Массажист

РОМАН
МАССАЖИСТ

ВСЕ СОБЫТИЯ И ФАКТЫ В РОМАНЕ ВЫМЫШЛЕНЫ


Человек — существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит один процесс достижения цели, а не самую цель.
Ф. М. Достоевский
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
САМОСОЖЖЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
НИКА

Она летела на своём автомобиле, уверенно лавируя между скоростными авто, и её глаза зорко оценивали дорогу, а сильные руки цепко управляли движением трёхтонного «Хаммера».

Ника, как всегда, спешила. Время для неё было не другом, а постоянным соперником. Громкая музыка напрягала её перепонки, и она хотела забыться.

Ей нравился этот темп. Ей нравилось это стремительное перемещение в пространстве. Она жила. Она ощущала радость скорости, и от этого ощущения у неё сладко посасывало под ложечкой — и это было прекрасно.

Время от времени она вынужденно выключала музыку и отвечала на звонки. Вставленное в ухо телефонное устройство позволяло практически не отрываться от её любимой скорости, которая не мешала, а, наоборот, помогала ощутить ей свою значимость и востребованность.

Темп и Скорость были её единственными друзьями. Даже Покой и Бездействие она воспринимала лишь как их антиподы и старалась в эти мгновения максимально расслабиться и зарядиться невероятной тягой к жизни, которую она черпала из состояния покоя, медитируя и настраивая себя на новые вершины своей, только ведомой ей цели.

«Цель оправдывает средства» — эту формулу она вывела для себя давно. Сентиментальные скептики, рассусоливающие понятия гуманности и человечности, барахтающиеся в этом болоте этической нравственности, были для неё далеки и непонятны.

Ей нравилось жить, и она привыкла брать от жизни всё, что либо плохо лежит, либо невероятно заманчиво, а значит, по праву должно принадлежать ей.

Её жизнь, сотканная из невероятных перемещений во времени и пространстве, со всей её многообразностью и увлекательной сладостью открытия чего-то неведомого — будь то новый интересный собеседник, влиятельный чиновник или просто уборщица, с которой она могла запросто перекинуться несколькими словами, — всё это заставляло её убеждаться в том, что именно она и является центром выстроенного ею же мира, где она — солнце, вокруг которого и должны вращаться все и вся.

Она вывела эту формулу успеха ещё тринадцатилетней девочкой, в те времена, когда без достаточных связей и заинтересованности её родителей она смогла пробиться сначала в спецшколу с углублённым изучением иностранных языков, а затем, поступив в МГИМО. Но уже тогда она для себя определила, что никогда не сможет работать на кого-либо, и свою мечту — собственное дело — она без гроша в кармане решила реализовать банальным, но очень эффективным способом. Будучи от рождения обладательницей притягивающей к себе внешности, она умело распорядилась своим телом, найдя влиятельного и на десять лет старше себя мужа.

Результат? Довольно успешный брак и собственное дело, под которое ей выделили неограниченные кредиты.

На её счастье, муж — человек суровый, но отходчивый — не очень-то настаивал на рождении их первенца. Так получилось, что, мечтая стать матерью, она оттягивала этот момент, искренне веря в то, что со временем она сможет раскрутиться настолько, что, имея личный счёт с шестизначной суммой, сможет наконец-то родить от человека, более близкого ей не только по положению, но и по духу.


Кажется, в её жизни всё было так размеренно, так взвешено и уточнено, что фатальная случайность не только не бралась в расчёт, но даже и не подразумевалась.


Хотя… Когда вы отворачиваетесь от судьбы, она подчас сама идёт к вам навстречу и разит неожиданно, да так, что, оборачиваясь назад, ты думаешь: «Как же это получилось? И для чего мне всё это?» Но шаг сделан. Листок календаря вырван, и приклеить его назад уже нельзя.



…Степан ворвался в её жизнь, кажется, лишь для того, чтобы разворошить, растревожить её размеренность, — и со стороны это выглядело именно так.

Обыкновенный массажист оказался таким непохожим на иных, встречавшихся ей до этого людей (именно людей, мужчин и женщин, потому что Степан был нежен, как женщина, и страстен, как мужчина), что Ника просто купалась в его руках, словах, безумных выходках.

Удивительной особенностью этого человека было то, что он, предчувствуя её желания, выполнял всё, чего она только начинала хотеть, даже толком не осознавая этого.

И она опять, в который раз, стала прокручивать день их первой встречи.

…Как-то на одной из светских вечеринок зашёл разговор о массажисте, творящем чудеса. После его рук у женщин не только таяли талии, но и загорались глаза.

Ника неожиданно вспомнила об этом эпизоде после воскресного скандала со своим мужем, когда она, хлопнув дверью «Хаммера», поехала в никуда.

Не снижая скорости, она набрала приятельнице и выяснила тот самый номер.

В трубке ей ответил бархатистый и очень сильный голос.

Ника, сославшись на рекомендацию, поинтересовалась, когда она сможет приехать.

Выяснилось, что уже через час.

За оставшееся время Ника успела заехать в салон нижнего белья и выбрать самую откровенную двойку.

Ровно через час она была по указанному адресу на Старом Арбате.

Дверь ей открыл, на её удивление, невысокий, скорее жилистый, нежели коренастый парень. Она посмотрела на него с высоты своих десятисантиметровых каблуков и не без интереса позволила себя раздеть. Из этого получился целый ритуал.

Мужчина снимал с неё вещи аккуратно, ловко, бережно, бесцеремонно и вместе с тем так возбуждающе! Его наглые и вездесущие руки буквально скользили по её уже вспыхнувшему и готовому к соитию телу, и всё это походило более не на раздевание, а на предварительные ласки.

В заключение, после того как Ника уже была обнажена, Степан провёл рукой по самому сокровенному месту и, убедившись, что на клиентке не осталось ни нитки, неожиданно подхватил её на руки и возложил на подсвеченный снизу невероятно удобный массажный стол, который больше походил на операционный.

Далее последовало самое неожиданное. Он невозмутимо посмотрел ей в глаза и поинтересовался, чего бы она хотела, и уточнил, что просто массаж обойдётся ей в пять раз дешевле…

Но решительная и заинтригованная Ника выбрала большее.


…Степан ворвался в неё нагло и стремительно. Его огромные, казалось, не по его телу, руки буквально разорвали её на миллион маленьких кусочков, и она, видавшая виды, искушённая, как жрица любви, безропотно отдалась во власть этой головокружительной неги…


Спустя час, вся в испарине и до сих пор ощущая внутри себя несущийся локомотив, Ника так и не смогла до конца понять, что же всё-таки случилось.

Впервые в своей жизни после близости с мужчиной он не казался ей противен; более того, хотя изнемогавшее тело уже не могло, душа хотела и хотела — да так, как будто она знала его тысячу лет и всю эту тысячу лет томилась в желании этого самца. Её внутренний голос молчал, и ей было так блаженно! И где? В массажном кабинете у заурядного альфонса, которому она же и платила за свои удовольствия!

— Ты не устал? — оттуда, из забытья, не своим голосом спросила она.

— Я?! Только начал! — Степан властно взял её за грудь, и ей это неожиданно понравилось. Затем он, резко нагнувшись, жадно поцеловал её, и поцелуй получился затяжной и глубокий.

Не успела Ника отойти от поцелуя, как она ощутила, что мягкие поглаживания живота переросли в более жёсткие и выверенные движения.

Начался собственно массаж.

Ника закрыла глаза. Под её кожей виртуозными движениями Степана будто бы начал перемещаться огненный шар.

Она ощутила и нагрузку, и вновь нарастающее желание одновременно.

Его массаж был так же необычен, как и всё, что случилось до этого.

Она была вновь разрываема.

Ей хотелось стонать и визжать от удовольствия.

На её глаза навернулись слёзы, и казалось, что весь мир состоит из движения, совершаемого над ней.

От этой ошеломляющей энергетики Степана Ника опять стала входить в транс, и в этом исступлении ей было глубоко плевать, что уже хватит, что её тело устало! Она желала этого самца!..

— Подожди… Подожди… Ну, подожди же… Нет, я хочу ещё, но у тебя есть сок? — постепенно и в очередной раз приходя в себя, поинтересовалась Ника.

— Конечно, свежевыжатый, апельсиновый, — он посмотрел на неё жадными серыми глазами, в которых отсутствовала фокусность, затем энергично, как будто этот бешеный и всепоглощающий темп соития был не с ним, встал и потянулся. Потрясающе сложенное тело, без единой капли жира, всё буквально играло упругими мускулами!

Массаж продолжался больше четырёх часов, и это было пиршество плоти, страсти и желания.

…Оставив на столике пять купюр в сто долларов, Ника спустилась к машине. Ощущение несущегося скоростного поезда внутри неё и полное невладение ситуацией не покидало её. Она с трудом добралась до «Хаммера» и закурила, жадно вытягивая из сигареты спасительные клубы никотина: «Больше она сюда никогда не приедет! — стучало у неё в голове гулким набатом. — Больше она сюда никогда не приедет!»


Но она приехала.

Ровно через неделю она была снова у Степана.

Страсть захватила её.

Ника не ожидала, что в ней проснётся такое!

Она позволяла Степану проделывать с собой всё, что ему вздумается! Ей нравилось себя ощущать базарной девкой, которую имеют нагло и с такой страстью, от которой кружится голова, и ты уносишься туда, куда в реальной жизни можно попасть только через такие непередаваемые ощущения физической близости с тем, кого ты, невзирая на его суть, желаешь с неистовой и постоянно нарастающей страстью!

Кроме того, Степан оказался талантливым массажистом, под руками которого таяли и таяли лишние килограммы и объёмы.

Уникальность ситуации состояла в том, что Ника так и не могла до конца понять, что это: отработанный годами метод или просто элементарный жиголо, умело пользующийся своим положением, — и есть ли у этого самца душа, или лишь только деньги затмили его глаза, и он таков же, как она, хваткая и предприимчивая бизнес-леди?

В любом случае в каждом движении Степана, в каждом его слове она чувствовала неподдельную искренность и убеждённость того, о чём он говорит, — и это подкупало.

Постепенно, незаметно для самой Ники, их встречи переросли ряд дозволенного, а она даже не знала, женат ли он.

