы приплыли поздно вечером, усталые, но довольные достижением цели. Мы разбили лагерь, поставили палатки, развели костер, девушки приготовили ужин, за ужином выпили водки и чаю, а потом пели песни. Нас окружали поросшие редким кустарником песчаные дюны, а подальше от берега уже росли сосны, мой любимый ландшафт, «венедский». А совсем рядом в нескольких остановках на электричке нас ждала красавица Рига, город, построенный вокруг Старой горы, на которой с древнейших времен жили венеды, наши общие предки, предки латышей, литовцев, эстонцев и москвичей-вятичей, обитавших в волго-окском междуречье.
Утром после бурного празднования большинство наших товарищей предпочло посвятить грядущий день отдыху, поваляться на белом песочке на берегу Балтики, искупаться, позагорать. Всё хорошо, только не для нас с Билли Бонсом, мы сходу отвергли пляжный отдых и отправились покорять Ригу.
Это было лето 1975 года, и в студенческой среде ходил по рукам роман «Джин Грин неприкасаемый», откуда мы почерпнули модный термин «пабкролл», что означало поход по пивным, под которыми подразумевались вообще все питейные заведения. Мы не поехали на вокзал, но вышли, не доезжая Риги, на какой-то пригородной станции, и первым питейным заведением на нашем пути было кафе рядом со станцией, где нам налили коньячку. Билли Бонс хотел стартовать со ста грамм, но я его урезонил логикой, согласно которой при таком старте мы быстро выпадем в осадок и сойдем с дистанции. На станции мы купили карту Риги, где прочертили путь по злачным местам, на всем протяжении которого все кафе отметили кружочками, как в настольных играх, где кидают кубик и двигают фишку.
Мы выпили по пятьдесят грамм, закусили бисквитом и, сверившись с картой, пошли дальше. Кафе в Риге назывались каким-то чудным словом, что-то вроде «кафейница». Так мы шли от кафейницы к кафейнице, где нам гостеприимно наливали наши пятьдесят грамм, изредка сопровождавшиеся легкой закуской. Где-то в середине начертанного нами пути мы оказались прямо перед Домским собором, афиша которого нам поведала о том, что там дают концерт органа со скрипкой. Здесь я уперся рогом и сказал, что с места не сойду, пока не попаду внутрь и не послушаю орган — это было моё самое сакральное священнодействие в Москве, где я ходил в консерваторию и слушал Баха в исполнении Гарри Гродберга. Билли Бонс тащил меня за рукав в кофейницу, говоря, что у нас нет никаких шансов, но я был непреклонен и стоял на своем. Концерт давно уже начался и билетов, конечно, не было и в помине, но скоро случился перерыв между первым и вторым отделением, высокие кованые двери Домского собора отворились и народ выпустили на улицу покурить. У входа стоял дюжий швейцар, следивший за порядком, я подошел к нему и сказал, что в Риге проездом и всю жизнь мечтал попасть в Домский собор, а завтра уже уезжать. Свою просьбу пропустить нас я подкрепил пятью рублями, и мечта сбылась.
Это было волшебно, я наслаждался дуэтом скрипки и органа и плыл по волнам льющейся откуда-то с небес музыки сфер — скрипачка и орган располагались на возвышении. Билли Бонс даже забыл про кафейницу и притих, но когда концерт закончился, сразу напомнил мне, что пабкролл ждет продолжения. К тому времени на улице уже стемнело и мы приняли решение двигаться в сторону вокзала, иначе мы рисковали пропустить последнюю электричку.
У вокзала нам приглянулся ресторан «Росток», куда мы сходу и зашли. Там мы заказали хороший ужин с салатиками и горячим, ну и, конечно, водочки. Завершив трапезу, мы подозвали официантку, попросили счет и поинтересовались, когда уходит последняя электричка. Официантка нас огорошила известием о том, что последняя электричка уже полчаса как ушла, тогда мы спросили ее, где можно отдохнуть и повеселиться ночью, и она нам посоветовала ехать в загородный ночной ресторан «Старая Руса».
