На болотах

Они смотрели друг на друга благодаря изобретению видеосвязи.
- Я обращаюсь… кыы… Герману Грефу… Алексею Кудрину… Анатолию Чубайсу… Роману Абрамовичу… Михаилу Фридману, Петру Авену. Ко всем тем, кто знает меня… и кого знаю я.
Ребят, щас такое время, когда… вы не должны пытаться проскочить между струйками. Или заявляйте свою позицию…, или мы – враги.

А Гордону сказал, просто: «Простите меня…»,
и …
Заплакал…
…

Где то в тиши сетей интернета пронеслось: «Что же… ты сукааа… сдееелал???!!!»

А может всем показалось.

И раздался Великий стон по земле!
Раздался Великий вой!
Зарыдали все!
Слёзы полились ручьями и водопадами. От диких стенаний навзрыд до негромких всхлипываний и мяуканий, какие издает кошка весенней ночью.

Греф и Кудрин рыдали на Красной площади, стоя на коленях, прямо на брусчатке, зимой. Путаясь в соплях и умоляя пустить их к Самому. Чтобы объяснить, что никогда они «этого» не знали! И не дружили! И давно определились! И всегда были верны! И что, мол, никогда – для себя! Всё - для страны! И всё – по поручению! И готовы отдать последнее, лишь бы их пустили в Кремль. Погреться. Где они готовы танцевать на всех банкетах… между струйками, кстати.
Сука он! Сука!!!

Сопли текли на брусчатку… и тут же замерзали сурово.
И кремлевские звезды смотрели на них холодно и равнодушно.

Чубайс тоже заплакал… И, не помня себя, куда-то вышел. Пошёл. Забыв про семью. Дела. И работу. И всё плакал и плакал. Пока не оказался в Турции. У банкомата. И только тогда, очнувшись, понял, что спал. И плакал во сне. И шел, как обычно, к деньгам. На запах.
Но в банкомате их не было… На экране появился лишь большой рыжий смайлик. И показал средний палец.
И он зарыдал с новой силой, глядя с чужого берега туда, где обрел когда-то всё!

Роман Абрамович! С вечно неменяющимся лицом виновато улыбающегося ребенка, который стырил конфетку и наверняка знает, что ему попадёт, но его надо обязательно простить, тихонечко всхлипывая, но не переставая улыбаться, позвонил Лаврову и попытался устроиться дипломатом на переговоры в Стамбуле. А получив отказ, нервно и яростно грыз свою яхту, в надежде таким образом обойти её арест, и, всё-таки, её вывезти.

Фридман жёг банкноты в лесу. Делал заговоры на пепел. И плакал, и плакал, и плакал, размазывая слюни по опаленной огнём бороде.

Авен сидел совсем один на ступеньках своего дома. И слёзы лились из глаз. Он был совсем один. Нечем было заплатить прислуге. И даже, потихоньку, начал смахивать пыль с антикварной мебели, сам.

И даже Березовский плакал в гробу, вытирая слезки своим «счастливым» галстуком.

Было много воды.
И много стенаний.
Много горя.
Всё началось, с одной маленькой фальшивой слезы, пущенной этим шакалом. Там, тогда, на экране монитора.

И только где-то в закоулках времени Никита Сергеевич, глядя на то, как Адабашьян накладывает ему овсянку в тарелку, спросил:

- Бэримор, а что это там за вой на болоте?

- Это русские олигархи, сэр! Плачут. Хранили деньги в валюте, а не в рублях. И в Лондоне, а не в России.

- А почему?

- Пид…сы, сэр!

Какая прекрасная была жизнь, там, в Лондоне, в старину!
А теперь будет – ещё лучше…
На болотах.

28.02.2022