Степан вообще обходил разговоры о личном, как будто это выводило его из себя, а прямого, не наводящего вопроса Ника не хотела задавать, как будто от этого что;то могло измениться.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ВЕЗУНЧИК
Бесспорно, Ника была права в одном: что Степан был человек удивительный, самобытный и непохожий на остальных уже с самого раннего детства.
Так уж получилось, что его родители развелись, когда Степе было от роду всего;то четыре года.
Мама из провинциального зауральского Кургана, собрав чемодан, уехала в Москву; отец почти сразу же женился на другой, а Стёпа остался с престарелой бабушкой, которой к тому времени было уже глубоко за семьдесят.
Так он и воспитывался на бабушкину пенсию в тридцать рублей, но оставался всегда сыт, чист и зацелован.
Шоком для Степана явился переезд в подмосковный город Одинцово и его поступление в заурядную школу, когда он сел за одну парту с детьми, которые умели к тому времени уже и читать, и писать.
Степан никогда не отличался ни завидным умом, ни проницательностью. В начальной школе его даже поддразнивали и держали за дурочка. Таковым он и был по жизни — безотказная душа, всегда выполнял то, что другим претило.
Ладный и жилистый, Степан всегда очень любил физический труд. Уже в девять лет он не стеснялся помогать маме.
Она же, чтобы облегчить Стёпину адаптацию, устроилась в его же школе уборщицей.
Степан мыл полы невозмутимо и, кажется, был этим доволен.
Всегда в поношенном (но отутюженном) костюме, который давно уже окончательно пропах до последней нитки хлоркой, усыпанный время от времени деревянными опилками, юноша, казалось, вряд ли мог рассчитывать на благосклонность девушек, но это было далеко не так.
Дело в том, что Степана в школе прозвали Везунчик, и дружить с ним за честь считала любая школьная красавица, а поздороваться с парнем за руку стремился каждый, кто знал о его непревзойдённом таланте — умении вытягивать нужный билет. Да;да, вы не ослышались: для Степана было абсолютно без разницы, что он тянул — будь то обыкновенный школьный экзаменационный билет или билетик моментальной лотереи. Результат был всегда один — удача!
Но, как ни странно, Степана не интересовало ни то ни другое. Он просто любил жить. Любил трудиться, любил слушать мамины рассказы о её прошлой жизни, где она была танцовщицей и после неудачного падения оказалась до конца жизни хромоножкой!
И тем не менее у Степана была настоящая страсть. И страсть называлась — вожатый!
О! Как Степан любил на переменке убегать от всех в детскую рекреацию! Он мог постоянно придумывать новые и новые игры, рассказывать скороговорки и мирить поссорившихся первачков, а после уроков, после того как все полы в подведомственной ему территории были вымыты, Тёма, как его в благодарность прозвали дети, с удовольствием читал малышам любимого им Карлсона, который живёт на крыше.
Но Света Федотова не заметила. И это было немудрено, ведь кто из нас обращает внимание на нелепые записи неровной ученической рукой, тем более на обрывке местной скучной газеты?
Неожиданно в девятом классе у Степана серьёзно заболела мама. Обострилась старая травма, но, несмотря на это, женщина продолжала работать, и упорство танцовщицы стоило ей жизни.
Она слегла, и, когда это произошло, было уже поздно что;либо предпринимать. Медики лишь разводили руками.
Она умирала в страшных муках, отказавшись от госпитализации, на руках у бледного, с проплаканными глазами, сына.
Хоронили её всей школой.
Степан как;то сразу повзрослел. Стал задумчив и отчего;то перестал ходить к первоклассникам. Выпускные экзамены он, благодаря своему везению, сдал на отлично. Перед серебряным медалистом;везунчиком открывались заманчивые дороги в любой самый престижный вуз, но Степан выбрал другое…
Ещё долго после этого вслед ему тыкали пальцем и злорадно ухмылялись: «Дурачок;то наш, везунчик, вместо вуза пошёл в дворники!»
Повестку в военкомат Степан ждать не стал. Он написал заявление о желании служить в погранвойсках.
На удивление, его просьба была удовлетворена, и молодой новобранец попал на финскую границу — на заставу в пятнадцать человек. Тихое, живописное место, почти домашняя обстановка и никакой дедовщины — ну что человеку в кирзовых сапогах ещё надобно?
В армии, ко всем своим талантам, Степан добавил ещё три: он научился отлично стрелять, вкусно готовить и делать сослуживцам массаж. Книгу о тайнах акупунктуры он нашёл тут же, в местной библиотеке. Времени на заставе было предостаточно, а терпения Степану было не занимать.
Так он и пришёл спустя два года: красивый, статный, весь с иголочки одетый и мечтающий об одном — о карьере массажиста.
Первых своих клиентов он нашёл тут же, у себя в доме, но очень скоро к нему потянулись со всего города.
Сначала, когда цены у Степана были более;менее демократичны, ему приходилось работать по восемь, а то и по двенадцать массажей в день. Но это было так тяжело, что, продолжай он в таком темпе, рано или поздно пришлось бы прощаться не только с массажной карьерой, но и со здоровьем, которое, как известно, легко продать и невозможно купить.
Тогда Степан сделал две вещи. Первое — прекратил массировать на полу и, заняв пятьсот долларов у одного из своих пациентов, купил настоящий массажный стол. Второе — сразу же после этого взвинтил цены до сорока долларов за сеанс.
Он прекрасно понимал, что отсекает от себя большую часть своих постоянных клиентов.
Но зато те, что остались, составили его первый массажный костяк.
Но неугомонному Степану и этого оказалось мало, и он придумал свою собственную систему клубного массажа.
Отринув поток желающих, он расписал своё время лишь для тех, кто решил серьёзно заняться собой и ходить к нему один раз в неделю на протяжении всей своей жизни.
Вот так запросто Степан перечеркнул понятие времени и стал работать лишь на результат.
Он так фанатично работал, что порой затраты на новое оборудование и качественные кремы просто не окупались. Но это для Степана было далеко не главное.
Важным для него было иное: то, что он постоянно совершенствовался сам и совершенствовал свой массажный кабинет.
И вот в какой;то момент количество затрат на массажный кабинет переросло в качество. Стоимость его массажа поднялась до шестидесяти долларов, и Степан стал получать неплохой доход.
Всего же за первые семь лет его массажной практики он сумел накопить не только колоссальный опыт работы с людьми, но и, скопив приличную сумму, начал снимать квартиру в центре, на Старом Арбате.
И вот уже стоимость его массажей поднялась до восьмидесяти евро — новой, только что появившейся в Европе валюты. Этого вполне хватало, чтобы и платить хозяевам, и продолжать откладывать впрок.
Неугомонный Степан начал свой переезд с того, что отремонтировал и покрасил весь подъезд. Затем он купил и посадил перед домом кусты сирени. Хотел было повесить и скворечник, да некуда.
Любитель закаливания, он и на новой квартире не оставил этого занятия и шокировал своих соседей обливанием ледяной водой два раза в день в любое время года: утром и вечером.
Его добросовестность и обстоятельность во всём подкупали. Люди к Степану шли.
К этому времени Степан стал серьёзно задумываться о семье. Нет, ему не хотелось жениться, но он постоянно мечтал о своём ребёнке. В мечтаниях ему непременно хотелось девочку, любимую дочку, которой он бы непременно сам заплетал косички.
Невероятно ограниченное количество свободного времени и добровольное заключение делали его мечту утопической и почти невыполнимой. Но вечерами, прогуливаясь среди праздной толпы ночного Арбата, он невольно всматривался в фигуры и лица проходящих мимо потенциальных матерей его будущей, ещё не рождённой и даже ещё не зачатой, но уже трепетно любимой им дочки.
Постепенно Степан осознал, что может большее, чем просто массаж. Он понял, что его тело, которое он постоянно отшлифовывал, очень притягательно для многих — как мужчин, которых Степан недолюбливал, так и женщин, которые во время его сеансов возбуждались не на шутку.
И он рискнул.
Будучи человеком откровенным, он просто предложил одной из своих новых пациенток попробовать за дополнительную плату «новые элементы» его классического массажа.
Эффект превзошёл все, даже самые смелые его ожидания.
И очень скоро у него на сеансах появились исключительно те, кто искал скорее не совершенствование своего тела, а обыкновенные плотские утехи.
Откуда в этом двадцатишестилетнем парне оказалось столько сексуальности и как он мог так обворожить человека, что тот не просто получал удовольствие, но и желал приходить снова и снова, платя за сеанс до трёхсот долларов, — Степан и сам толком не понимал.
Наверное, это происходило оттого, что Степан своим чутким сердцем старался понять каждого.
Когда к нему приходил человек, он как бы начинал слушать его внутренний голос, всматриваться в его суть, подстраиваться под тайные струны его души, а изучив их, умело сыграть ту единственную мелодию, которую от него и ждали.
Так случилось и с Никой, которую Степан не только покорил, но и привязал к себе.
Так случилось и со многими другими, которых Степан искренне любил, и его полигамная натура была лишь от этого счастлива.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
САМОСОЖЖЕНИЕ
Полчаса назад стрелка циферблата уверенно и монотонно поползла вперёд, туда, где её ждали накопившаяся за день усталость и новые ожидания очередного витка времени — в сторону окончания следующей одиннадцатичасовой смены. Без окон и перспективы свежего ветерка — магазин модной мужской одежды прямо на выходе из метро. Мечта преуспевающих деловых людей, бесчисленных зевак, а также щипачей, мелких жуликов и разной прочей мелюзги, плавающей по просторам этого подземного мира, утопающей в его роскоши и желающей урвать хоть кусочек от изобилия всевозможных соблазнов — то есть банально украсть.
Зоя работала в одной из таких чёрных дыр, размещавшихся как раз под телом одного из информационных мегагигантов.
Она и сама не могла понять, отчего приходит сюда двадцать раз в месяц и проводит здесь двести двадцать часов, или тринадцать тысяч двести минут, или семьсот девяносто две тысячи безвозвратных, ускользающих в никуда секунд своего бездарно потерянного времени, которое она бы с удовольствием посвятила чему;то прочему — более нужному, значимому и востребованному, тому, ради чего можно было бы не досыпать и, уходя домой, снова стремиться на работу! Но жить ради этого?! Ради этой отверженной Богом застеклённой поверхности аквариума, где она играет роль золотой рыбки, которой постоянно не хватает воздуха и ощущения собственной значимости оттого, что каждый норовит ткнуть в океанскую гостью хамским пальцем своего животного невежества! Ужас и ещё раз ужас!
Ей оставалось только одно — ждать. Ждать, когда появится вновь он, в своей немыслимой крокодиловой шляпе с большими полями, украшенной двенадцатью кривыми зубами аллигатора.
Он выбивался из общего потока этой мелькающей массы, этих снующих тел, душа которых была безвозвратно потеряна в каком;то из бутиков на очередной сезонной распродаже, — случайно снята при примерке с каким;нибудь модным пиджаком, да так и осталась в нём: ненужная, никчёмная, постоянно мешающаяся под ногами и мешающая жить, не думая о чём;то более важном, нежели тёмно;коричневый цвет этого сезона.
Он был иной. Он светился неким светом и своей философской отрешённостью от суеты этого мира страстей и безудержных амбиций. Человек, светившийся изнутри. Она с ним заговаривала — да и то по его инициативе — всего лишь три раза, но как!
Ему понравился продаваемый у них в отделе кожаный портфель цвета перезревшего апельсина. Дорогая вещь; она явно была ему не по карману, но он приходил и трогал её, гладил по коже, попутно разговаривая с Зоей о разных пустяках.
Ради этих минут она была готова выстаивать эти кровожадные часы, которые буквально съедали её. А недавно, примерно вычислив время его прихода, Зоя начала убирать заветный портфель в дальний угол, чтобы, не дай бог, кто;нибудь его не купил, лишив её единственного земного утешения — созерцания нормального и такого славного человека!
Как;то она замешкалась, закрутилась и забыла выдвинуть портфель на видное место. Его глаза смотрели с неподдельной печалью, и в них просматривалась детская обида от потери того, ради чего он спустился сюда. Но зато как эти же глаза вспыхнули радостью и благодарностью, когда Зоины руки достали заветную мечту и протянули ему!
В этот день они познакомились, и Зоя узнала, что обладателя сногсшибательной шляпы зовут Степан.
Впервые за столько лет после неудачного замужества Зоя была в одном шаге от нового, значимого для неё знакомства.
Весь последующий день своего выходного она только и делала, что думала о Степане. И чем больше она о нём думала, тем сильнее всплывали воспоминания её прошлой, иной жизни, где она была маленькой девочкой с взрослыми проблемами — той пацанкой, о которой обычно говорят: «скороспелка».
Сейчас стоял май, и она с новым приступом обострившейся былой боли, спустя столько лет и событий, вновь вспомнила о том, как шла и жадно хватала воздух на этой же мостовой девять лет назад…
Опустевший вечерний город, погрузившийся в полудрёму, добродушно взирал на то, как пятнадцатилетняя девочка спешила — так, как обычно спешат на первое в своей жизни свидание.
«Господи! — думала она. — Какая же я была глупая, что не догадалась договориться с Ромкой обо всём заранее!»
Даже не замечая этого, Зоя инстинктивно то и дело потирала сбитые в кровь локти, которые содрала, выбираясь через форточку.
Девушка знала, что неминуемо получит нагоняй, если не хуже, но, повинуясь неведомому до этого чувству, она лишь ускоряла шаг, всё дальше и дальше уходя от родительского дома.
В карманах её джинсовой куртки лежала единственная рублёвая купюра, которую она берегла как зеницу ока. Занять ей было не у кого, и Зоя мужественно взялась преодолеть девять кварталов пешком.
Карманные деньги для Зои всегда были большой редкостью, тем более тогда, когда она по возрасту вынуждена была находиться на иждивении у родителей.
Деньги! Эти проклятые деньги!
Хотя в то время деньги, на самом деле, были для Зои далеко не главное. Главное было иное!
В свои пятнадцать она уже тогда всем своим трепетным и ещё не успевшим опериться сердцем, всеми фибрами души (страшно подумать) ненавидела, сколько себя помнила, свою мать!
Ненавидела за то, что та устраивала за ней тотальный контроль, за то, что бесцеремонно копалась в её вещах.
Но нет, сначала мама её просто раздражала, пока не наступил он — первый в её жизни критический день, когда Зоя явилась в школу в белых джинсах! Боже мой, как же она тогда испугалась! А потом (в женском туалете!) на все её пронизанные наивностью вопросы откровенно, с ехидной усмешкой отвечала продвинутая одноклассница.
Зоя, наверно, уже никогда не забудет, как после этого позора она возненавидела весь белый свет, во главе которого стояла её мать.
Но на этом Зоины беды и страдания не закончились!
Тем же летом в трудовом лагере над её волосатостью подшучивали девчата из старшего отряда, и она в письмах, которые так и повисли в воздухе, слёзно просила мамочку передать хоть через кого;нибудь обыкновенный станок и всё, что полагается в её возрасте!
Да, так уж получилось, что между матерью и дочкой выросла непреодолимая стена непонимания, преодолеть которую мог только отец.
Но своего отца Зоя возненавидела больше матери.
Это был очень крупный человек из подмосковной деревни, с природным умом и тяжёлым нравом, не принимавший абсолютно никакого участия в воспитании дочери.
Безумно ревновавший свою жену, он в десять лет сделал из некогда изящной и привлекательной девушки преждевременно состарившуюся и располневшую женщину с ужасным сварливым характером и неуклонно развивавшейся скупостью.
И вот, как только результаты его ревности дали такие неожиданные всходы, он, сославшись на невозможность проживания в городе, практически перебрался в свой старый загородный дом, где в свободные от ночных смен дни предавался пьянству и чтению Карамзина.
Но Зоина мама не оставила своего здоровяка в покое и стала приезжать к мужу как минимум два раза в неделю.
Как правило, после её утомительной работы уборщицей в НИИ она добиралась до места пригородной электричкой — взвинченная, раздражённая, — готовила еду, старалась вырвать уцелевшую зарплату мужа и вскоре и сама не удержалась от искушения зелёного змея.
Зоя же, всё более замыкаясь в себе, к этому времени хорошо усвоила лишь одно: со всеми своими далеко не детскими проблемами она должна научиться справляться сама, потому что своему отцу она была давно уже не нужна, так же, впрочем, как и своей матери.
Как бы там ни было, но отец сбежал в деревню, и Зоина мать как;то сразу стала более требовательной и жёсткой.
Для Зои это выливалось в бесконечные проверки и тотальный контроль всего, что принято называть личной жизнью.
Но чем туже закручивались гайки, тем соблазн Зои уйти от этого невероятного давления был несказанно велик! И пятнадцатилетняя девочка, умная и сообразительная, быстро нашла удивительный выход.
Она познакомилась с соседским юношей, живущим в квартире над ними. Это была её сладкая месть матери! Зоя сама забиралась к нему по пожарному люку через балкон.
Сначала всё было вполне невинно, но постепенно природа взяла своё, и вчерашние дети всецело отдались запретному плоду. Девушка упивалась своей победой! Ощущение запретного плода лишь подхлёстывало её снова и снова подниматься к Ромке в то время, когда её мать думала, что Зоя сидит под надёжным замком и учит уроки.
Неожиданно ночное небо осветилось разрезавшей его пополам яркой зигзагообразной молнией, раздался гром, и стал накрапывать первый майский дождь, который в считанные минуты разросся в настоящий ливень.
Так девушка и вошла в ворота храма, вымокшая до нитки, больше походившая не на православную верующую, а на хлюпающего гадкого утёнка.
И только тут она осознала, что забыла дома платок. Искать же Ромку, даже если он и был тут, оказалось бесполезно. Массы верующих напряжённо толпились на подворье и внутри церкви. В самом же храме уже начиналась праздничная служба. Делать было нечего, и Зоя, перекрестившись, вошла в храм.
Отстояв длинную очередь под неодобрительные шушуканья и замечания старушек, Зоя наконец протянула влажную и смятую рублёвую купюру послушнице.
Бесценной наградой за изнурительный марафон казалась в Зоиных руках православная свечка.
Прошли уже больше девяти лет, но она помнила до сих пор, как впервые увидела Её — эту православную икону, репродукцию которой она как;то вырезала из журнала и втайне хранила у себя в школьном портфеле.
Иногда, в минуты наивысшего отчаяния и досады, Зоя творила придуманную ей же самой молитву:
«Пресвятая Богородица! Отчего же не ты — моя мать? Ты бы меня всю поняла и восприняла бы такой, какая я есть, — не лучше и не хуже. Господи! Вразуми мою мать, что я не её собственность, которой она может распоряжаться по своей воле и каждой своей прихоти! Я твоя, Господи, и больше ничья!»
Зоя подошла и осторожно поставила горящую свечку среди множества других зажжённых язычков пламени. Нужно было возвращаться домой. Но Зое сделалось настолько невыносимо одиноко, что она просто закрыла глаза и заплакала.
Неожиданно для самой себя она услышала голос. Этот голос проснулся в самой глубине её, в самом её сокровенном. Она его чувствовала, и этот голос разрастался с каждым мгновением, с каждой секундой.
И вот её хрупкое тело уже не могло вместить в себя ту лавину чувств, которая готова была вырваться из её сердца нескончаемым потоком безграничного, не ощущаемого никем в мире, кроме неё, Зои, надрыва.
Девушка подняла глаза на икону и сквозь затуманенный слезами взгляд увидела, как Божия Матерь плачет вместе с ней.
Глаза Божества источали слёзы; взгляд женщины с иконы пронизал девушку до самой глубины её потаённого. Зоя вскрикнула, у неё поплыло перед глазами, и она упала в обморок.
Её вынесли на руках на свежий воздух. Толпа верующих обступила её.
Зоя открыла глаза и увидела на фоне фиолетового, с жёлтыми маячками звёзд неба, за остроносыми золотыми куполами белоснежного храма — кровожадную ярко;жёлтую луну.
Эта верная спутница ночи смотрела на Зою невозмутимо и спокойно.
Девушка попыталась встать, и это ей удалось. Слегка покачиваясь, она отправилась в сторону своего дома. Зоя физически ощущала на себе Божию благодать.
Именно тогда она впервые по;иному начала вслушиваться в себя.
Тогда она ещё не знала, что под её юным сердцем уже билось сердце её дитя, но она чувствовала, знала, что там, внутри храма, плачет икона и что Божия Матерь плачет именно по ней.
Зоя села на лавочку. В её голове смешалось всё: настоящее, прошедшее, будущее.
Зоя закрыла глаза, и у неё потекли слёзы:
«Господи! Прости мне всё то, что я должна была пройти, решившись убить своё дитя! Господи! Дай мне силы и мужество суметь родить ребёнка и не поддаться на искушение убить и его, это маленькое сердечко.
Господи! Прости мне грехи мои тяжкие! Ибо рождённый в грехе от греха и погибнет! Ибо мир оскверняем руками детей Твоих! Господи, вразуми меня, грешную, до самой глубины искупления, ибо нет большего судьи, чем мы сами, созданные по образу и подобию Твоему, до самой нашей никчёмной клеточки, до самой нашей глубины самосожжения!»
Зоя плакала, как тогда, пятнадцатилетней девочкой, и опять в её голове роились мысли, и звучала эта молитва, которую она чувствовала, но не могла передать словами.
Тогда не прошло и месяца, как её принудили вырвать плод из её плоти!
Зоя долго после этого приходила в себя. Ей было очень больно — нет, не телу, а именно душе, которой была нанесена незаживающая рана, кровоточащая и сейчас.
Смогла ли она тогда сохранить ребёнка? Наверное, смогла бы.
После этого Зоя, потеряв всякий интерес к учёбе и с трудом закончив десятилетку, устроилась работать в парфюмерный магазин. Это была жизненная капитуляция.
Маленькая смерть маленькой мамы родила большую затяжную деградацию души, которая растянулась на годы.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
СБЛИЖЕНИЕ НИКИ
Степан никак не мог забыть тот первый её приезд. Регулярные встречи с этой непохожей ни на кого женщиной оставляли на нём глубокий отпечаток. И он, не желая этого, кажется, влюбился.
Его напряжение в момент их близости нарастало настолько, что Степан начинал слышать пульсацию своего сердца.
Кто она? Та, кто ворвалась в его жизнь по собственной прихоти?
Ника, манипулирующая людьми, ощущающая власть и наслаждающаяся этим, находясь рядом с ним, становилась другой.
О! Если бы он мог быть писателем, как бы он описал это отягощающее его сердце состояние, когда он не мог ни о чём думать, лишь только о ней — той, кто желал его искренне и проделывал с ним такие кульбиты, что становилось страшно.
И было неясно, кто кому за это всё должен был платить. И вообще, деньги для них стали не средством удовлетворения — они стали большим: прикрытием, удачной ширмой двух любовников, которые боялись сами себе признаться в этом.
Сколько дум, сколько всевозможных комбинаций между их встречами прокручивал воспалённый ум Степана!
Но наступал час встречи, и он забывал и о том, что, может быть, она никогда не приедет больше, что она каждый раз оставляет на столике пятьсот долларов и что он сам, пожелав этого, возвёл между ними стену, которая по большому счёту и определяла уровень их отношений.
Но это было далеко не так. Так думал сам Степан, хотя истина, как известно, находится в самом дальнем уголке наших представлений о ней. Так вышло и в представлениях Степана о Нике.
Как;то вечером, после того как сеанс был окончен и на столе оставлены пятьсот долларов, Ника, посмотрев на Степана очень внимательно, вдруг предложила:
— Кажется, кто;то хотел пригласить меня в Третьяковку. Или у тебя на сегодня ещё какие;то планы?
У Степана действительно были какие;то планы на этот вечер, но он моментально обо всём забыл и, как бык, влекомый красной тряпкой, моментально переполненный чувствами, жадно обнял Нику и поцеловал её в пухлые и такие желанные ему губы!
В этот день в новом здании Третьяковской галереи шла выставка Шагала.
Степан поймал себя на том, что он никогда не видел Нику так долго одетой. В одежде она была так же эффектна, как и без неё, но Нике так шёл костюм! По сути, это была её вторая кожа.
На высоких каблуках Ника оказалась почти на две головы выше Степана. Он так хотел её обнять, но сдержался.
Степан знал, что она замужем и что компрометировать её не к чему.
Они всматривались в наивные картины, сработанные будто рукой ребёнка, любовались выглядывающими из дымки ангелами, апостолами, парикмахерами, влюблёнными — и всё это непостижимым образом напоминало им их взаимоотношения.
Особенно Степана впечатлила картина «Полёт над городом», где двое влюблённых, обняв друг друга, просто парили над крышами домов. Смотреть на это было хорошо. Отчего;то сжималось сердце, а в голове вставали совсем иные образы.
— Смотри, — сказал Степан, обращая внимание Ники на макет расписанной Шагалом люстры из Гранд;Опера, — если смотреть на каждый из фрагментов в отдельности, кажется, что это сплошная бессмыслица, а если отойти немного подальше и увидеть всё целиком, то непостижимым образом открывается замысел автора — то, как он вообще представляет себе театр, его таинство. Художник силён своим самовыражением: так можно часами говорить о смысле театра, а можно просто прийти сюда и увидеть эту люстру — и все слова отпадут сами собой.
— Да, Степан, — и Ника круто развернулась на своих десятисантиметровых шпильках, — можно очень долго и нудно говорить, а можно просто делать своё дело — то, как это делаешь ты, — и все слова отпадут сами собой… Извини, мне звонят… — и Ника отошла в сторону.
С этого момента экскурсия была смазана. После этого было ещё звонков пять, и закончилось всё тем, что Нику вызвали на незапланированные переговоры.
Но начало было положено, и Степан понял одно: в жизни этой деловой женщины он, Степан, обыкновенный массажист, занимает совсем необыкновенное место.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ВСТРЕЧА С МУЖЕМ НИКИ

На дворе ещё стоял август, но уже пахло осенью. Начинающие желтеть листочки наводили особенную, безотчётную печаль.

Пройдя два квартала, Степан наконец;то вошёл в старый обшарпанный арбатский двор. Он как будто жил своей внутренней жизнью. Развешанные на верёвках простыни раздувались парусами и уводили мечту куда;то туда, где несказанно хорошо и недосягаемо. В песочнице играла стайка карапузов, а на лавочках восседали местные лубочные старушки, нарядные и аккуратно причёсанные, — они зорко наблюдали за происходящим.

Степан вынужденно обогнул припаркованный ни к месту гигантский джип, чтобы как можно скорее проскользнуть в подъезд. Он уже открыл входную дверь, и на него уже пахнуло спёртым букетом запахов свежевыкрашенной масляной краски вперемешку с где;то прорвавшейся канализацией, как его окликнули:

— Степан?


Степан обернулся. Из джипа не спеша вылезал двухметровый детина в малиновом пиджаке. Степан не стушевался, а, напротив, развернулся и пошёл, что называется, судьбе навстречу.

— Да. А вы, очевидно, Тимур?


Степан протянул руку. Его кисть утонула в блинной лапище.

— Спасибо, что понял, кто я.

— Позвольте предположить, что вы муж Ники.


— Да, я её муж и очень хотел бы с тобой переговорить, пока вы оба дров не наломали.


— Хорошо. Если хотите, то можно ко мне.


— Да нет, обойдёмся, — с удивлением озираясь, сказал Тимур. — Я и не думал, что на Старом Арбате такая красота: дворцы, цветы.


— Да, здесь красиво. Вон там, за углом, в переулке даже сохранился старинный особняк с приусадебным участком. Представляете, и это в центре Москвы, до Кремля каких;то…


— Я смотрю, хорошо устроился! — перебил Тимур.


— Почему?


— Сколько она тебе платит, или у вас всё по любви?!


— А как вам будет легче?


— Даже не знаю… Наверно, за деньги поспокойнее будет.

— Но тебе этого мало же, да? — Яростные глаза смотрели сверху вниз в спокойные и как будто отрешённые глаза любовника.


— Зачем вы приехали? — вдруг резко спросил Степан.


— Понять! Что она в тебе, в замухрышке таком, нашла?!

— Просто я её люблю…


— Ага, на все свои двадцать два сантиметра, — злобно процедил Тимур. — Ну что ж, это на Нику похоже, а только жаль мне отчего;то тебя, Стёпа!