Не долго думая, мы взяли такси и поехали в этот ресторан, где стали свидетелями, как толпа таких же страждущих как мы штурмует закрытые двери ресторана, на которых висит табличка: «мест нет». Дверь охранял солидный дядя в ливрее, у которого я спросил, не мог ли он посодействовать нам в приобретении бутылки водки, но получил отказ и совет: «А вы езжайте на «киевскую», там возьмете». Я спросил: «Что это за «киевская» такая и как туда попасть»? «Вон такси стоит, любой таксист знает про «киевскую», он вас отвезет» - напутствовал нас добрый дядечка в ливрее.
Мы подошли к таксисту и я спросил: «Отвезешь на «киевскую»? «Не вопрос» — ответил он. «Правда, что там можно водки купить»? - уточнил я. Получив утвердительный ответ, мы сели в такси и поехали на «киевскую». Рига город не большой по сравнению с Москвой, и очень скоро такси остановилось у каких-то развалин, где из темноты к машине вышел мутный тип в кепочке и спросил: «Чего надо»? «Водки» - ответил я. «Пошли» - сказал он, и я последовал за ним в развалины, где на ветке чахлого дерева висела авоська с водкой. «Сколько»? «Одну». «Больше ничего не надо»? «Нет, сколько я должен»? «Червонец». «А не дороговато»? «Ночной тариф». Вот и весь сказ про «киевскую», я забыл только спросить водочного барышника и таксиста, откуда название «киевская», ну да ладно, это несущественно, главное, что теперь нам было с чем скоротать ночь до первой электрички.
Таксист отвез нас к вокзалу и мы вышли там, где напротив вокзала был сквер с деревьями, газоном и пруд с лебедями. Мы расположились на травке на берегу пруда, сразу откупорили бутылку водки, выпили и закурили. Сидеть нам здесь до первой электрички предстояло не менее трех часов, можно было спокойно отдохнуть после трудного дня и похода по питейным заведениям. Я лег на траву и устремил свой взор в звездное небо, в его темной глубине звучала для меня музыка сфер, божественная гармония скрипки в сопровождении органа Домского собора. Но моё путешествие в духовном пространстве было прервано самым прозаичным образом.
- Из горла будешь? - услышал я голос Билли и принял вертикальное положение, чтобы посмотреть с кем это он разговаривает, ибо, если бы он обращался ко мне, то вопрос не имел бы смысла — стакана у нас не было. Оказалось, что собеседником Билли был лебедь, который подплыл к берегу полюбопытствовать, нет ли у нас чего съестного.
- Нет у нас ничего для тебя, сами пьем без закуски — включился я в беседу.
- И спичек нет, последняя осталась — завершил печальную тему Билли Бонс.
- Придется курить по очереди — последнее, что я мог сказать.
Мы коротали ночь, прихлебывая водку из горлышка и прикуривая друг у друга по очереди. Один раз я попробовал вместо закуски пожевать окурок, но сразу выплюнул — он совсем не был похож на бычка в томате. И кому это только пришло в голову окурки называть «бычками»?
Между тем ночная тьма постепенно уступала свои позиции наступающему дню, небо стало светлеть, крыша вокзала осветилась солнцем, а мы вместе с песней Beatles “Here come the sun” и с недопитой бутылкой водки вместо штандарта двинули своё войско солдат фортуны на встречу восходящему солнцу. Мы купили билеты и после недолгого ожидания определились первыми пассажирами первой электрички. Солнце заливало светом пустой вагон электрички, и мы, прихлебывая из всё не пустеющей бутылки, пели гимны солнцу.
В лагерь на берегу Рижского залива мы прибыли на излете душевных и физических сил, израсходовав их в Риге. Наши однокашники еще спали, костер давно прогорел, но всё еще тлел и дымился. Билли наклонился, чтобы взять головешку и прикурить, но потерял равновесие и упал в кострище, подняв облако пепла. Силы совсем оставили Старого Билли Бонса, он лежал вместе с головешками и не шевелился, поэтому Юнге пришлось его срочно подымать, пока он сам не превратился в головешку. Шума было немного, но наше прибытие было замечено, народ встревожился, и в палатках послышались голоса и шевеление.