— Нет.
— Небось, ещё и не пьёшь? Смешной ты! А знаешь что, Степан? Я ведь приходил тебе морду бить.
— Я знаю.
— Сначала даже подумывал заказать тебя.
— Я и это предполагал.
— Только потом решил: уж пусть лучше будешь ты. По крайней мере, ты мужик серьёзный, по бабам не шляешься. И знаешь что? Мне тебя отчего;то по;человечески жаль. Я;то её имею по три раза в неделю, а ты — от случая к случаю. Бывает, наверное, и месяц воздержания, или я не прав?
— Ты же сам знаешь, как она работает…
— Моё счастье, что она вцепилась в эту фирму зубами. И ещё я знаю наверняка: ей по жизни нравятся такие мужики, как я, а ты у неё так, забавы ради.
Вместо ответа на незваного гостя смотрели глаза зверя, загнанного в угол.
— Сколько тебе?
— А сколько дадите?
— Сколько дам, ты не унесёшь. Если честно, то я бы тебе больше двадцати не дал. Как говорится, маленькая собачка до старости щенок…
Тимур залез в карман пиджака, вытащил оттуда сигареты «Житан» и золотую, инкрустированную бриллиантами зажигалку и закурил, пуская дым прямо в лицо Степану:
— И знаешь, что ещё? Мужику ни к чему ломаться, как девочка, — сколько дашь, да сколько не дашь… Мужик должен деньги зарабатывать, причём мозгами, а не массажами чужих задниц. Всё. Руки жать не буду. И знай: если она от тебя что;то подцепит — убью! Она мне ещё должна наследника родить. Так что держи её в форме и помни: это я тебе разрешил! За мной всегда будет последнее слово. Вы у меня оба — голубки под колпаком…
Тимур резко встал и, всё ещё придерживая разбитую челюсть, спокойно и неторопливо направился к джипу.
---
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ. МОНОЛОГ ЗОИ
1.
Маленькие уютные ресторанчики, тесно соседствующие друг подле друга, немного смущали своим многообразием, и возникало какое;то нерешительное желание: зайти или не зайти?
«Так, имея многое, всегда ищешь лучшее!»
Но мест нигде не было, и Зоя со Степаном почти дошли до конца Третьяковского переулка, пока не увидели привлекательное название «Тореро» с обнадеживающей вывеской «МЕСТА ЕСТЬ».
На них сразу же пахнуло ароматом только что приготовленных свежеиспечённых булочек.
Около стойки бара, выхваченной из полутьмы изобилием подсвеченных и красиво расставленных бутылок, никого не было.
Джазовая, не давящая музыка располагала к интимности.
Степан огляделся. Из двенадцати столиков три оказались свободны. Зоя со Степаном выбрали тот из них, что находился в отдалённом углу.
Зоя сняла кожаный плащ. Вещи можно было повесить тут же, на стоящей за их столиком рогатой вешалке. У Степана появился шанс ещё раз полюбоваться её фигурой. Посмотреть действительно было на что.
Очень тонкое шерстяное платье с глубоким вырезом выгодно облегало очертания бюстгальтера, который с трудом удерживал массивные, стесняющие их хозяйку груди с почти осязаемыми сосками.
Зоя повернулась спиной, и Степан продолжил оценивать её талию — шахматной пешки, плавно переходящую в большую округлую попу. Разглядеть же остальное помешал стол, но Степан и так помнил длинные Зоины ноги, упакованные в кожу малиновых сапожек со стальной опасной шпилькой острого каблучка.
Степан, сняв рыжую с подпалом куртку из выпуклой ромбами шкуры аллигатора, остался в чёрной кожаной жилетке и в своей талисманной крокодиловой шляпе с широкими массивными краями. Зоя впервые увидела его татуировку.
Это оказалась самая необычная из всех когда;либо увиденных ею татуировок, которая, очевидно, давно уже срослась с его поджарым телом.
На плече был выколот Пегас — крылатый конь, крылья которого уходили глубоко за спину. Весь рисунок был выполнен в коричнево;чёрных полутонах с небольшой добавкой белого.
Степан, внимательно глядя на сидевшую перед ним красотку из;под тени полей своей экзотичной шляпы, откинулся на спинку стула и незаметно вытер повлажневшие руки о грубые кожаные штаны. Затем, так же незаметно, нога об ногу, стащил с себя тесные казаки и внимательно стал изучать её милый ротик. Тот начал говорить — и говорил о чём;то очень важном. Но то ли звучащая ресторанная музыка, то ли зажжённая официантом мерцающая свечка мешали Степану сосредоточиться.
2
Так что же всё;таки говорила Зоя? Отчего Степан так легкомысленно пропустил мимо ушей и не придал никакого значения тому, что пыталась донести до него эта заурядная женщина?
Отчего умудрённый опытом мужчина так сиюминутно и легкомысленно распорядился своей жизнью и сам ринулся в супружеские сети той, кого он знал всего лишь три недели?
Иногда мы совершаем такие поступки, что, жалея о них всю последующую жизнь, никак не можем понять, в чём причина того, что мы сотворили.
Быть может, временное помутнение рассудка?
Я думаю, что причина тут кроется в ином — в том, что человек запрограммирован совершать подобное, как будто сама судьба вынуждает его это делать.
Для объяснения же того, отчего так поступил Степан, позвольте мне сделать небольшое отступление и рассказать вам одну поучительную историю о своей давней и некогда близкой подруге. Она, несмотря на прагматичный ум довольно неглупой женщины, умудрилась выйти замуж четыре раза — и всё за людей не только совершенно неподходящих для неё, но и вредных для самого её существования!
Более того, являясь яркой натурой, классической женщиной с глянцевой обложки, эта моя знакомая с самого поступления в консерваторию лишь позволяла любоваться собой, никого даже не подпуская к себе.
И вот настал момент, когда тот, кто ей действительно нравился и кого она, может быть, уже и полюбила, устав от её холодности и неопределённости, взял да и женился на её институтской подруге.
Тогда моя знакомая не нашла ничего лучшего, как в отместку выскочить замуж за случайного человека — того, кто также ухаживал за ней, но был ей абсолютно безразличен.
Далее, в течение пяти лет, она мучила и себя, и этого своего бедного мужа. В результате сердце его не выдержало, и он умер.
В этот самый момент я и познакомился с ней. Работая учительницей музыки, моя знакомая опять обросла шлейфом поклонников, среди которых был и ваш покорный слуга.
Были среди них и те, кто хотел жениться на ней, даже несмотря на пятилетнюю дочь от первого брака и её крайнюю бедность.
Но жизнь так и не научила её ничему: она в душе осталась прежней студенткой консерватории, мечтающей выйти замуж за иллюзорного принца — за образ, выдуманный ею и даже точно не сформулированный.
Но вот в какой;то момент у неё произошёл очередной душевный срыв, и она, находясь в этом магическом и роковом для неё оцепенении, вышла замуж за человека, чуждого ей не только по духу, но и по образу мыслей.
Второй её муж оказался военным — эдаким бравым служакой. Про таких ещё говорят: «Два метра роста и два грамма ума!»
Поначалу всё шло вроде неплохо. Но лишь сексуальное наслаждение друг другом иссякло и военный ею насытился, с этого момента пошли бесконечные скандалы, порой даже переходившие в драки.
Их брак закончился очень скоро — долгим судом и разделом имущества, из;за которого моя приятельница оказалась со своей несовершеннолетней дочкой где;то на окраине города. После этого, второго по счёту неудавшегося супружества, было ещё два брака — таких же неудачных и неоправданно глупых, о которых мне даже неудобно рассказывать. Скажу лишь, что в третий раз она вышла замуж за таксиста — эдакого «водилу с беременным животом». С ним она умудрилась прожить более двух лет.
Последнее на сегодняшний день супружество у неё случилось с сантехником из местного ЖЭКа, но и оно, кажется, близится к печальному финалу.
И что же? Когда я в очередной раз участливо выслушал все её излияния о судьбе такой витиеватой и высказал свои соболезнования по поводу того, как ей не везло в жизни и что она такая несчастная, — как же возмутилась эта моя знакомая! Как она вспыхнула вся! И стала доказывать мне, а, скорее всего, самой же себе, что всё это не так, что она жила интересной жизнью и что столько прекрасных мужчин ухаживало за ней, сколько другой и не снилось!
Не в этом ли кроется суть её несчастий? Не в той ли гордыне и самоуверенности, что именно она сама, по своей воле, желает распоряжаться как своей, так и чужой жизнью?
Что не идёт она за божественным светом любви, а исходит из каких;то своих запутанных мыслей и мыслишек, которые и разбередили жизнь её, и жизнь её ребёнка, разорвали по кусочкам — и не склеить теперь ничего, как бы она ни была уверена в обратном!
3.
Итак, Зоя не находила себе места.
Что же она ждала от этого экстравагантного парня в нелепой крокодиловой шляпе?
Начну с того, что с самого начала он её не впечатлил. Короче, не понравился как мужчина.
Да! Да! Да!
Но в его добрых глазах читалась такая неподдельная грусть и одиночество, что пройти мимо этого было бы невозможно!
А его голос? Его сильный, не по росту этого человека, голос! Он сразу же удивил её ум, но не покорил её сердце!
И этот ум, растревоженный столь удивительным объектом для наблюдений, начал хаотично работать, высчитывая всевозможные комбинации того, как можно использовать эту находку для перспективы её, Зоиного, счастья!
О! Как же ей хотелось, чтобы она могла полюбить его — этого явно отличного от иных людей человека!
И тут включалась в дело фантазия:
Вот если бы к этому сильному голосу добавить хотя бы сантиметров пятнадцать роста, которые Зое так не хватало после её первой любви… Любви, которую она до сих пор помнила и никак не могла простить того, что её первый муж… (Ха;ха — муж! Как это громко сказано — муж! А ведь этому безвольному мальчику было не более девятнадцати лет!) — бросил её, позволив себя убедить злопыханиями и оговорами собственной бабки и матери, воспринимавших его юную жену как корень зла для их любимого и такого безвольного отпрыска!
---
4.
Итак, Зоя всё никак не могла начать говорить.
Но как она подготовилась к этой встрече! Для сегодняшнего свидания она выбрала самое своё сногсшибательное платье — с таким глубоким вырезом, что от созерцания этого зрелища почти обнажённых и туго прижатых друг к другу пышных форм голова могла закружиться у любого!
О, сколько раз она уже проделывала это в минуты своей крайней тоски и отчаяния! Сколько раз свою пустоту она заполняла тем, что соблазняла этих самцов, разжигая их желание и не давая ничего взамен!
Боже мой! Как же она ненавидела всех этих трёхногих озабоченных будущих импотентов — тех, кто при слове «грудь» пускает слюни и срывается с места, как мышь на сыр в мышеловку!
О! Эти потомки пращура Адама, вы слышите меня?
Пользуясь случаем, хочу спросить вас лишь об одном: каково попадаться на одну и ту же удочку?!
Разумеется, я понимаю вас! Как же можно пройти мимо большого бюста и округлой попы? Это же так возбуждает!
Конечно же! Мужику стоит лишь увидеть пару неприкрытых булок, и он начинает напоминать мне одурманенную муху, пойманную в стеклянную банку…
И вот, в этой самой банке, ещё не понимая того, что уже окольцован, он, повинуясь инстинкту, рвётся в бой, дабы покорить все эти выставленные напоказ прелести и окончательно запутаться в расставленных именно для такого дурака, как он, амурных сетях — лишь для того, чтобы через день, месяц, год и даже через десяток лет (у кого как) протрезветь и ощутить себя полным идиотом оттого, что устремлял свой взгляд ниже головы, что смотрел лишь изредка на лицо и не видел самой сущности хищной самки, прибравшей к рукам этого бедолагу, желающего, как затравленный и исколотый матадором бык, даже в последнюю минуту своей жизни, перед решающим смертоносным ударом, накрывать тёлку, которую держат опытные и изощрённые в корриде помощники про запас — на заднем дворике за спиной у истерзанного, но всё ещё так и не покорившегося животного, в страданиях своих почти человека.
Чёрно;белая насмешница;судьба отложила в душе его свои яйца, и он ещё жив, но время его уже сочтено.

А пока что, он считает себя победителем. Средневековым тараном, взявшим с разбега неприятельскую крепость!

Ну что ж! Ликуйте!

Всё это мясо действительно ваше!

Вот только души в нём нет!

И заживёте вы с эдакой куклой Барби (глазки, ротик, ножки, сексуальный вырез и рискованный разрез), а любви;то, а душевности;то и нет!

И что дальше?

Развод?

Разрыв со своими детьми?

И самое страшное — поиск нового клона смухрившейся от времени спутницы, годов так эдак на десять, а то и двадцать помоложе, клона, у которой такая же ледышка вместо сердца, и вся она — духовная гниль в радужной и манящей оболочке!

«Коровушку по молоку, а девку по породе! Каков отец, какова мать, — любила говаривать подрастающему Степану бабушка, — а то она намажется, накрасится, а внутри такое дерьмо, аж не перешагнёшь!»

Но, увы, забыл все эти наставления Степан и смотрел похотливыми глазами на сидящую перед ним красивую женщину, и думалось ему лишь об одном — о том, что как хорошо было бы, если бы родила такая породистая баба ему действительно прекрасного ребёнка! Девочку! И он бы заплетал ей косички!

5.


Зоя очень любила секс. Можно сказать, что она была по жизни сексуально озабоченной девушкой.

Её прельщали и члены, и то, что сопровождало эти отвратительные штуки!

От мерзости, которая смешивалась с непреодолимым желанием, она порой входила в такой транс, что высшей мерой наслаждения для этой слишком рано созревшей девочки было желание вонзаться своими зубками и ощущать, как в её власти оказывался обладатель столь выдающегося органа, что она едва могла управиться со столь внушительными размерами.

Порою доходило до курьёзов. Зоя начинала ревновать свою драгоценность к хозяину, который, в свою очередь, недоумевал столь повышенным интересом к самой важной, но всё;таки его части тела.

Ночью, отбиваясь от надоедливых и наглых ручонок, он мог просто встать и уехать досыпать домой, так как до него это проделывал не один десяток зрелых и изощрённых в любовных играх мужчин.

Но это был не самый порочный недостаток любительницы острых ощущений.

Главный из них скрывался в другом — в том, как эта красивая и породистая девица могла взять от мужчины мгновения своего наивысшего блаженства.

Бедному Степану это лишь предстояло узнать, а пока он даже и не подозревал обо всех этих подводных камнях бурного течения горной реки под пока ещё сладостным для его уха именем Зоя.
6.
Зоя внимательно изучала Степана.
Он сидел напротив неё, и она чувствовала на себе этот взгляд охотника.
Нет, к её удивлению, он смотрел только в её глаза, но как! Раздевающе!
Скрыть что;либо от этого мужчины было невозможно: любую фальшь Степан бы почувствовал моментально.
Оставалось одно — не лгать. То есть говорить правду и только правду. Зоя определила это сразу, иначе она могла бы потерять его навсегда.
Так отчего же эта породистая и обращающая на себя внимание многих девушка всё;таки боялась потерять мужчину, мало привлекательного для неё и, более того, шокирующего своей импозантностью?
Каким;то шестым чувством, этой цепкой и выверенной поколениями женской интуицией, она, не получившая от родителей многого, поняла сразу, что лучшего отца для её будущего ребёнка она вряд ли найдёт и что Степан — это её шанс окружить своё дитя любовью и преданностью не только матери, но и отца — человека пусть и странного, но незаурядного, выделяющегося из толпы хотя бы тем, что он живёт какой;то иной, только ведомой ему, Степану, жизнью, полной таинственного и вместе с тем открытого для понимания, потому как он буквально хотел жить, и это желание не могло не передаваться окружающим его людям, хотя бы потому, что на таких вот Степанах земля держится.
Сейчас или никогда!
«Я расскажу ему всё! И будь что будет! В любом случае хотя бы облегчу себе сердце!»
Зоя собралась с духом и осмотрелась.
За соседний столик официант усаживал молоденькую парочку: очень худенькую девушку в сопровождении высокого и ладно сложенного парня лет на пять постарше её. «Но почему Степан не таков?» — мелькнуло у Зои, и она перевела взгляд на этого Данди в крокодиловых штанах, с пышной забористой шевелюрой и чуть помутневшими и расфокусированными от выпитого спиртного глазами.
«Да он, кажется, готов! Сейчас или никогда!» — повторила она как заклинание.
Зоя чувствовала в себе внутренний подъём и это ощущение того, что она начинает иметь власть над одним, но в данный момент самым значимым мужчиной в её жизни, — пьянило её более, чем выпитое спиртное.
Глаза от избытка чувств, гремучей смеси страха, искренности, природного лукавства и врождённой обаятельности вспыхнули, как маяк, притягивая к себе внимание самца, который смотрел в их самую глубину, в эту влажную, полную печали и недосказанности бездну, и не мог оторваться.
7.
Задача предстояла нелёгкая: с одной стороны, Зоя решилась на исповедь, с другой — как бы эти откровения не отрезвили голову её избранника.
И вот, так же, как паук искусно оплетает живую, всё понимающую, но уже парализованную его роковым укусом жертву перед тем, как насытиться ею, так и Зоя начала издалека, с каждым кругом своего откровения всё ближе и ближе подбираясь, оплетая и оккупируя сердце страждущего любви и взаимности неисправимого поэта среди практиков и практика среди поэтов.
Её голос был размерен и завораживающе притягателен, её сердце стучало в такт голосу и в резонанс сердцу Степана, а душа трепетала и, как бабочка, билась о хрустальный горящий сосуд внутреннего огня такой же одинокой и истерзанной души.
Они не могли не понять друг друга. Голос одиночества объединяет хотя бы своим состраданием, а на Руси сострадать — это уже любить.
Сострадательная любовь — это больше, чем любовь, но меньше, чем взаимность. Аксиома несчастных в супружестве пар и беспроигрышный рецепт их долголетия.
Зоя отодвинулась подальше от стола и положила ногу на ногу.

Её пальцы как будто сами собой сложились в замок, сжав чуть прикрытую подолом юбки;шотландки соблазнительную коленную чашечку.

Мысленно возвращаясь к этому разговору позже, Степан отчётливо будет помнить даже не то, что говорила приворожившая его своей красотой женщина, а то, как она это делала!

Спустя годы он будет помнить это придыхание, тот надрыв отчаяния и вместе с тем его, Степана, желание участвовать в судьбе этой ещё не знакомой, но уже такой желанной Зои!

Что всё это легкомысленное внимание сводилось лишь к одному ошибочному и роковому для Степана выводу: такой красавице можно всё, и что было у неё до меня — лишь прелюдия их счастливой семейной жизни, и что он, Степан, настолько силён, что сможет раздуть пламя их очага самостоятельно, ведь что для этого надо? Всего лишь волю и хорошую «дыхалку».

Это потом он поймёт, что семейный огонь вспыхивает не по собственной, а по воле божественной, что это великое таинство, которое либо приходит, либо нет. Конечно же, попытаться разжечь огонь можно, но он, как сухая солома, — вспыхнет и уйдёт в трубу несбыточных надежд и чаяний, оставив после себя лишь сажу и две души, которых лишь коснулось пламя, лизнуло жадным языком и ушло навсегда, и никто не воротит его! Никто! Никто не вернёт тот первый, безвозвратно потерянный миг, с которого всё это и началось!

Зоя откинулась на спинку стула, ещё раз взглянула в сторону о чём;то громко смеющейся и уже начавшей раздражать её своим присутствием парочки, и продолжила:

— …Я не знаю, для чего я нужна была своим родителям?

Порою мне кажется, что я родилась не по их воле, а скорее вопреки ей.

С самого раннего детства я не видела ничего более впечатляющего, чем ремень и той мерзости, что окружает детей, когда они вынуждены бояться пьяных физиономий своих близких.

Меня могли наказать за любую, самую незначительную провинность: это могло быть и испачканное липовыми почками демисезонное пальто, и принесённая из школы двойка за поведение.

Вот тебе один случай из моего семилетнего детства.

Февраль. Температура ниже тридцати градусов.

Я заигралась, забылась (с детьми это бывает) и описалась.

Зоя взглянула на Степана жалостливыми, полными влаги глазами, и в этот самый момент Степан почувствовал то, что перед ним уже сидит совсем иная женщина, как будто в ней что;то, как часовой механизм, повернулось, и то, что его ещё мгновение назад так возбуждало в ней, ушло на задний план, открыв лицо иной, совсем неведомой ему доселе Зои — вечного подростка, полностью сшитого белыми нитками из этих вот своих вечных комплексов и самых невероятных табу по любому поводу!

Разумеется, это ей не шло. Это её выставляло в ином, скорее в дурном свете, но именно это и очаровало и тронуло Степана, поразив и удивив настолько, что с этого момента похотливый наблюдатель превратился в опьянённого Зоиной правдой слушателя.

А между тем, отпив для храбрости добрый глоток красного вина, Зоя продолжила:

— И вот я понимаю, что наказание неминуемо, ощущаю, что всё внутри меня деревенеет, и боюсь идти домой!

Так и каталась весь вечер с горки, пока мои рейтузы полностью не превратились в ледяную корку…

— Ещё я помню, как мой отец меня тренировал на скорость чтения…

Поставит передо мной бобинный магнитофон (помнишь, ещё были такие неподъёмные гробы), включит микрофон и уйдёт на кухню, к своей бутылке, пока я, испуганная и затравленная, читаю на скорость незнакомый текст…

…Да что рассказывать! Много чего было!

От такой жизни я, Степа, забеременела в пятнадцать лет.

Сосед у меня отзывчивый попался. Жил этажом выше.

Меня закроют дома на весь день, а я — на балкон, да по пожарной лестнице к нему.

Дура была полная!

Когда узнала, что должна рожать, было уже поздно прерывать беременность, но моя будущая свекровь это организовала.
Я же в храм ходила! Уже было собралась с духом, но мне было всего лишь пятнадцать. Отец моего будущего ребёнка был против. Мои родители — против. Его родители — против. А я… Я просто сдалась! Да! Я просто сдалась! А что мне оставалось делать?..
До сих пор у меня стоит перед глазами то, как из моего чрева извлекают куски моего же собственного нерождённого дитя и складывают тут же подле меня!
После всего этого я чуть не сошла с ума. Я впала в такую беспросветную депрессию, что меня положили на три месяца в психиатрическую клинику с диагнозом «посттравматический психоз», хотя, по мне, так это не я, а весь мир сошёл с ума, раз позволил мне сотворить такое с собственным нерождённым дитя!
Как и зачем я вышла после этого замуж за этого слюнтяя, не понимаю. Но супружество я воспринимала как побег из этого духовного концлагеря моих родителей.
…Наша жизнь с Романом сразу не заладилась. Единственное, что нас объединяло с ним, — это был секс.
Как мужчина он меня возбуждал и возбуждает до сих пор, но как человек этот семнадцатилетний парень был полный нуль.
Ты даже не представляешь, каково это, когда человек приходит с работы, а поговорить не о чем! Когда, тупо смотря телевизор, он на тебя не обращает никакого внимания, а ты, как дура, ждёшь, что он скажет какое;нибудь ласковое слово.
И потом — эти бесконечные проверки его родных. Эти набеги Чингисхана! Тотальный контроль: что у меня в холодильнике, как я убираю нашу квартиру, причём квартиру, которую нам снимали мои родители!
Так что, с одной стороны, прессинг родственников мужа, с другой — холодильник, бутылка пива, телевизор — и всё…
Я помню, Стёпа, как он меня впервые ударил за какой;то пустяк и как я дала ему сдачу феном, который подвернулся мне под руку. Тогда;то он, как сумасшедший, и убежал домой к своей мамочке!
А я порыдала, выплакалась и сама же, как полная дура, пошла к нему домой, чтобы просить вернуться!
Ты даже и не подозреваешь, Степан, каково это — идти на квартиру к людям, которые не только три года тебя ненавидят, они считают тебя неполноценным человеком, какой;то пиявкой, присосавшейся к плоти их единственного ребёнка, двенадцатилетнего мальчика, который без мамы и бабушки не смог бы пошевелить и пальчиком!
Но надо было как;то жить, и все эти годы я жила. Он поступил на дневное отделение в строительный техникум, а я — на вечернее отделение в МАИ.
Уже к четвёртому году нашей такой совместной жизни отношения мои с мужем окончательно разладились, и вскоре, воспользовавшись благовидным предлогом начавшейся июльской жары, я перебралась за город, на дачу к своим. Номинально это означало развод, который и произошёл вскоре без лишней суеты и проволочки.
Я не плакала, я к этому была готова и испытывала скорее облегчение, нежели тяжесть после стольких глупых и впустую потраченных лет с мужчиной;мальчиком, умеющим лишь слушаться своих маму и бабушку.
Родители встретили меня без восторга, узнав о моём предстоящем будущем! Хуже того, отец воспринял это как посягательство на территориальные права своей берлоги и был явно раздосадован тем, что должен был заново привыкать ко мне и терпеть подле себя великовозрастную разведённую дочь, которая вернулась и уходить в ближайшее время явно не собиралась.
А каково было мне?
Но у каждого человека должен быть дом, и, несмотря ни на что, я находилась в привычной для себя обстановке, и хотя бы от этого мне становилось спокойнее.
Да! Конечно, созерцание затяжных пьянок — занятие малопривлекательное, но я не могла не общаться с мамой, которая к тому времени как;то вдруг осунулась, потеряла в лице и приобрела в весе и незаметно, но как;то само собой (что особенно ужасно) превратилась окончательно в кудахтающую деревенскую наседку.
По крайней мере, она у меня уже не вызывала того панического страха и отчаяния, и многое из того, через что она меня заставила пройти и от чего пыталась, но не смогла уберечь, теперь вызывало во мне смешанное чувство запоздалого уважения и жалости к этому человеку, отдавшему свои лучшие годы моему отцу, — человеку нелюдимому, своеобразному, самодуру, тому, кто за каких;то девятнадцать лет сумел превратить тонкую улыбчивую девушку в грузную и потерявшую всякий смысл жизни затравленную жену своего мужа.
9.
…Наша дача ничем особенным не выделялась бы из таких же многочисленных деревянных построек, если не одно обстоятельство. Добротный дубовый сруб был сработан ещё в начале прошлого века.
Ты, наверно, не поверишь, но когда;то, до ноября семнадцатого, нашей семье принадлежал весь этот многочисленный посёлок Скворцы. Да;да, представляешь, в моих жилах течёт пусть не голубая, но породистая кровь — мои предки были зажиточными купцами, имели кожевенную мануфактуру и многочисленных родственников, которые буквально наводнили собой ближайшую округу.
Род Тетериных — старинный, знатный род, уходящий своими корнями глубоко за Петровскую эпоху, — после октябрьских событий почти весь был истреблён, сгноен на сталинских поселениях и раздавлен изнутри собственными склоками и междоусобными отношениями, род, который почти был вырублен и вытравлен под корень.
В результате чего за семьдесят лет советской власти в собственности нашей некогда могущественной семьи остался лишь один дом, но и он оказался разделённым внутренней враждой на две половины.
Затянувшаяся ссора, которая постепенно переросла во вражду между моей ныне покойной бабушкой и её братом, разбросала нас, их детей, по две стороны несуразной баррикады.
Отчего это произошло? Судить не мне, но две половины одного некогда целого строения были не только раскрашены до середины в разные цвета (так, левая половина крыши была жёлтая, а правая — зелёная), но и внутри разделены также фанерным перекрытием строго по оговорённой границе, что было и крайне неудобно, и откровенно глупо.
Но, как бы там ни было, каждая из половин дома существовала полноценной и самостоятельной жизнью.
Почему я так долго рассказывала тебе злоключения моего рода? Потому что история, о которой я хочу тебе поведать, для меня началась с того, что владелец соседней части дома, мой дедушка, родной брат моей бабушки, умер.
Всю жизнь разводивший для продажи цветы: многочисленные нарциссы, тюльпаны, пионы, розы, гладиолусы — он так и ушёл в мир иной, склонившись над только что распустившимся бутоном.
Его гроб был украшен так пышно, что незнакомому человеку могло бы показаться, что он оказался на похоронах не простого крестьянина, а зажиточного и очень важного человека.
Со смертью старика у нас забрезжила хрупкая надежда на то, что дом наконец;то воссоединится.
Но наши надежды оказались тщетны.
Как бы то ни было, но после смерти деда спорная часть дома досталась людям случайным.
Отец был в бешенстве! В пьяном угаре он становился ещё угрюмее и зловеще говорил о том, что подожжёт этот дом и что род Тетериных остался только лишь на этой второй половине прадедовского сруба.
Новые соседи не заставили себя ждать.
Это оказалась очень даже приличная зрелая семейная пара, которая, как выяснилось почти сразу же, не купила, а всего лишь обменяла у дедовых наследников их половинку на свой дачный домик где;то в ближайшем Подмосковье.
Отчего так получилось и люди совершили такой неравноценный обмен — как они утверждали, очень даже приличного дома на хотя и благоустроенную всеми благами цивилизации (а именно светом, газом, телефоном), но всего лишь половину целого строения — до поры до времени оставалось загадкой.
Поначалу отец вообще не хотел знакомиться с новыми жильцами, но помог случай.
У нас в семье жила кошка, вернее кот, такой упитанный и самодурный Кузя.
Этот Кузьма был строптивого характера и почитал лишь одного отца.
Отцу это нравилось, и на всё происходящее вокруг хозяйского кота он смотрел сквозь пальцы.
Порванные шторы, утащённая со стола курица, даже потоптанная им отцовская меховая шапка — всё сходило этому кошаре с рук.
И вот в один далеко не прекрасный для этого хвостатого монстра момент он свалился в пограничный колодец, так как это котовое злосчастье как раз было выкопано в аккурат посередине разделительного забора, отделяющего нас от соседей.
Колодец был очень старым, очевидно, ровесником дома, с покатыми стенками брёвен, которые давно уже поросли отливающим синевой мхом.
Кот, очевидно, погнался за какой;то птичкой, поскользнулся, упал и начал тонуть, издавая душераздирающие вопли.
На шум прибежали все.
Отец безуспешно пытался почерпнуть бедолагу ведром (кот от ведра шарахался), мать — приманить кота к ведру привязанным за нитку куриным окороком (глупее придумать было нельзя)!
И вот, несмотря на все наши героические усилия по спасению кота, наш Кузя выдыхался, выбивался из сил, и мгновения его жизни, очевидно, были сочтены, как вдруг появился новый сосед.
Растолкав всех, он, как фокусник, бросил в колодец привязанную бельевой верёвкой мешковину, и на всеобщее удивление, впрочем, вскоре сменившееся ликованием, аккуратно вытащил бедолагу — этого усатого утопленника, который всеми когтями намертво вцепился в повисшую над ним ветошь.
Растроганный отец крепко обнял соседа и пригласил в дом.
С этого, собственно, и началась их дружба.

10
Михаил Михайлович оказался человеком общительным, незаурядного ума и всевозможных талантов, которые так и выпирали из него, как будто не могли уместиться в этом маленьком худеньком тельце довольно;таки уверенного, если не самоуверенного в себе сорокапятилетнего мужчины.
Не знаю уж, чем он приглянулся моему отцу — человеку себе на уме, отшельнику, любителю выпить в одиночку. Но с того самого момента вызволения Кузи из колодца они всё более и более сближались.
Жена Михаила Михайловича, очевидно, некогда красивая, а теперь угасающая, как догорающая свечка, женщина, Лариса, как;то очень странно относилась к своему мужу. Это заметили все, особенно в первые дни нашего знакомства.
Нелюдимая, она лишь изредка показывалась со своей половины лишь для того, чтобы позвать Михаила Михайловича на завтрак, обед или ужин. Почти всякий раз он отказывался, потому как отец мой, хотя и бедный, но человек хлебосольный: и сам не доест, но перед гостем пустит пыль в глаза.
Лариса же, неоднократно приглашаемая на дневные или вечерние посиделки, всякий раз отказывалась и лишь единожды согласилась. Тогда об этом пожалели все. Поначалу она просто молчала, несуразно отвечая на вопросы отца и матери, а потом вдруг, в ответ на какую;то невинную шутку, причём обращённую не в её адрес, вспыхнула, заплакала и убежала к себе. С тех пор её уже не трогали.
Так получилось, что отпуск отца, матери и семьи Фирсановых совпал.
Двадцать дней проживания на одной даче достаточно для того, чтобы узнать о человеке всё и очень мало, чтобы разобраться в его сущности.
Не знаю что, но было что;то во всём облике этого Михаила Михайловича крысиное.
Сам он был огненно;рыжий, с тонкими, коротко стрижеными волосами и небольшой залысиной, которая компенсировалась пышными, закрывающими полностью верхнюю губу, и такими же рыжими усами.
Его лицо было непомерно вытянуто и в профиль смотрелось комично, хотя держался Михаил Михайлович очень уверенно, цепко забираясь в самую глубь взгляда говорившего с ним своими чуть прищуренными и как будто выцветшими на солнце глазами.

— Наш Мих;Михыч, хоть и добрый человек, но выглядит как таракан, — иногда говаривала подвыпившая мама.
— Тише ты, старая дура! Услышит человек — обидится. Тебе;то какого рожна надо? В кои веки человек порядочный попался, а ты…
Так и жили.
Отец повеселел.
Вместе с Михаилом Михайловичем отец отремонтировал кое;где покосившийся забор, доделал и застеклил веранду; словом, стали они друг друга звать не иначе как Валя и Миша.
О работе Михаила Михайловича мы как;то не говорили особенно. Узнали лишь, что он работает в банке, — на том и успокоились.
Всё изменилось в тот момент, когда однажды бледная и возбуждённая Лариса появилась у нас на пороге чуть свет.
Я ещё спала, а отец и мать только;только встали.
Через три часа всё ещё ничего не понимающий отец расставлял длинный, как на свадьбу, стол, а мать и Лариса скупили почти все продукты и кое;какое спиртное в местном магазинчике. Всё это было разбавлено зеленью и ягодами с наших огородов.
Где;то к двенадцати дня через все Скворцы проследовала колонна из семи иномарок, заставившая многих просто выйти на улицу. Такого наш посёлок ещё не видел. То есть видел, конечно, но не такие крутые машины и не столько вместе. Пассажиры в них были не менее представительные.
Как я потом узнала от самого Михаила Михайловича, у них в банке произошёл переворот. И чтобы спасти положение, необходимо было собраться на конспиративной квартире, для чего наша дача подошла лучше всего.
На том историческом для нашей семьи внеочередном заседании совета учредителей Михаила Михайловича назначили новым председателем банка и предложили в двадцатидневный срок полностью поменять персонал.
Михаил Михайлович в синем с отливом костюме и в малиновом галстуке был совсем не похож на того домашнего и уже почти родного человека, который вытащил нашего кота.
Он суетился, рассаживал гостей, старался угодить каждому, отец же на всё это смотрел с угрюмой философией и под конец вообще ушёл к водителям поговорить «за жизнь».
Мама и Лариса исполняли роль официанток, нашлась работа и для меня.
Фирсанов, поинтересовавшись, умею ли я печатать, и получив утвердительный ответ, предложил мне конспектировать основные «узлы» совещания.
Поступок, конечно, авантюрный, но я согласилась.
Моя курсовая работа как раз вплотную была связана с ЭВМ, так что набрать текст на ноутбуке мне не составило особого труда.
С этого всё и началось.
Михаил Михайлович и раньше приглядывался ко мне, а после этого случая он просто подошёл к отцу и предложил ему для меня вакантную должность личного секретаря.
Мои с радостью согласились. Я была счастлива. Жизнь, кажется, налаживалась.
Своего мужа я потихоньку начинала забывать, а новые впечатления окончательно разорвали тяготеющие душу незримые узы, которые до сих пор исподволь влияли на всё, чем бы я ни занималась и чего бы я ни предпринимала.
Короче, я вышла на работу уже на следующий день.
Требования к молодой секретарше оказались драконовскими.
Мне полагалась определённая форма одежды, не допускающая ни коротких юбок, ни брюк, ни, тем более, джинсов.
Но это оказалось далеко не самым важным, как и то, что работать приходилось с девяти утра до восьми, а то и десяти вечера, пока «сам», как теперь я всё больше называла Михаила Михайловича, не закончит рабочий день.
Возвращаться домой, в московскую квартиру, куда я сразу же перебралась после поступления на работу, было и неудобно, и тяжело, и, как само собой разумеющееся, Фирсанов стал довозить меня до дома.
Но на выходные мы снова возвращались на дачу. Жарили шашлыки, балагурили; отец чем;то нудно и долго грузил своего нового друга, а тот начинал мне нравиться всё больше и больше. Даже его рыжие усы не казались мне уж такими противными.
И вот настал момент, когда как;то вечером, за мытьём посуды, Лариса, которая с того самого дня уже не чуралась нас, а, наоборот, всё ближе и ближе сходилась с моей матерью, дождавшись, когда мы с ней останемся наедине, завела сама разговор про супружескую измену и про то, каково ей с таким мужем.
Я не поверила своим ушам, но узнала, что они обменяли свой дачный домик и переехали сюда лишь из;за любовного романа, который Михаил Михайлович завёл с соседкой — женщиной одинокой и хлебосольной.
Роман зашёл настолько далеко, что речь там уже шла о разводе.
Об этой истории в то время только и судачили у них в посёлке, и Лариса поставила вопрос ребром: либо он уходит к другой, либо они переезжают.
Михаил выбрал переезд.
«Пока выбрал», — добавила она со слезами на глазах.
Я всё это слушала и не понимала, как дура, к чему она клонит, но, когда после всего вышесказанного Лариса многозначительно посмотрела на меня, я вся так и вспыхнула!
Зря она затеяла этот разговор.
Меня всю жизнь притягивал запретный плод! Ещё с детства, когда мои родители запрещали мне с кем;либо встречаться!
В тот же вечер я впервые как;то по;иному взглянула на Михаила Михайловича.
Я вдруг стала прикидывать: а что, если он начнёт ухаживать за мной? А что, если он женится на мне?
Жених он видный, наверно, точно богатый, правда, старше меня на двадцать лет, в отцы годится — ну и что?
Вот жила я четыре года с ровесником — и какой толк? Что из этого вышло хорошего?
Как бы то ни было, но с того самого вечера я и положила глаз на Фирсанова.
А он как будто почувствовал!
Нет;нет! На работе Михаил вёл себя со мной так же строго и требовательно, а вот после…
Я прекрасно помню эти многозначительные взгляды и недоговорённости, этот запах секса, который затмевал мои глаза, и наш первый поцелуй в его машине.
После всё, как раскрывшийся зонтик, распахнулось очень стремительно.
Секс! Секс! Секс!
Я стала оставаться у него дома!
Хотя как любовник он не оправдал моих чаяний.
Сорокапятилетний мужчина с вялым членом, который приходилось часами отсасывать! Это было нечто!
Но Михал Михалыч брал другим.
Во всём я чувствовала запах денег, а тот факт, что я пользовалась женатым мужчиной, лишь подпитывал мою страсть!
Ты даже, Степа, не представляешь, как это будоражит до оргазма, когда в выходной ты ходишь по даче невинной овечкой, зная и ощущая одно: этот окольцованный мужчина — только мой!!!
Мой — со всеми его стариковскими потрохами!
11.
Самое мерзкое началось для меня, когда закончился дачный сезон и с первыми заморозками Лариса — жена Михаила — перебралась в городскую квартиру.
Раза два мы пробовали встречаться у меня, но от этого вскоре пришлось отказаться из;за вездесущих бабушек и их длинных язычков.
К тому времени я уже была буквально одержима Михаилом.
Но что;то меня словно удерживало, какое;то дурное предчувствие, и оно меня не обмануло.
Представь себе, что ко мне в приёмную позвонила девушка и, назвавшись Натэллой, таким грудным, бархатным голосом попросила соединить её с Михаилом Михайловичем.
Я, как обычно, предварительно спросив, желает ли он говорить, переключила селектор, но что;то подтолкнуло меня — наверно, женская интуиция — и я сняла параллельную трубку.
То, что я услышала далее, ввергло меня в тихий шок.
Девушка сообщала, что она забеременела от Михаила (!), и что ей необходимы деньги на аборт!
И что же Фирсанов!
Он ей отказывает! Причём в вежливой форме и мягко так намекает, что это, может, и не его ребёнок!
Тогда девушка начинает угрожать тем, что расскажет обо всём его жене, на что Михаил Михайлович невозмутимо парирует, чтобы Натэлла помнила о своей семье и о том, в каком плачевном положении может оказаться её отец, если он, Фирсанов, сделает лишь один контрольный звонок кому надо!
Какая мразь!
И что же?
После этого разговора Михаил выходит как ни в чём не бывало, участливо просит заварить ему крепкий кофе и, кстати, так, между прочим, ещё о том, чтобы его больше никогда не соединяли с этим абонентом!
Разумеется, мне пришлось занести высветившийся номер в чёрный список, и, хотя меня всю трясло, но я взяла себя в руки и, улучив свободный момент, всё;таки перезвонила Натэлле во время обеденного перерыва.
Я без лишних церемоний представилась как любовница Михаила Михайловича и сказала, что слышала весь их разговор.
Натэлла оказалась девушкой хладнокровной, рассудительной, и мы договорились с ней встретиться в этот же день после работы на нейтральной территории — в районе метро «Дмитровская», в небольшом ресторанчике «Золотая Вобла», где Натэлла взялась заказать столик.
Остаток дня я провела в мучительном ожидании предстоящей встречи.
Фирсанову же, скорчив гримасу, я сказала, что мне нездоровится, и попросилась уйти пораньше.
Он поверил мне и отпустил, но с явным сожалением.
Так получилось, что я приехала на полчаса раньше намеченного времени и сразу же окунулась как бы в иное измерение, перенесясь на пятьдесят, а то и восемьдесят лет назад.
«Золотая Вобла» — это, наверно, то место, которое было специально создано для таких вот встреч.
В витрине перед входом в это заведение был выставлен старый, чудом сохранившийся раритет — одна из первых моделей американского телевизора с непомерно большим тумбочковым корпусом и маленьким линзообразным экраном;иллюминатором. Отчего;то казалось, что включи его, и ты непременно увидишь плавающих в его корпусе золотых рыбок.
Тут же, рядом с ретротелевизионным монстром, была выставлена коряга в виде расставленных мужских ног со свисающим между ними довольно;таки толстым, но небольшим сучком, очевидно олицетворяющим собой навсегда упавший половой член.
Какое отношение эта поделка могла иметь к теме а;ля «Золотая Вобла» без того, с чем я пришла сюда, было бы непонятно. Хотя, впрочем, если развить бурную фантазию, то можно предположить, что мужик, смотрящий эдакий телевизор и пьющий пиво с ржавой воблой — всё, что осталось от некогда живой рыбы, — мог иметь лишь такой вечно вялый и мерзкий член: «Где же ты, моя бурная молодость?»
Внутри, по стенам, вдоль пивных столов, на кнопки были приколоты старые пожелтевшие письма, листки с ятями из очевидно вырванных дореволюционных книг, алюминиевые помятые кастрюли и даже в углу — подвешенный за крюк деревянный стул со вздувшимся и треснувшим шпоновым сидением, витиеватый. И всему этому многообразию было одно;единственное название — «Хлам».
Названия в меню соответствовали: «Прощай, молодость», «Старый хрен», «Старики;разбойники» и всё остальное в таком духе.
Я заказала просто «Жигулёвское» пиво с той самой воблой и стала ждать.
Я и не заметила, как за переживаниями раскромсала и почти полностью обсосала солёную рыбку и выпила добрую половину кружки, когда около меня появилась, как выросла, высокая, крупная, сисястая и ляхастая девица с распущенными рыжими волосами и постоянно улыбающимся лицом.
На вид ей было не более двадцати трёх лет, и выше меня она казалась точно на целую голову.
Я невольно скользнула взглядом по животу. Признаков беременности пока ещё заметно не было.
Натэлла перехватила мой взгляд и сказала, как бросила, что это всего лишь второй месяц и что, если бы не её плачевное финансовое состояние, то она бы никогда не обратилась за помощью к тому, кто заделал ей этого ребёнка.
Я предложила Натэлле выпить, и она как;то сразу с готовностью согласилась, добавив к этому неплохую горячую закуску из цветной капусты и говядины «Три толстяка».
Я же, уже захмелев, дозаказала ещё две кружки пива и шашлык «Кавказская пленница».
История, которую я узнала за половину моей мизерной зарплаты, была банальна, если бы не одно обстоятельство: всё это происходило параллельно бурно развивающемуся нашему с Фирсановым роману.
Натэлла ещё не начала говорить, а мне сразу же вспомнились воскресные отлучки нашего соседа на какие;то очень важные переговоры, происходящие где;то в центре в неформальной обстановке.
Эти самые переговоры подчистую заканчивались глубоко за полночь.
Из;за всех этих перипетий с банком всё выглядело не подозрительно и, более того, оправданно. Хотя только сейчас, в этой забегаловке, до меня наконец;то начало доходить, что какая я была дура и как всё;таки была права Лариса, уберегая меня от этой «Золотой воблы» Михаила Михайловича!
Не буду утомлять тебя, Степан, долго тем, как всё;таки я оказалась обманутой любовницей, скажу лишь о том, что есть люди, которым всегда мало. Они, как животные, не могут насытиться всем, что плохо лежит, либо, по их мнению, должно принадлежать именно им и никому другому.
Наш Мих;Михыч оказался из людей этого сорта.
Натэлла до банковского переворота работала у нас в общем отделе операционисткой, была замечена рыжим Донжуаном и стала встречаться с ним исключительно с молчаливого благословения её отца, Игоря Петровича, который до сих пор числился у нас начальником кредитного отдела. (Очевидно, его не увольняли лишь из;за того, что он слишком много знает, или ещё потому, что были догадки на то, что рыльце этого Печковского было давно уже в пушку.)
Очевидно, Мих;Михыч что;то там нарыл, и отец Натэллы оказался под колпаком у Фирсанова.
Но повёл себя новоявленный председатель банка довольно;таки странно.
Вместо того чтобы затеять внутриведомственное расследование или откровенно переговорить с Печковским о делах, он, понимая, что достать концы будет нелегко, взял да и завёл служебный роман с дочерью нечистого на руку служащего — да так нахально, что очень скоро автомобильно;поцелуйчатые отношения переросли в нечто большее, и Фирсанов с Натэллой начали приезжать к ней домой, на квартиру, где она жила вместе с родителями.
Удивительно, но Печковский позволил и это, более того, всячески поощрял субботние визиты Фирсанова!
Каким же нужно быть продажным, чтобы так подставить, вернее, подложить свою дочь!
Но сочувствия, даже элементарной жалости после такого чересчур откровенного рассказа Натэллы у меня не возникло.
Я видела в ней лишь неудачливую конкурентку, продажную девку, которая своими сомнительными прелестями попыталась увести от меня моего мужчину.
Пообещав, что всё, о чём поделилась со мной эта девица, останется в тайне, я решила действовать и назавтра же поговорить об этом с Михаилом!
Но назавтра Михаил Михайлович на работу не вышел. По указанию правления банка он срочно, ещё ночью, вылетел на встречу с зарубежными кредиторами в Штаты.
Пришлось ждать почти неделю.
Он сам позвонил мне накануне вечером и попросил встретить.
Самолёт должен был прилететь в «Шереметьево;2» в одиннадцать вечера, но вылет был задержан, и, в конечном счёте, он приземлился лишь в два ночи.
За полчаса до этого срока я, к ужасу своему, среди толпы встречающих заметила Ларису, но быстро взяла себя в руки и сама подошла к ней.
В конечном счёте ничего страшного и странного в том, что заместитель встречает своего шефа, не было!
Те полчаса, проведённые с Ларисой, показались мне вечностью.
Я поняла, что она обо всём догадывается.
Держалась она со мной суетливо, по;домашнему, всё заглядывала в глаза и пыталась хоть что;то рассмотреть в них.
Я же пудрила ей мозги дачными сплетнями и всевозможными историями из моей прошлой жизни.
Михаил появился немного измождённым, но широко улыбающимся и в прекрасном расположении духа.
Наскоро поздоровавшись со мной, он заключил свою кошечку в объятия и проделал у меня на глазах затяжной, полный страсти поцелуй (!!!).
Я с трудом могла скрыть свою досаду и разочарование, Лариса же, напротив, находясь всё ещё в каком;то феерическом настроении, сама предложила мне переночевать у них дома, тем более что она приехала встречать мужа на авто.
Я даже и не подозревала, что у Ларисы есть машина, но, оказывается, она у неё была, и управляла она ей очень даже прилично.
Как я надеялась, что Михаил сядет со мной на заднее сиденье, возьмёт меня за руку или хотя бы я смогу ощутить прикосновение его плеча… Но он сел на переднее сиденье.
Всю дорогу он только и делал, что разговаривал с Ларисой, обратившись ко мне всего лишь один раз — да и то чтобы поинтересоваться, как там дела у нас в банке, — но, толком не дослушав, переключился на рассказ о Нью;Йорке и ньюйоркцах.
Положили меня в маленькую комнату на раскладное кресло.
Только когда я уже засыпала, я поняла, что мои переживания не закончились и что всё самое мерзкое и гадкое ещё впереди.
Оказалось, что моё ночное пристанище стоит стенка к стенке напротив спальни Фирсановых, откуда через некоторое время стали доноситься характерные стоны и причитания, продолжавшиеся до четырёх утра!
Боже мой! Как я не поседела тогда! Ладно не разговаривать со мной, но ещё при этом иметь… Да не просто иметь, а так, как будто это первое их любовное свидание!
Это уже слишком!
Сначала я пыталась прятать голову под подушку, но потом, поняв всю бесперспективность идеи закрыть уши, в каком;то истерическом припадке я встала, оделась и вышла на улицу.
Куда я шла и зачем? Не помню. Не знаю. Только очнулась я, когда уже рассвело, около набережной Москва;реки.
Я смотрела на новое, с кровавыми подтёками, только что поднявшееся солнце, на его отражение в казавшейся белой воде, и мне было так погано на душе и муторно, что одна мысль — разорвать всё разом — неожиданно закралась в мою измученную бессонницей и пережитым голову.
Наутро я так и не вышла на работу, а ещё через день я положила на стол заявление об уходе.
Михаил был в ярости. Он закрыл меня в своём кабинете и орал. Орал так, что я переставала что;либо понимать. Он тряс меня за плечи. Я сказала ему какую;то гадость. Вспомнила Натэллу. Выдала, что я встречалась с ней. Он хлестнул меня по щеке, подписал заявление и швырнул его мне в лицо!
Месяц я сидела дома в каком;то коматозном состоянии, пока моя школьная подруга не устроила меня в тот самый павильон по продаже кожи, где мы с тобой и познакомились.
14.
Зоя умолкла. Она смотрела на Степана, а тот как будто находился в полной прострации.
Знала бы Зоя, что из всего её нескончаемого откровения он сумел воспринять только разрозненные обрывки фраз, смысл которых терялся в его мозгу. Он смотрел на её отягощённое косметикой, напудренное лицо с её большими карими, ярко подведёнными еврейскими глазами, в которых всё время стояли слёзы, и это зрелище ему казалось красивым и завораживающим.
Знал бы Степан, что то, что он так легкомысленно пропустил мимо ушей, будет стоить ему восьмилетней каторги.
Да, поведала Зоя о многом.
Её речь текла без перерыва, с нотками детского сюсюканья, и каждый раз, когда она говорила что;то важное, она внимательно всматривалась в глаза Степана, как будто ища в них поддержку.
И Степан то удивлялся, то на автомате сочувственно кивал головой, но на самом деле его мысли были далеко от этой красивой и породистой женщины.
Он думал о том, что она вполне может родить ему непременно здоровую и умную девочку, которая возьмёт от своей матери это потрясающее тело, и что для девочки необходимо обязательно быть красивой, потому как страшные, но умные, как правило, не находят себе счастья, в отличие от сногсшибательных красоток, одну из которых он почти уже женил на себе…
Эти его радужные мысли, прерываемые лишь обязанностью изредка поддакивать и кивать, настолько вдохновляли его, настолько уносили туда, в отдалённое будущее, где он уже представлял себя отцом многочисленного семейства, что Степан, наконец;то дослушав Зою, ещё какое;то время глядя в её жалостные глаза, без предисловий взял да и выпалил:
— А знаешь, что? Выходи за меня замуж! Роди мне дочь, и я буду с таким удовольствием заплетать ей косички! А то, что ты мне сейчас рассказала, — такая фигня, что заострять на этом внимание себе же дороже выйдет! Да, всё это было с тобой, но уже прошло и, надеюсь, больше никогда не повторится! Так ты выйдешь за меня?
— Да! — ответила Зоя и разрыдалась по;настоящему.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЗАТОЧЕНИЕ В ЛАБИРИНТ
1.
На следующее утро Степан проснулся с чувством подавленности. Голова раскалывалась в затылке, и первое, что он сделал, так это выпил «Нурофен Плюс».
Овальная таблетка вошла поперёк в иссохшее горло, оставив след внутренней царапины и ощущения того, что кролик, которого он заглотил, слишком велик для того, чтобы желудок Степана переварил его без каких;либо проблем.
Но дело было сделано, и более того, на скоропалительное предложение сисястой красотке был дан такой же скоропалительный и, собственно, неожиданный для самого же Кораблёва ответ.
Женитьба?
Да. Для Степана это было делом уже решённым.
Так иногда мыслимое становится более реальным, чем сама та действительность, в которой и находится тот, кто и не замечает ничего вокруг, одержим лишь заветной целью, которая, кажется, так близка, что можно пожертвовать целым миром ради одного;единственного, а именно: лишь бы воплотить свои мечтания, и пусть тому ценой будут жертвы и разрушения уже устоявшегося и такого знакомого, а потому до тошноты приевшегося мира твоей повседневной действительности, и пускай даже действительность эта наполнена такими благами и радостями, что другому только и мечтать об этом, но только не тебе, алчущему чего;нибудь новенького, горяченького, может быть, и хуже нынешнего, но отличного от него.
Мотылёк, летящий на огонь из своей ночи в искусственный свет, обжигающий свои крылышки и падающий замертво, и тот оправдан, нежели тот, кто пренебрегает своим настоящим ради иллюзорного будущего, руководствуясь не своим человеческим сердцем, а холодным разумом самца.
Так что же?
Готов ли был Степан внутренне для этого серьёзного шага?
Он — мужчина, вечно одинокий странник, человек, который привык делать всё в одиночку?
Даже сам Степан толком не мог понять этого.
Он лишь инстинктивно нащупывал спасительную ниточку клубка, который должен был бы вывести из этого цейтнота его душевного кризиса, уцепиться за ту хрупкую соломинку надежды. И всё бы так, да только течение реки, несущее эту вот соломинку, дающую эту вот надежду, было выбрано не то и не так.
На момент рокового для себя решения этот двадцатисемилетний парень, верно, знал лишь одно: ему необходимо срочно, именно срочно, обзавестись семьёй, и что любовь придумана, высосана из пальца теми, кто «просто секс» решил стыдливо прикрывать ненавязчивой красивостью.
Степан же верил в иные чувства. Например, он верил в любовь матери к сыну, когда самые сокровенные мысли женщины обращены к человеку, которого она родила и готова защищать независимо от возраста и взаимоотношений, сложившихся между ними. Любовь на уровне инстинкта.
Степан отчётливо понимал, что с его отношением к этой жизни он вряд ли сумеет найти ту золотую середину, которая именуется в народе просто — «благость».
Разумеется, с одной стороны всё шло как по маслу, но с другой — какая;то червоточинка, малюсенькая трещинка, изначально закравшаяся в его душу, как заноза, невидимая, но ощущаемая, которая не даёт спокойно жить. Так и это постоянно растущее напряжение — что либо что;то не досказано, либо всё, что он затеял, — сущий блеф — отравляло ему жизнь и не давало покоя.
Но Степан старался гнать эти мысли, сводя всё к тому, что это типичное состояние страха перед чем;то новым и решительным в его холостяцкой жизни.
Но готов ли был Степан к тому, что нечто повлияет на его быт, распорядок дня и даже даст себе право вторгнуться в святая святых — его чувства?!
Боже мой! Понимал ли он тогда, что, заполняя вакуум вокруг себя, он ненароком пустил в свою душу чужое — то, что годами начнёт терзать его и, в конечном счёте, как инородная заноза, всё;таки будет вытеснено его же организмом, его целостной натурой, которая, разумеется, умеет, как любая русская душа, терпеть долго, годами. Но, как бы долго это ни продолжалось, обязательно наступает момент прозрения, когда душа эта наполняется лёгкостью свободы и, пусть и истерзанная, но преисполненная новыми надеждами и грандиозными планами, выходит душа эта из коридоров враждебного ей лабиринта, чтобы передохнуть, понежиться на весеннем солнышке и опять погрузиться в новые, ещё более опасные и авантюрные испытания своей человеческой сущности!
Но сейчас всё это было далеко неважно в нахлынувшем хаосе мыслей, которые захватили и погрузили Кораблёва в нескончаемое ощущение того, что он, желающий многого, просто раздираем предложенными обстоятельствами и вынужден выбирать не из того, что он пожелал, а лишь из того, что ему предложила судьба.
Так люди и обстоятельства, причаливающие к нам, как океанские лайнеры, просто не оставляют права выбора. И многие довольствуются тем, что им предлагается, и лишь единицы авантюристов садятся в хрупкую скорлупу двухвёсельной лодки и уходят в океан — туда, где курсируют океанские лайнеры и выбор так же многообразен, как и просторы морской глади, таящие в себе зримые и воображаемые опасности.
В порт судьбы Степана под радужным названием «Надежда» стал на якорь нефтевоз «Зоя» — рабочая лошадка, на которой Кораблев ещё не решился отправиться в своё семейное плаванье, потому что рядом всё ещё дразнила его чаянья во все паруса атлантическая яхта «Ника», на которую ему дозволялось приходить и ухаживать за ней так же, как это делают нанимаемые хозяевами матросы, — лишь для того, чтобы надраить хромированные перила и вылизать до блеска палубу.
Степан на мгновение закрыл глаза и увидел мерцание белых пузырьков, как будто ему за веки налили пенящуюся кока;колу.
Затылок всё ещё не унимался.
Мурлыканье и скрежет внешнего модема лишь обострило и без того скулящую боль.
Кораблев решил проверить электронную почту.
Среди спама и прочего ненужного мусора он сразу же выхватил письмо Ники.
Часто ли с вами бывает такое? Стоит на чём;нибудь зациклиться, как это самое что;нибудь да обязательно всплывёт, пугая своей предугаданностью и магией скорости материализации из вашего же эго.
С первых же фраз дыхание его участилось, и уши вспыхнули пульсирующим жжением.
Степан читал и испытывал волну за волной холода — волны, которые накатами проходили сквозь всего его, оставляя после себя дрожь и ощущение раскачивающихся качелей.
Наконец Степан выхватил основное — то, ради чего, очевидно, и было написано Никино послание:
«Я ещё вот о чём хотела поговорить: у меня такое ощущение, что ты в процессе очередного психологического кризиса.
Ты молодой, здоровый мужчина, сильный и физически, и по;мужски. Твоя нереализованность вводит тебя в состояние полукомы, полустресса. Я не могу дать тебе того, что может дать тебе полноценная женщина, — и это так, не спорь. Тебе не хватает ни психологического, ни физического общения. Ты хочешь оставаться верным своему идеалу, но на самом деле твоя природа сильнее твоего интеллекта.
Ты как робот твердишь: „Нам надо видеться раз в неделю, раз в неделю, раз в неделю…“
Ты уделяешь развитию своей природной мужской силы куда больше времени, чем силе интеллектуальной, потому что, видимо, никогда не испытывал интеллектуального оргазма, который намного сильнее физического.
Каждый человек индивидуален, и если ты идёшь своим путём, это не значит, что все вокруг должны следовать за тобой. Это касается и твоей жизненной позиции, и моей.
То есть я большую часть своей жизни уделяю не чувствам моральным и физическим, а развитию — чувствам интеллектуальным.
Для меня самый сильный сексуальный возбудитель — это интеллект. Хотя я не могу спорить и с физическими возбудителями, в которых ты просто ас.
Это наша природа, от которой отступить невозможно никому.
Я всегда воспринимала тебя таким, как ты есть; я и сейчас воспринимаю тебя таковым, так же, как я воспринимаю мир во всём его многообразии. Я не критична по жизни, хотя я всегда лично для себя оцениваю человека.
Я ещё раз хочу обратить твоё внимание на твоё поведение иногда, которое мне кажется отклонением от нормы: ты этого не замечаешь или не хочешь замечать. Это твой нарциссизм.
Ты любишь себя, но больше ты любишь и творишь своё тело, ты восхищаешься им, гордишься, как другие люди гордятся своими компаниями, делами, детьми и т. п. Ты любишь показывать себя всем под разным предлогом. Ты любишь, когда на тебя смотрят — и не только на твоё тело, но в особенности на твою особенную гордость
Конечно! Вот текст с исправленной орфографией и пунктуацией:

Да, действительно, есть чем гордиться, СПОРУ НЕТ, но твоя степень давно уже перешла все границы. Ты хвалишься ЭТИМ перед своими массажными клиентами, перед жильцами дома и прохожими во время обливания, перед мужиками в бане и даже перед случайными людьми.

Вот мне интересно: ты это осознаёшь или нет? Или ты считаешь это нормой?

А может быть, это и есть норма, но для меня есть другие понятия в этой жизни?

Я тебя не осуждаю, я лишь привлекаю твоё внимание к тому, что, мне кажется, как привлекает к тебе людей, так и отталкивает.

Хочу слышать твоё мнение на эту тему.

Мне также интересно, почему ты такое большое внимание в своей жизни уделяешь разговорам и размышлениям о людях, обиженных природой, калеках и падших?

Обычно для простого человека данная тема неприятна: он, этот человек, обходит подобное стороной, чурается.

А ты?!

Не только стараешься заметить в толпе этого самого попрошайку, но и после, в какой;нибудь отвлечённой беседе, начинаешь описывать данный предмет, да ещё в мельчайших подробностях?

Как тебе удаётся копаться в этом дерьме довольно спокойно?

Или же это твой медицинский профессионализм? Что, скорее всего…

На самом же деле никто не знает, что есть норма для человека — то или иное; никто этих норм особо не прописывает, но это можно просто чувствовать, и иногда я чувствую, что ты странный.

Хотя ты наверняка ощущаешь то же самое по отношению ко мне?

Только без банальностей — не люблю банальность. Ты знаешь, банальность скучна: чувства, любовь, страсть, потом угасание — всё это банально. Я не этого хочу и этому постоянно противостою, иногда себе во вред.

Иногда сама же не ведаю, не знаю, что делаю.

Хорошо это или плохо, но я беру и делаю, просто делаю, полагаясь на инстинкт, отбросив всё ложное и противоречащее самой моей природе.

А может, и надо так: ничему не противостоять, просто делать то, что подвернулось под руку, пока у тебя есть такая возможность. Она же всегда временна, как, впрочем, и любой химический процесс.

Но что я знаю точно, так это то, что ты — человек с очень сильной энергетикой, и это бесконечно ценно, это удивительно редко, это как слиток золота в горной породе. Он отличен и индивидуален.

И это всё даёт многому объяснение…

По;моему, я уже несу какой;то бред!

Всё, спокойной ночи. Ни на что не обижайся, это просто дружеская беседа. До скорой встречи.

Ника."

Степан встал из;за стола. Его трясло. Всё обнажённое тело покрылось гусиной кожей, кажется, миллиардами микропупырышек, каждый из которых дрожал.

Тогда он зашёл в ванную и облился двумя вёдрами ледяной воды.

Стресс отхлынул, и грудь раскраснелась, но в голове продолжала крутиться одна и та же унизительная мысль о том, что он иной, странный и что за этой своей странностью он ничего не видит, кроме своего самолюбования.

Степану необходимо было высказаться, вылиться, поделиться. Совсем он запутался в этих бабах.

Так чего же он всё;таки хотел?
Взять кота в мешке, женившись на женщине, с которой он даже и не переспал, хотя эта самая женщина уже успела дать своё согласие на его бесшабашное предложение; или оставаться в постоянном цейтноте с той, кто желает от него лишь плотских отношений, — той, кто назвала его только что странным и чуть ли не больным на голову!

Скажем так, выбор был невелик!

Он сам загнал себя в эти временные рамки, когда назначенный самому себе срок заканчивается, а результат — разбитые надежды и желание как можно скорее выкарабкаться из этого подвешенного состояния. И уже плевать на то, как ты сможешь преодолеть этот свой душевный кризис, с какими потерями — лишь бы выбраться, вырваться из этой временной ямы ожидания в неведении, когда каждая минута тягостна и больно… больно… больно, хотя бы оттого, что ты нестерпимо одинок, и тебе хочется уйти от этого — пусть даже и с купленной на аукционе никчёмной вещичкой, о которой ещё минуту назад ты и не знал, и не подозревал о её существовании, а теперь выложил целое состояние. И, быть может, потом будешь жалеть об этом, но это потом, после, а пока ты счастлив уже тем, что есть хоть что;то, что скрасит время твоего одиночества, что сможет оторвать тебя от дурных мыслей…

И тут Степану стало так скверно и нехорошо, что он реально ощутил себя полностью набитым ватой. Но спасительный луч его жадного до жизни сознания неожиданно выхватил из памяти комичный случай о том, как проводник поезда спрашивает у пассажиров: «Вам бельё чистое или сухое?»

Нет, чтобы разобраться во всём этом, нужна была пауза, и Кораблев решил съездить в гости к своему давнему приятелю, почти другу, — к человеку, с которым его связывало более, нежели просто общение, потому как их знакомство состоялось при довольно;таки странных обстоятельствах (но об этом после).

Степан решился снять сеансы и выехать за город лишь для того, чтобы оказаться в некогда засекреченном военном городке, где и жила чета Копчённых.

Покупая билет до Перхушково, Степан уже предвкушал то, как он наконец;то сможет выспаться с открытым окном, распахнутым настежь для хмелящего, ещё морозного по утрам, но уже такого весеннего воздуха!

Он зароется с головой в тёплое стёганое одеяло, около него будет мурлыкать неимоверных размеров рыжий кот, почти тигр, а утром он отведает знатного копчёновского холодца с хреном и его знаменитых запечённых окуней. Но главное — перед всем этим он наконец;то отведёт душу часиков эдак до пяти в беседе на кухне, прерываемой время от времени долгими перекурами на лестничной площадке.

Толя Копчённый — личность легендарная. Крупный, кажется, на столетие сбитый мужик, с носом;картошкой, солидной залысиной, колючками подстриженных бровей над всегда смешливыми и чуть влажными глазами, скрывающих то мужское обаяние, от которого женщины тают, как пивная пена, раскрывая самую свою суть перед этим неисправимым романтиком;практиком, всю жизнь крутившим баранку дальнобойщика и в коротких перерывах между этим далеко не поэтическим делом писавшим короткие, но берущие за душу стихи типа:

Меня опять твой жалит взгляд,
Какое выросло вдруг жало,
А ты меня ведь обожала!
Сходи в аптеку — сдай свой яд!


Толины стихи Степану нравились в первую очередь детской своей непосредственностью и какой;то особенной, меткой язвительностью.

Как;то Копчённому удалось написать четверостишье — на первый взгляд пошлое, но такое не в бровь, а в глаз, бьющее по беспардонной женской рекламе, — что Степан запомнил его слёту:

Смотрю на девушку украдкой,
И хочется узнать всего,
Как там она идёт с прокладкой,
И как ей дышится легко!

От жены, Эльвиры Львовны, своё творчество Толя не скрывал, но и старался не читать, так как понимания по этому вопросу у супругов не было.

Как правило, дело заканчивалось тем, что после очередного такого прочтения Эльвира, главбух сбербанка, снисходительно увещевала своего в остальном нормального мужа, что уже и седина в висок, а он занимается какой;то фигнёй, и что другие на его месте давно уже козыряют не «плоскими частушками», а приличными должностями — как минимум начальника колонны!

Толина же натура любила дорогу, связанные с ней трудности и, если хотите, романтику, поэтому он уже раза два скрыл от своей Эльвиры то, что предложения у него такого рода уже были, и что всякий раз он от них просто отмахивался, говоря одно и то же, что «крутить баранку — это вам не людьми рулить», и что «бумажная волокита — это не для его больного сердца!», которое на самом деле было порядочно истрёпано и время от времени нуждалось в большем, нежели то, что могла дать ему и семья, и даже любимая работа, иссушающая и буквально сводящая его своим напряжением в преждевременную могилу.

Может, поэтому Толиной отдушиной главным образом и оставался Степан.

Очень редко, но метко он приходил к Анатолию, как правило, без приглашения, и они подолгу сидели то на кухне, то в коридоре. Толя курил, говорил за жизнь, читал что;нибудь новенькое, а Степан слушал, и ему становилось легче, и вроде само собой раскладывалось по полочкам то, что держал он у себя на сердце, и что обычно без Толиного участия никак не могло перевариться и выйти из его мнительной головы.

Пешеходная асфальтированная дорожка, буквально прорубленная сквозь глухие заросли дремучего соснового бора, петляла серой лентой километра три, пока не упиралась в сторожевую будку пропускного пункта, и была альтернативой ожидания редкого служебного автобуса.

По возможности Степан старался идти именно по ней, несмотря на то, что в утренние и вечерние часы это место выглядело не столь гостеприимно.

Вот и сейчас он решительно повернул в сторону «генеральской дорожки», и вскоре очередная группа приехавших быстро растянулась на добрый километр, оставляя каждого пешехода наедине со своими мыслями и дорогой.

Степан шёл, вдыхал новые зарождающиеся запахи апрельского леса, выхватывал метким взглядом то иссиня;зелёный плюшевый мох, облепивший корни вековых сосен, то причудливые ветви ещё не просохшего хвороста, то отчего;то до поры проснувшуюся и не понимающую, где она, первую бабочку — большую шоколадницу, бесшабашно мечущуюся гигантскими скачками в поисках пищи и то и дело присаживающуюся на ржавую чешуйчатую кору молодой поросли.