- А, явились, алконавты — это был голос Сереги Пронина, он был противником нарушения режима, ибо был спортсменом.
- А мы уже собирались идти искать совсем пропащих — добавила известная активистка морализаторства Таня Ходакова.
- Какая фея вас там околдовала на этот раз? - разбавила хор осуждения обладательница красивых глазок и очаровательной улыбки Аня Баусова.
- Фею зовут тётя Алкаголь — пояснил Билли Бонс, потрясая почти пустой бутылкой водки.
Здесь Билли Бонс поднял бутылку вверх, запрокинул голову и допил остатки водки — от этого он опять потерял равновесие и упал на песок, силы совсем его покинули, и он, с трудом поднявшись, побрел в нашу палатку. Вскоре и я присоединился к нему, хотя вовсе не собирался пролежать бревном целый день и пропустить всё самое интересное.
Проснулся я от того, что кто-то заглянул к нам в палатку и сказал: - «Да, с такими сторожами мы не досчитаемся не только наших рюкзаков, но и их самих могут украсть, а они даже не чухнутся».
- Я вас слышу, щас как встану, мало не покажется — отозвался я на их инсинуации.
- Врежь им, Юнга — очнулся на шум и Билли Бонс.
- Вы не смотрите, что Серега всё кивает, он всё слышит, всё понимает — продолжил я держать оборону.
В конце дебатов постановили забрать всё ценное (деньги и документы) с собой и оставить Билли Бонса в качестве Страшилы пугать ворон и воров. Большинством голосов решили ехать не в Ригу, а в Юрмалу, ибо никто не хотел любоваться руинами разрушенного и разграбленного ушкуйниками города. А если серьезно, то все жаждали курортных развлечений, отнюдь не любования наследием тевтонской оккупации.
По моему настоянию в Юрмале мы сразу отправились в ближайшую пивную, которых в курортном городе было предостаточно. Все взяли по одной кружке пива, а я заказал две для поправки здоровья, пошатнувшегося после рижского «пабкролла», но пиво не помогло. Я потерялся между прошлым и будущим: из прошлого уехал на первой электричке, а в будущее так и не попал, и плохо понимал, что происходит.
После завтрака все дружно направились на разграбление Юрмалы, девчонок в первую очередь интересовали тряпки и побрякушки, а ребята просто следовали за ними, не имея какого-либо плана в голове — мы просто глазели по сторонам, изредка заходя в магазины и сувенирные лавки. Я по-прежнему пребывал в какой-то параллельной вселенной, не осознавая где я и зачем. Меня не интересовали ни шмотки, ни цацки, и я безучастно брёл мимо витрин и вывесок.
И тут случилось чудо: мой взгляд наткнулся на расположенную радужной дугой неоновую вывеску, которая средь бела дня мерцала призрачным светом. Вывеска гласила: «Газированное вино», и отдельные буквы слегка потрескивали от пробегавшего по ним электрического тока и подмигивали. Прямо как у Германа Гессе в «Степном волке», только там это была вывеска магического театра с припиской: «Только для сумасшедших». Я остановился как молнией пораженный, не веря, что это явь, а не сон, но, скользнув взглядом ниже, увидел под вывеской вполне реальное, зажатое между двумя высокими домами низенькое одноэтажное строение, фасад которого умещал только дверь и узкое окно, а сверху этот кукольный домик венчала красная черепичная крыша.
Это была настоящая магия, я стоял как зачарованный и не мог двинуться с места, но сделал усилие над собой, вышел из ступора, шагнул вперед и открыл дверь — внутри было так тесно, что места хватало только для прилавка и узенькой стойки вдоль стенки. За прилавком стояла Фея в белом переднике и кружевном кокошнике, какие были приняты у работников общепита.
- И что, здесь действительно дают газированное вино? - поинтересовался я.
- Да — коротко и ясно отвечала Фея.
- А какое вино? - был мой следующий вопрос.
- Портвейн Таврический — с достоинством ответствовала Фея.