Всё это завораживало и заставляло время от времени приостанавливаться и более внимательно приглядываться к живому существу, которому было глубоко начхать на все переживания и треволнения идущего через его сердце человека, и от этого становилось воистину спокойно, и ты начинал растворяться в размеренной лесной жизни, ощущая себя не индивидуумом, а лишь частичкой широкой и глубокой сосновой души, которая, впуская в себя, оставляла тебе лишь чистое и светлое.
Уже оказавшись на территории части, Степан всё ещё находился под гипнотическим воздействием увиденного, как будто лес, принявший его, всё ещё никак не мог отпустить мечущуюся душу заблудшего.

Дом Копчёного находился у самой кромки соснового леса. Построенный в середине сороковых итальянскими военнопленными, он ещё издалека поражал своей внушительной обстоятельностью. Стены с лепниной, шестигранные колонны у входа в подъезд, высокие, за четыре метра, потолки и, главное, — эркеры, полусферические окна, выступающие своим основанием, — они придавали всему зданию удивительно трогательный вид. И в довершение всего особым шармом были маленькие декоративные кованые балкончики, почти прижатые к стенам здания: они кокетливо смотрели воронёными завитками ресниц своих ажурных витиеватостей.

Поднимаясь по довольно крутой деревянной лестнице дубового настила и ощущая под ногами скрипучесть половиц, которые слегка прогибались под невольно осторожными движениями чужака, Степан заново и в который раз проникся всей этой непередаваемостью гаммы запахов, что за долгие годы успело вобрать в себя дерево.

Нет, это была не банальная затхлость, это было нечто иное. Дух обитателей дома — людей, живших здесь, чистивших по утрам обувь дармовым армейским гуталином, проходивших навеселе, опираясь на отполированные до лёгкого скольжения затёртые перила, квасивших в подвале капусту, — пары которой причудливым образом сочетались с тяжёлым запахом сигарет. (Их окурки, маленькими сморщенными трупиками, лежали в жестяных банках из;под консервов зелёного горошка на каждом из четырёх этажей этого удивительного дома, который должен был бы стоять не здесь, в богом забытой военной части, а где;нибудь в Пизе или Милане, гармонируя с пёстрыми юбками и темпераментными сердцами хранителей традиций вендетты и тарантеллы.)

Звонок не работал.

Степан постучал и, не дождавшись, потянул за ручку двери. Она подалась, и гость с весёлым окриком: «Есть кто дома?» — зашёл внутрь.

Ему навстречу вышла пожилая женщина, одна из тех, о которых не принято говорить, что они давно уже бабушки. Седовласая, с длинными волосами, заплетёнными в тугой, тщательно уложенный пучок, с красивым, отмеченным чертами времени лицом, с которого приветливо, если не кокетливо, смотрели всё ещё молодые синие глаза человека, знающего себе цену и умеющего в любой момент выгодно себя преподнести.

Несмотря на возраст, она была очень красива.

Статную, с прямой, как у балерины, спиной Марью Никитичну, маму Толи Копчёного, застать врасплох было практически невозможно. Вот и сейчас она появилась, одетая в длинное, до пят, чёрное шерстяное платье с белым подворотничком, украшенным, очевидно, старинной костяной овальной брошью с выгравированным на ней античным профилем.

На её плечи была наброшена белоснежная шаль крупной сетчатой вязки.

Марья Никитична, по семейному преданию, доводилась внучатой племянницей расстрелянного в революцию камердинера графов Уваровых и, кажется, помнила об этом ежеминутно.

— Стёпа! Здравствуй, дорогой! А Толя на кухне! Опять колдует над каким;то очередным своим шедевром! Проходи! Проходи! Какой ты модный! Эта твоя шляпа — она ещё никого не напугала?..

Степан действительно уловил запах раскалённой духовки и пары яблочного уксуса.

Но для начала он зашёл в просторную ванную комнату и тщательно помыл руки. Толя уже знал, что у него гости, но никак не мог оторваться от процесса приготовления.
— Стёпа! Привет, дорогой! Проходи. Сядь пока тут и не мешай. У меня сейчас будет самое основное. В мясе главное — не передержать в уксусе. Видишь, сколько получилось? — И Анатолий указал кивком головы на трёхлитровую керамическую кастрюлю, из которой выглядывала на две трети своего внушительного объёма шестнадцатикилограммовая гиря.

— Сутки выстаивалось. Теперь самое главное — не передержать, — повторил он и, сняв гирю с блюдцем, засунул свой толстый, с квадратным, коротко стриженым ногтем указательный палец в коричневатую, щедро орошённую нарезанными кругляшками лука и специями массу нежной телятины. — Почти как шашлык, только яблочного уксуса надо поменьше и специй побольше. — Он жадно обсосал палец. — М;м… Парное! Вчера бегало. — И, чуть задумавшись, тщательно пережёвывая во рту, — Всё, хватит! Настоялось! Ну;ка, Стёпа, держи… Одень вон там фартук и давай помогай, а то моих девчонок не допросишься! Бери кастрюлю и стой рядышком. Так… Где же у меня грузди? Ах да… Знаешь, что это? — Обращаясь к Степану и забираясь на коренастый, как и его хозяин, табурет, прокряхтел Копчённый. — Настоящие сибирские грузди! Таких тут ни за какие коврижки не купишь! Вот, попробуй… — И Анатолий, сначала бережно развязав марлевую повязку с крышки, со стеклянным скрипом, как будто где;то мыли окна, еле;еле вытащил из узкого горлышка трёхлитровой банки палки зонтичного бледно;зелёного укропа, после чего извлёк своё сокровище — гигантскую, намного больше горлышка, сопливую и скользкую шляпку серо;зелёного груздя. Откусив сам, он протянул попробовать гостю, а тот, сморщившись, открыл рот и аккуратно надкусил упругую, как резина, массу гриба. Разжёвывая осторожно и вдумчиво, он неожиданно для себя понял, что это очень вкусно: кисло;сладкий неповторимый вкус покорил его, и он попросил ещё.

— Нет, хватит, — остановил его хозяин, — а то ещё аппетит потеряешь. Так, горшочков у нас будет пятнадцать. Значит, будем делать в три захода, — и Копчёный хлопнул и потёр от удовольствия ладони. — Смотри, студент, для начала мы гусиным пером обмазываем внутреннюю сторону горшочка подсолнечным маслом, нерафинированным, чтобы пахло! Так… Готово. А затем надо очень аккуратно выстлать дно нашей маринованной телятиной, обязательно крест;накрест. Не забудем положить кругляшки лука и, как буфер, накроем всё листом чёрной смородины. Хорошо получается, Стёпа! У тебя ещё осталось что;нибудь в кастрюле? — И Копчёный жадно заглянул на дно, где лишь сиротливо дожидались своей участи два;три ломтика, погружённые в собственный сок. — Отлично! Оставшееся слей в стакан. Это нам ещё должно пригодиться. А как там плита?

Праздничный повар надел варежку и открыл крышку видавшей виды электрической духовки. Пахнувший жар обдал даже Степана, достав его у края мойки. Толя же, кажется, не замечал этого и почти забрался с головой в самую духовку. Затем он, разгорячённый, с красным лицом, довольный, что всё идёт по плану, разогнулся и осмотрелся.

— Ещё немного — и можно сажать первую партию. Значит, так, Стёпа, достань из холодильника синюю кастрюлю. В ней картошка. Молодец. Сними крышку и подходи поближе.

Бледно;жёлтая, уже нарезанная такими же кругляшками, как и головки лука, картошка дожидалась своего часа в ледяной воде. Анатолий аккуратно отделял слипшиеся между собой дольки и выкладывал поверх листа смородины в три ряда, не забывая прятать между ними горошины чёрного перца.
— Теперь порежем помидоры…

Бордовые, с кулак, томаты являлись Толиной гордостью. Мясистые и состоявшие как бы из трёх, а то и четырёх частей, они походили более на сказочных монстров из садов дедушки Мичурина! Резал Копчёный их прямо над горшочками, заполняя пространство кровавым соком и мякотью. Затем шла очередь груздей, затем — ещё один слой картошки, поверх которой в каждый из горшочков был положен лавровый лист. Степан поймал себя на том, что чего;то не хватает, и понял: крышек. Их нигде не было!

— Толя, ты ничего не забыл? Или ты будешь горшочки делать, не закрывая?.. — На что Копчёный только ухмыльнулся. — Давай, освобождай стол, можешь поставить всё это на подоконник. Будем раскатывать тесто.

В ситцевом цветастом платочке, с припудренным мукой носом и подбородком, Копчёный напоминал больше гнома;добряка, который тщательно разминал и раскатывал пресные лепёшки.

Когда всё было готово, он, тщательно, слегка прищипывая по краям, закрыл ими горлышки горшочков, смазал белое тугое тесто оранжевым и, очевидно, домашним желтком и, как последнюю точку перед погружением внутрь духового шкафа, проткнул ножом тонкую щель для выхода аппетитнейшего пара, который вскоре должен был заполнить собой всё обозримое пространство, далеко выходя за пределы кухни, проникая во все щели и не давая спокойно дожёвывать свой спешно сооружённый бутерброд несчастным соседям.

— Фу… Пойдём, Стёпа, покурим. Засеки время. На всё про всё у нас с тобой ровно сорок пять минут. Я тебе рассказывал, как правильно варить рис? Нет? Тогда слушай…

Толя сидел на лавочке и внимательно смотрел, как Степан переступал с места на место, прислушиваясь к скрипу двух особенно расшатанных ступенек. При определённой нагрузке и скорости переноса центра тяжести его тела с одной ноги на другую у него выходило то до щемяще жалобно, то до зловеще жутковато.

Копчёным уже было выкурено две сигареты, но разговор отчего;то не клеился. Степан больше слушал.

— Болезнь — это моя. Сам не рад. Не представляешь, как мне тяжело. Но увижу её — и не могу удержаться. Весь склад уже об этом говорит. Жена знает. Подкалывает. А что толку? Заболел я ей — и точка. Думал, когда Оля родится, многое переменится: всё;таки вторая дочка, да и разница с Кристиной у неё большая — почти девятнадцать лет. Эльвира у меня молодец. Такую деваху мне подарила!

Помнишь, когда ты ещё с Кристиной встречался, то я тебя предупреждал: «Прежде чем что;то делать, осмотрись, подумай — надо ли тебе это!» И сам;то на это и попался!..

…Приезжаю к ней на склад: «Любовь Георгиевна, мол, отметочку поставьте», — а у самого сердце так ходуном и ходит. Пойду с ней товар отгружать, зажму где;нибудь за ящиками — и в засос! Выходим — на нас уже таращатся. И не один я у неё, ведь знаю, что не один. Вчера, знаешь, новое стихотворение написал. Ей посвятил:

«Я твой сапфир, я твой опал,
Я твой бриллиант неповторимый,
Я самый, самый твой любимый,
В твоей короне увлечений,
Бездумных и пустых влечений…»
И каждый раз надеюсь я на то,
Что перестану я к тебе стремиться,
Решаюсь. Мучаюсь. И сто
Причин я нахожу, чтоб птица
Моей любви к тебе бы не могла
Сорваться безнадёжно, безрассудно!
Но разум спит. Любовь рассудку — мгла,
И в этой мгле без капитана судно
Воображения. И всё наоборот,
Когда пытаюсь я в других влюбиться,
Рассудок — страж. Бросает их за борт:
Всё в них не так — сердца, слова и лица…
Люблю без разума, и всё наоборот:
Кого хочу любить, мне разум не даёт!

— И с этим настроением ты собрался жениться? Глупец! Ты же жизнь свою искалечишь! И себе, и девахе, и будущему ребёнку!

— И где ты, говоришь, с ней познакомился? На мусорке? Ах, да, в кожгалантерее. Хорошее место для поиска матери своего ребёнка.

— А я со своей, знаешь, где? В библиотеке!

— Да я за свою Эльвиру глотку любому порву!

— Знаешь, как я за ней ухаживал? Пришёл из армии, увидел невесту друга и отбил.

— То;то.

— Ребёнка он хочет.

— Я уже тебе сказал про твою невесту, что эта девчонка…

— И разбирайся;ка ты лучше со своей Никой.

— Ну всё. Пошли горшочки вытаскивать. А сонет у тебя знатный получился. Знаешь, в нём есть магия букв, которая заставляет учащённо стучать сердце. Мне до такого никогда не дорасти, с моим;то лапотным творчеством!

8.


Степан был обескуражен. Такого отпора от Анатолия он никак не ожидал.

Честно говоря, он так рассчитывал на эту встречу, так надеялся на то, что Копчёный только лишь обрадуется тому, что Степан остепенится, женится, а вышло иное.

Более того, он вдруг с ужасом для себя обнаружил, с каким спокойствием этот семьянин со стажем рассказывал ему про свою любовницу, из которой он даже и не пытался делать секрета, называя её своей болезнью.

Нет. Степан не таков. Он будет строить свои семейные взаимоотношения по;иному. Если он выбрал для себя женщину, то и останется верен лишь ей.

Разумеется, массаж — массажем, но Ника! Общение с ней — это путь в «никуда».

А любовь — это такая блажь, о которой он мог писать лишь в своих поэтических упражнениях, да и то отчасти для того, чтобы усмирить свой пыл, отчасти для того, чтобы самореализоваться в своём стремлении объяснить то, что происходит в его рвущейся и такой темпераментной натуре. А написав, он как;то внутренне успокаивался и смотрел на то, что ещё вчера терзало его, с улыбкой, ощущая, что всё самое страшное позади и что от всего пережитого остались лишь строчки и чувства, зарифмованные в них.

«И это пройдёт».

Чета Копчёных была почти в полном сборе.

Степан уже успел поздороваться и с Эльвирой Львовной, только;только освободившейся с работы, и с Кристиной, старшей из дочерей, — именно за ней Степан ухаживал и чуть не женился, но в последний момент дорогу ему перешёл другой, о чём Кораблёв особо и не жалел теперь.

«И это пройдёт», — опять подумалось Степану.

Переодевшаяся Эльвира Львовна предстала перед Степаном в цветастом, цвета давленой вишни, китайском халате с глубоким вырезом, который натянулся над пышными формами дважды матери.

Полная, но эффектная, улыбающаяся, с красивыми и, очевидно, уже фарфоровыми зубами, эта сорокапятилетняя женщина источала энергию и никогда не удовлетворяемую сексуальность.
— Какими судьбами, Стёпа? — И Эльвира Львовна дружески потрепала Степана по плечу. Рука у неё оказалась тяжёлая, и гость еле сдержался, чтобы не нахамить.

— Ты уже фотографии, как мы в эти выходные в деревне отдохнули, видел? Нет? — искренне удивилась Эльвира и, не сходя с места, гаркнула через длинный коридор и две комнаты профессионально поставленным, лужёным голосом:

— Толя! Где у нас последние фотографии? Ты уже их в альбом положил? Нет? На подоконнике? Ах, вот они. На, Стёпа, посмотри, какие у нас там хоромы! Место, конечно, живописнейшее! Далеко, правда, ехать, но с таким Шумахером, как Толя, нам любое бездорожье — «тьфу»!

— Ладно, ты пока смотри, а я пойду ополоснусь с дороги.

Степан взял увесистую пачку, очевидно, напечатанных только вчера снимков и стал перелистывать.

Эту фотогалерею можно было бы назвать просто: «Один день из жизни Копчёных».

Первый кадр изображал то, как семья собирается за город. Толин «газик» доверху переполнен скарбом. Сам он — в обнимку с двумя дочерьми и стоящей немного сбоку женой с корзинкой, из которой высовывается рыжая морда недовольного кота.

Второй уже показывал действительно левитановские виды русской глубинки, находящейся всего;то в двухстах километрах от Москвы. Солнечный день. Просека. На переднем плане за младшей Копчёной виднеется пасека, и ещё далее — дом: посеревший от времени сруб с ржавой и видавшей виды крышей.

Далее шло фотографирование хозяйства Эльвиры Львовны. Дом достался им практически даром. Выкупленный у древней и теперь уже отошедшей в мир иной старушки, он требовал ремонта.

Но дом стоял, и это было главное!

Предприимчивые Копчёные развернули здесь целое феодальное хозяйство с курами, гусями, индейками, поросятами и двумя молоденькими тёлками.

За всем этим (Степан об этом знал) следила соседская семья из местных, разумеется, от выходных до выходных, называя Эльвиру и Анатолия не иначе как хозяевами.

Дело было выгодно. Обескровленные крестьяне были рады любой копейке, давая возможность их «благодетелям» оставлять на поруки многочисленное хозяйство с чистой совестью и тем, что поросята и пернатая живность будут вовремя накормлены, яйца собраны, а тёлки подоены и отпущены на выгул под зорким взглядом местного пастуха.

Быстро просмотрев ещё десятка два фотографий, Степан остановился на одной.

Крупным планом — очень милый доверчивый телёнок лижет щетину благоденствующего Копчёного.

Следующими кадрами этот же телёнок был заключён в объятия сначала Олей, затем Кристиной с мужем, затем Эльвирой, затем всеми вместе.

Далее шёл кадр, как этому телёнку, уже повалив его на землю, крепко связывают ноги.

Затем — как выверенным движением Копчёный забивает его.

И апогеем снимков был тот, где на фоне уже разделанной туши младшая Копчёная, скорчив рожицу так, как будто хочет откусить, держит в руках, очевидно, ещё тёплое сердце телёнка…

Степану стало не по себе. Ещё минуту назад такой притягательный и аппетитный запах только что испечённых горшочков казался теперь гадким и до приторности невыносимым.
То ли от голода, то ли оттого, что он явно представил, как волосатая рука друга уверенно освежует молочного телёнка, а может быть, оттого, что Степан вообразил самого себя этим самым забитым телёнком, но Кораблев мерзко отшвырнул фотографии на подоконник, встал и поспешил поскорее убраться куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

В дверях он столкнулся с чем;то добродушно улыбающимся Анатолием.

— Ты куда?

— Толя, прости, но у меня срочный вызов. Только что на пейджер сообщение пришло! — суетливо выдавил из себя Степан, стараясь смотреть Копчёному на кончик носа. — Прости, надо ехать. Клиент очень важный, и я его боюсь потерять…

— Подожди! Подожди! Я тебе сейчас хотя бы горшочек заверну! Дело минутное!

— Не надо, я уже попробовал твоей телятины. — Затем он протянул руку, пожал бездонную Толину ладонь и побыстрее вышел за дверь.

Он уже был в лесу, а запах свежеосвежёванной и изощрённо приготовленной невинной души с большими наивными доверчивыми глазами всё ещё мерещился и мерещился.

И Степану было глубоко плевать на то, что у животных нет этой самой души, что и сам он за свою жизнь на заставе загубил столько дичи и зайчатины; но настал предел, и вынести всего этого Степан уже не смог.

Дурное предчувствие и ощущение безысходности всё смешалось в его воспалённом мозгу.

9.


— А где Степан?

— Ты знаешь, он ушёл, — более озадаченно, чем расстроенно, произнёс Анатолий. — Сказал, что у него какой;то вызов пришёл на пейджер, даже горшочек не захотел с собой брать…

— Странный у тебя друг, Копчёный. От такого лакомства отказаться! Ну и где там наши горшочки?..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

КИРЕЙ

1.


Опустошение — вот то, что захватило Степана после его загородного путешествия.

То, что казалось ему незыблемым, развалилось, рассыпалось, и он оказался один на один с непростым выбором.

Так, как он жил раньше, Кораблев уже не мог, а как надо жить по;иному, он не знал.

Но ему так хотелось этого. Степану так хотелось любви, заботы и участия, ему так необходимы были доброта и сосуществование с женщиной, которая бы его любила не от случая к случаю, не от тела к телу, а постоянно, долго, рожала бы ему детей, и он бы сам заботился о ней. Приносил зарплату, играл бы с детьми и интересовался её проблемами.

Закрыв глаза, в своих грёзах или просто гуляя по вечерам, он так и представлял себе, смотря на какой;нибудь свет в окне, что это его окно, что его ждут там, за этими закрытыми занавесками, где тепло, где очаг, где любимая и такая желанная жена и его дети, которые так похожи на него. Продолжение его рода, его «Кораблики»!

От этих мыслей ему становилось тепло и трепетно, и эти же мысли зарождали в нём уверенность в том, что время его пришло, что он сможет справиться со всеми проблемами, со всеми делами, лишь бы его любили и лишь бы было для кого жить!
2.

Пригородная электричка прорывалась сквозь световой поток апрельского солнца. Ещё не поднявшееся в своём зените светило после зимней спячки, как надоедливый щенок, назойливо лезло в лицо к своему хозяину, заглядывало лучами в окна вагонов, не давая даже толком разглядеть проносящееся мимо.

Степан блаженно закрыл глаза и постарался представить себе, что он совсем не в этом обшарпанном вагоне с покрытыми изморозью окнами.

Вот он выходит из своего прибрежного бунгало. Жарко. Еле чувствуется лёгкий муссонный ветер; земля парит от тридцатиградусной жары. Трава, чем;то напоминающая опушку кокоса, почти выгорела.

Его взор привлекает одетый в белые одежды работник с киркой в руках: он монотонно и добросовестно окучивает изрядно пожелтевший газон так, как будто от этого зависит вся его жизнь.

И тут Степан заново пережил ту гамму чувств, которая вызвала это прозаическое занятие местного садовника.

Живёт себе человек, тяпает так каждый день и радуется самому своему существованию. Может, в этом и есть высшая цель жизни? А что до достижения гармонии… То человечество, прошедшее немыслимый этап развития, держа штурвал современнейшего лайнера, порою так тоскует по скрипучему и деревянному прошлому, что самое время отодвинуть в сторону ноутбук и взять в руки тысячелетнюю кирку мудрости бытия!

3.

…Степан почти задремал. Поездка, на которую он так рассчитывал, закончилась ничем.

Одиночество. Он, как в болото, всё глубже и глубже погружался в эту серую жижу, ощущая себя лишним и ненужным.

Тела. Тела. Тела.

Сколько прошло их сквозь его руки!

Сколько ещё этих тел ждало Кораблёва впереди?

Громкие мужские голоса заставили его открыть глаза.

Перед ним на лавочку сели два парня. Они спорили и обсуждали, как лучше доехать до Курского вокзала. По всему было видно, что они не местные и что решение их пало на самый длинный и неудобный путь.

Степан окинул обоих цепким взглядом. Рабочие, очевидно, приехавшие на заработки и теперь возвращающиеся на родину.

Он уже было закрыл глаза, но что;то удержало его.

Далее всё, что произошло, было удивительно хотя бы тем, что произошло как бы помимо воли Кораблёва.

Степан врезался в полупьяный разговор неожиданно, но твёрдо, объясняя, как всё;таки лучше добраться до Курского:

— Вы потеряете массу времени, так как электричка и проходит через Курский вокзал, но сначала она должна будет проехать через всю Москву, а это иногда вынужденные остановки, и, в конечном счёте, вы просто потеряете время.

На Степана внимательно посмотрели залитые алкоголем глаза.

— Чего ты хочешь?

— Я ничего. Я просто объясняю вам, что ехать до Курского неразумно и неоправданно долго. Если вы хотите быстро добраться до вокзала, то можете срезать путь на метро. Получится в два, а то и в три раза быстрее.

— Ты едешь на Курский вокзал?

— Нет, но я могу подсказать в метро, как сделать пересадку и куда ехать.

— Это точно?

— Точно.

Тогда более плотный и высокий обратился к невысокому и менее пьяному товарищу:

— Всё, Кирей, считай, что тебе повезло: этот ковбой тебя довезёт, а я пошёл. Мне в шесть заступать на смену.

И, с трудом встав, он, покачиваясь, направился к выходу. За ним встал и пошёл следом Кирей, волоча за собой чёрную спортивную сумку.

В тамбуре они закурили и о чём;то громко начали спорить. В конце концов, высокий на первой же станции вышел.

Кирей вернулся явно раздражённый и сразу же начал:

— Слушай, чего тебе надо? Зачем ты решил мне помогать? Ты не мент?

— Просто мне по пути.

— Какая тебе от этого выгода?

— Никакой.

— Тогда я не понимаю! — И Кирей начал всматриваться в глаза Степана, как будто хотел прочитать там то, ради чего этот экстравагантно, но богато одетый парень принимает участие в его судьбе.

— Ты хоть знаешь, кто я? Я в розыске!


— И ты мне так спокойно об этом говоришь?


- А… тебе всё равно никто не поверит, — и Кирей потянулся в карман штанов. Сидя это у него не получилось, он встал. Вытащил скомканные купюры, смятый железнодорожный билет и, наконец, пачку сигарет.

- Пойдём, покурим.
- Я не курю.
- Вообще?
- Да. Это у тебя билет?
- Билет.
- Когда у тебя отправление?
- В пять. В шестнадцать пятьдесят. А сейчас сколько?

Степан задрал рукав куртки и посмотрел на часы. Стрелки показывали четыре вечера.

- До отправления поезда у тебя осталось пятьдесят минут. Ты явно бы не успел, если бы поехал до Курского, а так мы уже будем на вокзале через минут тридцать пять!
- Спасибо тебе! Ты как ангел спустился и охраняешь меня! — неровным голосом выдавил из себя Кирей. — Ты вообще какой веры?
- Я православный, хотя в храме, наверно, уже года два не был.
- Отчего так?
- Не могу исповедаться. Не хочу, чтобы между мной и Богом кто;то стоял.
- А я вообще не исповедовался. Как крестили меня во младенчестве, так я в храме и не был.
- Знаешь, какой я грешник! Я же тебе говорю, что я в розыске!

Два мужчины разговаривали, смотря друг другу в глаза. Их как магнитом притянуло друг к другу. Каждый понимал, что против него стоит сильный человек, и каждый чувствовал интерес к другому.

- Ты что, убил кого;то?
- Я? Нет. Я убить никого не могу. Просто за друга вступился. Его подставила подруга. Привела вместо себя на свидание девять уродов. Они его вдевятером избили. Ногами били. Зубы выбили. Он приполз ко мне. И я пошёл за него мстить. Посёлок наш небольшой, все друг друга знают. Взял я пистолет и поехал громить всех их поодиночке. Сначала к одному, затем к другому, потом к третьему. Кому ногу прострелил, кому руку. Всех достал. За одного отец вступился, так я и его свинцом угостил.
- Зачем же отца?
- А что он вступаться стал?
- Так за сына же!
- Нечего за такое убожество вступаться! А потом напоследок к этой подруге приехал. Загнал её родителей в ванную, а сам поставил эту тварь на колени, приставил ствол ко лбу и «опустил». Она потом забилась в угол, закрыла лицо руками, а я плюнул и уехал спать. Потому что мне всё равно уже было!
- Наутро меня менты повязали, только я вылез ночью из одиночки через окно. Решётка у основания сгнила, вот я выбил её и вылез.

Пришёл к родителям друга. Взял, во что переодеться, деньги на дорогу и в Москву свалил. Полтора года здесь у одного козла работал. Если бы не напился сейчас, то не поехал бы ещё год. По матери соскучился. Хочу посмотреть.

- Ты что? Тебя же поймают!
- А мне всё равно! Вот ты мне скажи: почему одним всё, а другим ничего? Вот я работал, получал в месяц триста долларов, а мой хозяин дом купил музыкальный центр за полторы тысячи. Так мне хотелось взять ствол и ограбить его. Вот ты кем работаешь? По виду ты крутой.
- Я массажист.
- Массажист?
- Да, массажист. Давай я тебе спину посмотрю?
- Ты можешь? Посмотри!
- Тогда ложись на лавку.
- Ты что? Кругом же люди! Нет, я стесняюсь.
- Поставить на колени девушку под дулом не постеснялся, а сейчас стесняешься. Ложись, говорю. Снимай куртку и ложись. Свитер можешь оставить, я и через него всё прощупаю.


Кирей послушно лёг. Степан скомандовал: «Руки вдоль тела по швам», — и, пока тот ещё не успел перевести дух, прошёлся выверенными движениями по всем позвонкам. Время от времени раздавался характерный хруст. Наконец процедура закончилась, и Кирей, поднявшись, сел.

— Да, а ты настоящий массажист! Смотри, мне сразу же так легко сделалось!

Провести случайного знакомого сквозь кордоны дежурных постовых Степану не составило особого труда. Для этого ему понадобилось всего лишь надеть на Кирея свою экстравагантную шляпу и забрать у парня спортивную сумку; её он и прикрыл крокодиловой курткой, оставшись в одной кожаной жилетке, из;под которой красовался татуированный Пегас, отвлекающий основное внимание постовых.

Остановили их лишь один раз — уже на выходе к Курскому вокзалу — для того чтобы проверить содержимое сумки. Но Степан с такой готовностью распахнул её, что младший сержант, лишь вскользь бросив внутрь рассеянный взгляд, всё больше смотрел на необычные часы залётного Данди.

— У меня там пушка лежит, — снимая шляпу и забирая сумку, как;то виновато выдавил из себя Кирей.

— Что лежит?

— У меня там ТТ в полотенце завёрнут.

— Ты раньше об этом не мог сказать?

— Зачем? Я смотрю, ты божий человек.

Только тут Степан ощутил, в какую кашу он мог попасть, и у него как;то враз что;то опустилось где;то ниже живота.

— Я тебя провожать дальше не буду. Контроль мы прошли. Поезд уже стоит. Твой шестой вагон. Запомнил? Шестой.

— Да, шестой. Степан, спасибо тебе, — и Кирей протянул руку. — Может, телефонами обменяемся?

— Я думаю, не стоит. Если суждено, то мы увидимся.

— Обязательно увидимся. Я тебе ещё пригожусь!

— Ты прямо как в сказке про Ивана;Царевича: «Не убивай меня, добрый молодец, я тебе ещё пригожусь!»

— Может, как в сказке, — и Кирей посмотрел на Степана как;то боком, смешно — то ли по;волчьи, то ли с благодарностью прикормленной собаки.

Он смотрел вслед резко повернувшемуся Степану и всё ещё думал: «И что же всё;таки нужно было этому парню?»
ЗНАКОМСТВО С РОДИТЕЛЯМИ

На следующий день первое, что сделал Степан, — позвонил Зое. Он застал её перед выходом на работу. Она явно спешила, но по всему чувствовалось, что звонка она ждала. Обрадованный Степан успел лишь узнать главное: все выходные родители проведут на даче, так что Зоя пригласила Кораблёва в гости. Встретиться договорились на станции «Пушкинской», в центре зала, в семь часов вечера, после работы.

Зоя освобождалась в шесть тридцать, да и у Степана сегодня должно было состояться два сеанса массажа.

Новоявленного жениха терзали сомнения, и всё;таки он уже принял для себя очень важное решение. С сегодняшнего дня он начинает делать только исключительно массаж. Оставалось за малым — набраться мужества и объявить об этом.

Степан так устал быть обыкновенной, пусть и высокооплачиваемой проституткой, что сбросить с себя этот постоянный, всё выматывающий груз необходимости удовлетворять чужую похоть было для Кораблёва так же важно, как и то, что женитьба для этого упавшего на самое дно общества мужчины должна была стать нравственным очищением от всего того, что связывало его с пороком.

Степан заранее уже запланировал, что они с Зоей должны непременно венчаться и что это венчание должно состояться именно в храме, настоятелем которого был священник, которому Степан лечил спину вот уже на протяжении последних пяти месяцев. Платил за отца Александра пациент Кораблева то ли потому, что дача священника находилась по соседству с дачей этого пациента, то ли потому, что священник этот был очень уважаем и знаменит, а может, и по тому, и по другому.

Действительно, как человек отец Александр был очень интересен и лёгок в общении. За те минут сорок, пока Степан разогревал ему спину, страждущий и лечащий успевали поговорить о многом.

Отец Александр был уже в преклонных годах. Сколько ему, Степан только мог догадываться, но он знал наверняка, что в молодости, ещё до принятия сана, отец Александр воевал и даже принимал участие в обороне Сталинграда.

Но об этом они никогда не говорили. Говорили об ином. Больше вопросы задавал Степан — редкая возможность пообщаться с человеком, за благословением которого шли издалека.

Один раз Степан спросил:

— Если говорится в Библии: «Возлюби ближнего, как самого себя…», — значит ли это, что чем сильнее себя любишь, тем сильнее можешь полюбить и ближнего?

На что мудрый священник просто ответил:

— Можно и так сказать.

И только у священника за всё время к Степану возник лишь один вопрос: «Появляется ли у него желание к женщинам, которых он массирует?» Степан неожиданно для себя ответил вопросом на вопрос: «А у вас, батюшка, возникает желание к тем, кого вы крестите?» Больше к этому разговору отец Александр не возвращался, но поинтересовался, освящено ли это помещение.

Не прошло и трёх дней, как освящение массажного кабинета прошло по всем церковным правилам, с особым пристрастием. В течение более чем часа читались молитвы, и кадило отца Александра не пропустило ни один, даже самый малый, затаённый уголок.

После ещё очень долго пахло ладаном, который не мог перебить даже терпкий запах массажных масел.
Степан ждал уже больше часа, давно прошло восемь вечера, но Зои всё ещё не было.

Он уже устал ждать и подумал о том, что как давно он не ждал и что вообще он, как дурак, стоит и ждёт женщину лишь для того, чтобы прийти к ней домой и (это было очевидно) заняться с ней плотским. И это ждёт тот, кто избалован этим и, более того, до недавнего времени получал за это приличные деньги. Степан ухмыльнулся: приличные деньги за неприличные поступки.

Он понимал для себя, что ждёт Зою за другим — за тем, что он как можно скорее желает сойтись с ней, а для этого необходимы видимые ухаживания. Кораблёв тяготился этим, но делал. Вот и теперь он терпеливо ждал, зажав в руке крупную бордовую розу на тонком стебле. Стебель был настолько тонок, а цветок настолько велик, что казалось, если развернуть целлофановую трубочку, то роза в любой момент могла бы надломиться, и Степану неожиданно подумалось, что он похож чем;то на этот стебель и выдержит ли он такой пышный, ароматно пахнущий, но тяжёлый цветок семейных отношений?

Зоя появилась, вынырнув из толпы. Она была запыхавшаяся, в распахнутом пальто, из;под которого виднелась строгая юбка;шотландка и белая шёлковая блуза, просвечивающая ажурный узор, очевидно, очень дорогого бюстгальтера. Она, наскоро чмокнув Степана в губы, протянула ему связку ключей.

— Ты извини, что заставила тебя ждать, но у нас неожиданно нагрянула ревизия. Я тебе звонила, но ты, очевидно, уже вышел из дома. Вот возьми. Это ключи от нашей квартиры. Вот адрес. Езжай и жди там.

Уже садясь в вагон, Степан подумал о том, что надо было отказаться — ехать туда, где ты ещё не был. А вдруг он столкнётся с соседями? Что он скажет им? Но Степан поехал, и в голове его путались, перебирались одни и те же мысли, как в детском калейдоскопе, увеличиваясь и трансформируясь в нечто большее, чем обыкновенные переживания человека перед чем;то решительным и безоглядным в его жизни.

Зоин дом искать долго не пришлось, он находился почти у самого входа в метро.

Подойдя к подъезду и уже набрав в домофон код доступа, он неожиданно сбросил его и просто набрал номер квартиры. На его удивление, на том конце ответили, даже не спросив: «Кто?»

Женский, очень похожий на Зоин голос просто спросил у него:

— Степан, это Вы?

— Я, — ответил Степан, и у него по спине пробежал холодок — что было бы, если он начал всё;таки открывать своими ключами!

— Поднимайтесь, пожалуйста. Десятый этаж, триста двадцатая квартира.

У Степана ещё была возможность повернуть, он мог это сделать в любую секунду, но вместо этого он оттянул тугую железную дверь и решительно шагнул внутрь. И потом, нужно же было кому;то отдать Зоины ключи.

Двери лифта раскрылись, и Степан увидел перед собой очень полную женщину;коротышку. Одета она была в некогда пёстрый, но теперь полинявший от времени спортивный костюм, который, кажется, был не с её плеча. Её седые, коротко стриженые волосы отливали голубым оттенком, а глаза — всё, что, очевидно, осталось ей от былой красоты, — очень выразительны.

— Здравствуйте, Степан! Меня зовут Эльвира Васильевна, я мама Зои. Она позвонила мне и предупредила, чтобы я Вас встретила. Ключи у вас?.. Давайте, а то не дай бог Валентин Васильевич увидит. Мы должны были сегодня поехать на дачу, но у нас сломалась машина… Сейчас мы потихоньку пройдём в прихожую, а потом на кухню, старайтесь не шуметь, а то Валентин Васильевич выпимши…
Степан всё ещё стоял в кабине лифта, и с каждым словом его потенциальной тёщи выходить ему из этой кабины всё более и более не хотелось! Но он всё;таки вышел и, скрипя сердцем, направился за маленькой женщиной, смотря на её очень круглую и мешковатую попу. В какой;то миг у него опять откуда;то из подсознания всплыло бабушкино: «Коровушку — по молоку, а девку — по породе: каков отец, какова мать…», — но он прогнал эту мысль, как стряхнул соринку.

З.

В кухне уже закипал чайник, когда вошёл очень крупный, высокий мужчина. Он был явно чем;то недоволен. Увидев Степана, он остановился на пороге и пристально перевёл взгляд на жену.

— У нас гости?

— Да, Валя, — очень тихо и как бы извиняясь, ответила ему жена. — Это мальчик нашей Зои, она опаздывает, у неё сегодня ревизия, вот он и дожидается её тут, не на улице же…

Степан почувствовал на себе тяжёлый оценивающий взгляд Зоиного отца. Кораблёв поднял глаза, и их взгляды встретились. Они сразу же не понравились друг другу. Валентин Васильевич смотрел на нового, но уже отчего;то ненавистного ему человека с таким чувством, что это эпидемия гриппа, от которой уже не отделаешься и которой надобно переболеть всей семьёй, иначе и быть не может.

Неожиданно он резко изменился в лице. Засуетился. Полез на верхнюю полку кухонного гарнитура и достал пачку довольно потрёпанных и замусоленных игральных карт.

— Ну что, друг, давай сыграем?

— Валя, Степан, наверно, и не умеет, отстань, пожалуйста! Ты лучше давай иди и приляг. Вон у тебя ещё шесть бутылок жигулёвского осталось.

— Ну что, студент? Умеешь играть?

— Только в «Дурака», — и Степан спокойно стал расчищать стол от чашек, освобождая место для карточной игры.

— Ну, в «Дурака» так в «Дурака»! — И оживившаяся гора грузно уселась на стоящую напротив Степана табуретку.

Игра началась сразу же не в пользу «студента». Степан вынужден был брать и брать всё новые и новые карты, да так быстро, что уже через минут пять в руках у него оказалась почти вся колода.

— Ну что, Стёпа, не маловато ли тебе будет? — посмеивался над ним Валентин Евгеньевич, и что;то в его голосе было мерзкое и приторное.

Степан посмотрел на развёрнутую веером колоду и стал анализировать: «Так, начну;ка я с парных карт нижней масти, может, пройдёт…»

На удивление, прошло. Да как! Валентин Васильевич стал брать и брать, кажется, без разбора, и в итоге почти вся колода Степана перекочевала в его крупные клещи.

Только тогда Кораблёв понял, что над ним куражатся.

После этого произошёл решающий бой — размен карт, после чего у Степана осталось только пять карт: козырной бубновый король, крестовая десятка, туз пик и две восьмёрки — червей и крестей. Он уже потянулся было, чтобы сбросить эти;то самые восьмёрки, но в последний момент что;то удержало его, и Степан, сам не понимая ещё, для чего он это делает, пошёл тузом пик.

— Это неправильно! — возмутился, аж взвизгнул Валентин Васильевич. — У тебя же там восьмёрки есть, с них и ходи!
— Зачем, я с туза хочу.
— Но ты же сейчас проиграешь! Я же тебя сейчас размажу!
— Размазывайте! Что же теперь делать, если я в карты играть не умею!

Довольный собой, Валентин Васильевич положил карты на стол рубашкой вверх. Дотянулся до холодильника, достал бутылку пива, откупорил и, жадно отпив добрую половину, протянул Степану:
— Будешь? На мозги неплохо действует!
— Нет.
— Как знаешь. Ну, теперь держись! — И соперник погрузился в карточный расчёт.

Неожиданно слащавая улыбка с его физиономии стала сползать. Он ещё раз, но уже другими глазами взглянул на Степана и как будто выдавил:
— А ты не так уж и прост! Играть он не умеет!

Туз пик ждал, когда его побьют.
Его наконец побили козырной десяткой.
На неё легла крестовая десятка Степана.

Уже кусая себе губы, Валентин Васильевич, как бы уже нехотя, побил крестовую десятку козырной восьмёркой. Степан сразу же выложил на стол ещё две своих восьмёрки червей и виней, оставаясь с козырным бубновым королём и понимая, что игра уже выиграна!

Валентин Васильевич швырнул карты на стол, встал, подошёл к окну, достал пачку сигарет, закурил. Напряжение нарастало.

— Эльвира! Эльвира! — гаркнул он своим громовым баритоном.

Эльвира Васильевна появилась на кухне и уставилась на мужа.
— Ты представляешь! Играть он не умеет! Развёл, как последнего мальчишку! Чуть ли погоны не одел! Ладно, пойду я на улицу, воздухом подышу — что;то мне тут жарковато стало! — И, не обращая никакого внимания на Степана, Валентин Васильевич вышел, громко хлопнув входной дверью.

— Что произошло?
— Я у него выиграл. Так получилось, я и сам не ожидал! Представляете…
— Зачем? — оборвала его вмиг изменившаяся в лице Эльвира Васильевна. — Теперь он нам всем даст просраться!
— О чём вы? Это же просто игра!..

Хлопнувшая дверь заставила обоих прислушаться.
— Это Зоя пришла! — И Эльвира Васильевна вышла из кухни.

В прихожей о чём;то очень долго шушукались, после чего на кухню вошла Зоя. Она была оживлена и вся светилась радостной улыбкой.

Подойдя к Степану, она поцеловала его в губы, села возле него, положив свою изящную руку ему на плечо, и просто сказала севшей напротив них Эльвире Васильевне:
— Мама, мы со Степаном решили пожениться!

— Как, пожениться? — И Эльвира Васильевна озабоченно и с явным недоверием посмотрела на дочь. — И долго вы знаете друг друга?
— Две недели.
— Две недели? Вы с ума сошли! А что скажет Валентин Васильевич?
— Мама! Ты ему скажешь, что мы встречаемся уже три месяца. Короче, я посмотрела расписание нашего ЗАГСа — заявление можно будет подать уже в следующую пятницу.
— Ну, вы даёте! А где вы будете жить?
— У Степана от матери осталась квартира в районе Фили, двухкомнатная — туда;то мы и переберёмся!
— Зоя говорила, что вы массажист? И где же у вас кабинет?

— А… кабинет, — Степан как будто отчего;то оторвался в своих мыслях. — Кабинет на Старом Арбате. Я там снимаю квартиру.

— Делайте, что хотите, — и Эльвира Васильевна посмотрела на свою дочь с каким;то смешанным чувством, то ли с растерянностью, то ли с облегчением, — только пока отцу ничего не говорите!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ОГНЕБОРЕЦ

1

Ощущение двойственности не покидало Степана. После вчерашнего знакомства с родителями Зои у него оставался какой;то неуловимый осадок недосказанности. Особенно его смутил поступок её отца. Но он отмахивался от этих мыслей и лишь старался думать о том, что уже через какой;то месяц он наконец;то обретёт семью, и это значило, что до сокровенной мечты стать отцом у него оставалось не так уж много времени.