- О-о-о! Это же мой любимый портвейн, его, наверное, пили мужественные Тавры, они насаживали на шесты рядом со своим жилищем отрубленные головы иноверцев, у которых богом были деньги.
- Как скажете — последовал дипломатичный ответ Феи.
- Налейте скорее мне стаканчик! - я уже был весь в предвкушении.
Следом за мной в «Газированное вино» зашли несколько человек из нашей туристической группы, с интересом наблюдая, как я медленно смаковал газированный портвейн Таврический, и на глазах у изумленной публики я поправился, произошло волшебное превращение, метаморфоза бабочки, вылезшей из кокона. Страшное заклятие, наложенное злыми тевтонскими троллями, угнавшими последнюю электричку и приведшими нас на «киевскую», было снято как по мановению волшебной палочки доброй Феи. Я воспрянул как дважды рожденный сын Диониса, будто у меня заменили батарейку, и мир вновь обрел краски.
«Портвишок на пиво — это диво» - так говаривал наш друг и однокурсник Лёша Коротков, и я лишний раз убедился в достоверности народной мудрости.
После волшебного зелья я взбодрился настолько, что вместе со всеми взгромоздился на карусель без опасения перед «голубой водой» - такой эвфемизм был у нас в ходу в те времена, когда, благодаря популярности Beatles, был популярен их язык. Как там у Маяковского? «Я английский бы выучил только за то, что им разговаривал Леннон».
Влившись в компанию, я вместе со всеми наслаждался немудреными радостями свободного бытия выпускника высшей школы, находящегося в предвкушении новых ощущений перед вступлением во взрослую самостоятельную жизнь.
На обратном пути на станцию я увидел в витрине магазина пиво марки «Рижское», и невольно вспомнил Высоцкого: «Первача с собой 0,8, взял халвы, пива «Рижского» и керченскую сельдь, и поехал прямо в «Белые столбы» на братана и на психов поглядеть». Первача, халвы и сельди там не было, а два пива я взял для Билли Бонса, ему будет полезно.
В лагерь мы прибыли с чувством полного удовлетворения и застали Билли Бонса, который сидел у погасшего костра и кутался в одеяло, ибо всегда мерз с похмелья. Вид у него был как у того Билла, над которым вволю поиздевался «Вождь краснокожих». Я протянул ему два пива, и он просиял: «Спасибо Юнга, ты не забыл старого Билли Бонса».
Ни у кого не было сомнений, что отдых удался. На вокзале в Риге я купил рижский бальзам, теперь можно было возвращаться в Москву, что мы и сделали. На следующий день наш поезд прибыл на Рижский вокзал в Москве. Все пошли на метро "Рижская", а я отделился от всей честной компании, ибо мне надо было просто перейти на соседнюю платформу для пригородной электрички, сев в которую я очень быстро достигал Красного Балтийца - самого лучшего места на земле, если кто понимает о чем я, ибо здесь прошло всё мое детство и юность — самые счастливые мгновения жизни для каждого.
Я ехал в электричке, смотрел в окно и думал: как хорошо, что на берегах Истры, Яузы, Москвы-реки и всех других русских реках нет ни одного тевтонского замка и даже их развалин, ибо там, где в их ставили в средние века, теперь стоят базы НАТО. Собственно говоря, все рыцарские замки средневековья построены на средства, полученные в результате грабительских войн — такова правда истории. Так что замки — это красивые памятники мародерам.
Кроме того, конкретно тевтонцы исповедовали откровенный нацизм, уничтожая в захваченных ими землях всё не германское. Именно поэтому Александр Невский в главной задачей ставил отражение германского нашествия, оставляя татар своим потомкам, ибо татары не занимались разрушением русской культуры прочно стоявшей на фундаменте православия. Подтверждением этому является массовое строительство монастырей именно во время татарского ига. Взимание дани наносило гораздо меньший вред и не грозило полной потерей суверенитета, как это случилось бы, допусти мы германцев на Русь.
Записки ушкуйника
© Copyright: Владимир Пасынков, 2022
Свидетельство о публикации №222040401050
Свидетельство о публикации №222040401050
Рецензии