Звонок телефона застал Степана за подготовкой к очередному массажу.

— Да, я слушаю.

— Степан, здравствуй! Это Мила. Ты меня узнал?

Степан узнал.

Милу привела к нему на массаж Татьяна. Как выяснилось очень скоро, Татьяна с Милой оказались очень близки. И хотя Татьяна была замужем, истинной страстью этой эффектной во всех отношениях женщины и любящей матери пятилетнего сына был отнюдь не муж, а эта двадцатичетырёхлетняя девушка. Очень умная, красивая, знающая себе цену, она сразу же понравилась Степану. Понравился Степан и Миле. Увидев в первый раз, как Степан массирует её подругу, как всё его тело напрягается и играет мышцами, Мила восхищённо рассмеялась:

— Степан! Ну ты — Тарзан! Нет… не то… Не Тарзан, какой;то зверь…

— Горилла? — улыбался в ответ запыхавшийся массажист.

Ей определённо импонировало в Степане и то, как он свободно и экстравагантно одевается, и то, что он — один из немногих знакомых ей мужчин, так спокойно и запросто умеющий разговаривать с ней о её сокровенных мыслях, о том, что большинство самцов — порядочные сволочи, желающие лишь затащить женщину в постель ради ежеминутной прихоти.

Мила не была клиенткой Степана, но она ему иногда звонила.

— Степан! У меня к тебе просьба! Ты можешь сходить со мной на корпоративную вечеринку? Дело в том, что мне дают наконец;то повышение, но шеф, кажется, заподозрил мои тихие шалости. Такой броский парень, как ты, развеет все его сомнения. Эта должность мне нужна, и я не хочу рисковать. Так ты мне поможешь?

— Конечно. Когда я буду тебе нужен?

— Ты свободен будешь завтра с четырёх?

— Нет, но я постараюсь разбросать сеансы.

— Тогда давай встретимся с тобой завтра на радиальной «Проспекта Мира» — в центре зала — в полпятого?

— Форма одежды?

— Я тебя умоляю, будь собой! Надевай то, в чём тебе будет удобно.

— Значит, до встречи, и спасибо, ты меня очень выручишь… Кстати, там, как всегда, будет очень много озабоченных по мужичкам девиц, так что имей это в виду!

— Хорошо, до встречи.
…Мила опоздала на сорок минут.

— Прости, я под лёгким наркотиком, Степан. Я поняла, какой ты зверь — не обезьяна, а реликтовый дракон, с кожистыми крыльями и мягкой шкурой вместо чешуи, по которой скатываются капли…

— Ты в порядке?

— Вполне. У тебя классный прикид. Я так и думала, что ты оденешься в это, поэтому я решила одеться неброско: моим украшением будешь сегодня ты.

«Неброско» — это выглядывающий из распахнутых пол стильного чёрного пальто строгий английский костюм с белой шёлковой рубашкой, расстегнутой на три верхние пуговки. Крупная капля белого жемчуга на тонкой нитке выгодно оттеняла загар и чуть завуалированный темперамент.

— Пойдём. Бери меня под руку и веди. Вот схема маршрута.

Суетливо спешащие пассажиры удивлённо озирались на странную парочку: эффектную, очень высокую брюнетку в чёрном пальто и её спутника, как будто взятого из рекламного ролика, — в широкой кожаной шляпе, бобровом полушубке, в жёлтых крокодиловых штанах. Он бренчал и звякал на всю ивановскую высокими сапогами с настоящими стальными вестерн;шпорами.

Охранники не без удивления осмотрели экстравагантного посетителя, из;под бобрового полушубка которого выглядывала лишь кожаная жилетка, но часы «Армани» всё;таки перевесили все отрицательные аргументы, и им, скрепя сердце, дали «добро».

Появление этих двоих на годами накатанной корпоративной вечеринке у одних вызвало удивление, граничащее с негодованием, у других — откровенное негодование, у третьих же (и их оказалось большинство) — желание познакомиться с выбивающимся из толпы маргиналом.

Мила торжествовала. Эффект был достигнут! Даже сам начальник встал и подошёл поближе, чтобы лучше разглядеть спутника этой наглой лесбиянки, которая так грамотно и цепко выполняла возложенные на неё обязанности, что отказывать в её продвижении по служебной лестнице у него просто не хватало аргументов «против». Теперь же начальник порадовался ещё и находчивости этой бестии: привести на вечеринку такого клоуна — это надо быть не из робкого десятка. Да, на завтрашнем собрании он может смело утверждать её кандидатуру.

Толпа подвыпивших бухгалтеров отрывалась по полной программе. Уже позади были конкурсы на самого сексуального работника, на самого завидного жениха, на лучшего специалиста, на старожила предприятия и так далее и тому подобное.

Основная часть благополучно закончилась, и наступило самое основное: дискотека и, собственно, шанс на съём. То есть обыкновенная заурядная девица лет так двадцати пяти имела возможность познакомиться с парнем из её же фирмы, но работающим в другом её филиале, которых по Москве было более пяти.

В этой чехарде телесных взаимоотношений все карты портил Степан. Он стоял, разгорячённый красным вином и шведским столом со всевозможными закусками, лучшей из которых для него стали сегодня шашлыки. Мясо. Он жаждал и ел поджаренные с коричневой лоснящейся корочкой кусочки свинины, как будто делал это в последний раз. Время от времени, во время медленных композиций, он подходил к Миле, просто безучастно сидящей где;то в конце стола, брал её за руку и, слившись с ней, танцевал. Она бесцеремонно обнимала его, целовала в губы и, как бы показывая всем, что это именно её парень, что сегодня этот красавчик только с ней.
— Ты знаешь, Мила, тут на меня смотрят, как на дикого.

— О чём ты? Я заходила в дамскую комнату, так там только и разговоров, что о тебе. Кстати, мы немного с тобой переборщили. Моя женщина приревновала меня к тебе и уехала. Так что на сегодня я одна. Давай сделаем вот как. До конца вечера ещё часа два. Я сейчас предложу поехать с нами трём;четырём девчонкам, скажу, что ты приглашаешь, а там, может, и мне что;то перепадет.

— Давай. А я пока подойду к этой красотке.

— Это Юля из соседнего отдела, ей двадцать семь, у неё отдельная квартира и желание выйти замуж. Только не признавайся ей, что она тебе понравилась, иначе ничего не выйдет.

Степан подошёл к столику, где сидела, положив ногу на ногу, крашеная блондинка. Её волосы отливали сединой, выгодно подчёркивая разгорячённые от вина и ощущения предвкушения секса густо подведённые зелёные глаза. Степан нагнулся над ней и сказал почти в самое ухо, ощущая запах её вспотевшего тела, перемешанного с запахом дорогих духов:

— Я думаю, что ты меня уже хочешь?

На Степана сверкнули жадные глаза:

— Я ещё не знаю этого…

— Через час мы уезжаем на квартиру к Миле, так что, если захочешь, то присоединяйся!

— Хорошо. Я подумаю!

— Конечно, подумай, — сказал Степан почти в самое ухо и слегка прикусил его, ощутив во рту нежную мочку и бриллиантовую серёжку.

— Подожди, ну подожди же! — решительно отстраняя Степана, кокетливо произнесла Юля. — Я могу тебя попросить принести мне просто воды?

— Просто воды? Газированной или нет?

— Не газированной, — и Юля слегка поморщила припудренный носик, — но со льдом!

— Как скажешь, — и Кораблёв отправился к стойке бара.

Сделать это не так;то уж было и легко. Пробираться пришлось сквозь танцующих.

На обратном пути, с двумя одноразовыми стаканами (в одном лёд, в другом — минеральная вода), он оказался особенно уязвим перед шаловливыми и наглыми выходками подвыпивших и оттого откровенно вожделеющих мужское тело «бальзаковских красоток». Кто;то из них пытался затащить Данди в свой образовавшийся кружок, кто;то просто пытался дотронуться до такого загорелого и лишь чуть прикрытого кожаной жилеткой пресса, а кто;то и вовсе лез внаглую целоваться, дыша в лицо Степану оплаченным корпорацией дешёвым вином и вожделением секса.

Кораблёв решил перевести дух и остановился.

То ли от освещающих танцплощадку софитов, то ли от флюидов секса, оккупировавших всё свободное пространство, душе Степана стало нестерпимо жарко, да так, как будто он оказался на вечных сковородках.

Неожиданно он почувствовал, что кто;то, уже прижавшись со спины, бесцеремонно забирается к нему, оттянув туго застёгнутую серебряную пряжку ремня.

«С кем поведёшься — так тебе и надо», — мелькнуло у Степана.

Нет, Кораблёв не стал дёргаться. Напротив, он жадно и хладнокровно осушил стакан минералки.

Затем, перехватив женскую кисть, осторожно вынул её из запретной зоны и резко повернулся.

Перед ним оказалась пошатывающаяся девица с замутнёнными и, очевидно, залитыми вином глазами. Эти глаза буквально пожирали его.
Тогда Степан резко притянул «страждущую» к себе и сделал вид, что желает поцеловать. Но когда обмякшая девица с готовностью уже закрыла глаза и приоткрыла рот, то вместо жгучего поцелуя Мачо её шею обожгли и проскользнули к пояснице высыпанные ей из стакана за шиворот кубики отрезвляющего льда.
Оскорблённая попыталась замахнуться на своего обидчика, но Степан брезгливо оттолкнул эту замороженную курицу, отбросил два пустых стакана и стал пробиваться к выходу, чтобы вдохнуть в себя хотя бы глоток свежего весеннего воздуха.
4.
Старенький и видавший виды «Мерседес» летел на запад столицы. Перегруженный пассажирами, он слегка присел, но скорости не сбавлял. Пустынные улицы ночной Москвы вдохновляли на приличную скорость, и это, судя по спидометру, водителю удавалось на славу.
После многочисленных комбинаций, предложений, отказов, размышлений, капитуляций в сторону выхода до последнего поезда в метро на предложение продления вечеринки согласилось;таки шесть человек. Правда, двое выпадали сразу же. Это была влюблённая парочка, которой просто негде было встречаться. Но в их распоряжении оказался «мотор», и значит, можно было не только сэкономить на поиске такси, но и утром спокойно разъехаться по домам.
Степан сидел, зажатый со всех сторон двумя изрядно подвыпившими девицами, а на его коленях восседала Мила. Она обняла его за шею, надев с каким;то шиком его шляпу, и пела какую;то популярную песенку. Ей дружно помогали и старались петь красиво, но из этого ничего путного не получалось.
5.
Притормозили около ночного супермаркета. Все выбрались из запотевшего и прогорклого аквариума салона авто и шумно отправились за покупками. Все, кроме Степана. Степан остался. Он неожиданно для себя увидел стоявший телефонный таксофон. Найдя в кармане две копейки, зашёл в будку и по памяти набрал Зоин номер. Длинные гудки — это всё, что его ждало. Но вот трубку сняли, и сонный голос рыкнувшего отца заставил его бросить трубку.
А что он хотел и зачем звонил? Эх, прощай, холостячество! Было бы так, чтобы и ребёнок был, и чтобы эта жизнь не кончалась! Затем Степан стряхнул головой и подошёл к машине. Около него встал хорошо выпивший мужик.
— Эй, ковбой! Пойдём ко мне пиво пить. У меня хата свободна.
— Нет, у меня уже всё расписано.
— И бабы есть?
— И бабы есть. Целых три.
— Ну ты, парень, даёшь, уважаю. А меня никак нельзя взять с собой? Это не они… Да, для таких я уже старый хрен. Ну, удачи тебе, ковбой!
Переполненные полупрозрачные белые пакеты крепко облепили две бутылки водки, упакованные в вакуум сосиски, какие;то салаты, два батона хлеба и рассыпанные мандарины. Все очень громко, по;пьяному, безудержно гоготали.
— Степан! Степан! Все, кто заходил после нас, только о тебе и говорили, а мы им: «Это с нами!» Тебе не холодно? Ну что, водку пить будешь?
— Поехали, ребята, что;то затянулось наше веселье.
6.

Квартира оказалась очень большой, просторной, четырёхкомнатной, с двумя туалетами и внушительной кухней. Дом только что выстроили, и всё вокруг пахло так, как обычно пахнет в новом, ещё не обжитом помещении.

Мебели вообще ещё не было, за исключением стола и трёх стульев на кухне. В одной из комнат лежали друг на друге, как в спортивном школьном зале, матрацы.

Прежде чем начать застолье, Мила настояла на том, чтобы сначала приготовились ко сну. И уже через четверть часа матрацы были распределены по четырём комнатам.

Как рачительная хозяйка, Мила выдала всем по комплекту выглаженного цветастого белья и отправилась в ванную.

Смех, шуточки: кто;то закрылся в туалете, кто;то оккупировал кухню, отваривая сосиски и раскладывая салаты.

Степан вдруг почувствовал, что он ничего не хочет. То, что должно было произойти здесь, ему вдруг стало противно. В первый момент он подумал было уехать, но срываться в два часа ночи в никуда было глупо.

И тогда у него созрел план.

Сначала Степан без объяснений взял за руку одну из курящих на кухне девиц и отвёл в комнату. Уложив её на диване, он сначала для вида осмотрел и вправил пару позвонков, а затем прошёлся, нажав акупунктурные точки, отвечающие за сон.

Вернувшаяся на кухню новоявленная пациентка взвизгнула, что это класс, и Степану удалось без труда промассировать также остальных.

Сосиски ещё не были сварены, а компанию уже начало тянуть ко сну.

Несколько рюмок водки довершили то, что начал Степан.

К тому времени, когда Мила вышла из ванны, все были уже настолько сонны, что ни о каком веселье не могло идти и речи.

— Степан, я что;то не могу понять, что тут произошло? Они что, напились?

— Наверно. Я, как и ты, тоже принимал душ.

— Да… Нет, мы же хотели ещё повеселиться! Эй, вы, а ну просыпайтесь! Рома! Света! Таня! Ленка! Ну вы что, вообще что ли? Эй!!! — Но все усилия растормошить компанию оказались тщетны. И Мила сдалась. — Раз так, давай;ка их распределим по постелям. А ты где будешь спать? Пойдёшь к девицам?

— Я думал, что к ним пойдёшь ты.

— Нет. Чего я не люблю, так это пьяную бабу. Ты заметил, что я вообще не пью?

— Зато употребляешь лёгкий наркотик.

— Да он уже давно выдохся. Так что ляжешь со мной? Только предупреждаю: я сплю без белья.

— Знаешь, я тоже.

— Хорошо, тогда спать.

7.

Луна была почти во всё окно. Незащищённое занавесками, оно пропускало ровный песочный свет, превращая всё в полутень.

— Какая сегодня яркая луна.

— Знаешь что, обними;ка меня.

— Зачем? — спросила Мила и, повернувшись на живот, обняла Степана за талию. Она стала очень осторожно, как бы боясь рассыпать карточный домик, прикасаться к животу, стараясь касаться лишь ощутимых на ощупь волосков тела; затем, поднимаясь всё выше и выше, неожиданно отдёрнула руку, как будто споткнулась о какую;то неведомую преграду.

— Ой, у тебя грудей нет!

— Конечно, нет, — очень спокойно и по;домашнему ответил Степан. — Я же мужчина!

Наступила минутная пауза. Мила положила голову Степану на грудь и стала смотреть на луну. Он видел луну сквозь барашки кудрей, и ему стало очень жаль это существо, женщину, которая презирала мужчин.

— Мила, прости. Тебя, наверно, когда;то очень обидел какой;то болван, и ты затаила злобу на всех мужиков сразу?

— Да нет, представляешь, у меня ещё ни разу в жизни не было мужчины!

— То есть как это не было? Ты что, девочка?

— Я не девочка! Мои подруги постарались сделать меня не девочкой, но живого мужика я ещё ни разу к себе так близко не подпускала.

— Шутишь?!
— Да нет, правда, ты первый мужчина, с которым я сплю.

У Степана перехватило дыхание. Неожиданно для себя он ощутил тяжесть ответственности за то, что происходит здесь, сейчас; он понял, что в ответе за этого двадцатичетырёхлетнего ребёнка.

В какой;то момент он закрыл глаза и вспомнил кинокомедию тридцатых годов — «В джазе только девушки», где два главных героя;музыканта, чтобы попасть в дамский джаз;оркестр, переодеваются в женщин. Один из них, находясь среди полуобнажённых красоток, чуть не срывается, но его друг предлагает ему повторять, как заклинание: «Я девушка… Я девушка!», — что последний со слезами на глазах и делает: «Я девушка! Я девушка! Я девушка!» Кажется, Степан повторил это раз сто.

Но вот он почувствовал внутри себя желание подарить этой девочке всё самое лучшее и светлое, что он знал и чем владел. Ему вдруг так захотелось показать этой заблудшей, что значит близость с мужчиной и как это прекрасно, когда два молодых и красивых тела — мужчины и женщины — сливаются воедино.

Он просто положил Милу на спину и начал целовать: сначала шею, опускаясь всё ниже и ниже. Когда же он наконец ощутил чуть уловимые подрагивания бёдер, будто трепетания крыльев пойманной бабочки, то ему стало несказанно хорошо, и он, наконец оторвавшись от поцелуев, сел на Милу сверху.

Она чуть приоткрыла глаза и, устремив взгляд на то, что, собственно, и различает мужчин и женщин, выдала откровение:

— Он у тебя живой!

— Да, я знаю! — улыбнулся Степан.

— Живой! Он шевелится! Знаешь, на кого ты сейчас похож? — поднимая глаза и всматриваясь в глаза Степана, вдруг выдала Мила. — Ты похож на девушку, у которой есть член, и она этому очень радуется!

— Спасибо…

— Степан! Я хочу тебя! Возьми меня!..

«Вот оно!» — подумал Степан и ощутил за своими плечами ответственность перед всем мужским родом, начиная с прародителя Адама.

8

Апрельское утро выдалось по;зимнему морозно. В субботу в семь утра — это ещё ночь. Ни души, ни машины. Наконец Степан проголосовал и остановил старенькую «Ниву».

Просыпаться со всеми Кораблёву не хотелось, да и девятичасовой сеанс никто не отменял. Степан глянул на часы: поспать удалось не более двух часов.

Уходя, он бросил взгляд на сонную Милу. Одеяло было отброшено, и в лучах солнца Степан поймал себя на том, что она прекрасна, но красота её его не трогает.

Всю дорогу водитель «Нивы» — молодой, плотный, бритый наголо парень — искоса поглядывал на Степана и никак не мог определиться, чем занимается эта залётная пташка.

Разговор не клеился. Степан либо отмалчивался, либо отвечал кратко.

Неожиданно он, перебив собеседника, вдруг выдал — больше, наверное, для себя:

— Представляете, живёт себе человек, дышит, ест, спит, думает, ходит на работу, мечтает любить и быть любимым и не понимает, что он в обыкновенной стеклянной банке…

— Как это — в банке, типа законсервирован?
— Типа… Но законсервирована его сущность, его душа, и, чтобы кто;нибудь проник внутрь этой самой души, её необходимо раскрыть, довериться, иначе так и останешься один на веки вечные, так и будешь недопонят даже самыми близкими тебе людьми.

— Братан, ты к чему это всё?

— Да так. Сегодня, кажется, я постарался открыть, выпустить из этой стеклянной банки очень красивую душу!

— Ну и как? Получилось?

— Не знаю, но я старался.

— Ты что? Медвежатник? Или типа шамана, что ли? Вон у тебя какой необычный прикид. Одни зубы на шляпе чего стоят!

— Да ладно, какой я шаман? Так, погулять вышел.

9.

День перевалил за двенадцать, когда сонный и вымотанный ночными похождениями Степан наконец;то закончил сеанс массажа.

Конечно же, пациентка ничего не заметила, но чего это ему стоило!

Сидя в кресле, задрав ноги выше головы, он полудремал, полудумал о том, что всё;таки произошло ночью и правильно ли он поступил.

Телефонный звонок заставил его очнуться.

— Степан, это Мила…

— Мила! Здравствуй! Я хочу сказать, что я очень благодарен тебе за волшебный вечер, так было классно!

— А я хочу сказать тебе спасибо за сегодняшнюю ночь! Знаешь, я сейчас долго думала над этим. Что;то в моей жизни было не так. Знаешь, я не знаю, как дальше сложится моя судьба, но я очень хочу ребёнка, и для начала постараюсь найти нормального парня!..

Степан положил трубку и посмотрел в окно.

На весеннем припёке сизый голубь гордо выруливал свадебный танец перед серой и ничем не примечательной самкой. Наверно, так и должно быть. Наверно, так и правильно.

---

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

МЫШЕЛОВКА ДЛЯ ПРОФИ

1.

Что чувствовал Степан после того, как он, без пяти минут женатый человек, провёл в обществе чужой женщины? Нет, это не было угрызениями совести или желанием ещё раз хорошенько подумать над тем, может ли мужчина, собирающийся жениться, иметь интимные отношения с другой, пусть даже из самых что ни есть светлых целей. Это не то.

Но красный свет, предупреждающий об опасности, не сработал. Степан упорно не хотел видеть и замечать того, что эта его утопическая жажда заиметь ребёнка — блеф, фикция, хотя бы потому, что, как сказал классик, дети — это цветы жизни. А что значит жизнь, как не любовь? Дикая и жадная до жизни, она прорастает везде, где бы ни упало её семя. Именно любовь — первопричина и первоцель, а не следствие: «Стерпится — слюбится!» Не стерпится и не слюбится! А если и срастётся, то по;больному, через излом и жертвы любви. А она, любовь, не прощает, не может простить, потому как рождена она как двигатель всего живого, и это самое живое, предавшее её, погибает в инертном оцепенении, не могущее в какой;то момент сдвинуться с места. Тупик. Следующая остановка — путь в никуда.
2.

Итак, как и было запланировано, Степан и Зоя встретились дождливым весенним днём с одной единственной целью: подать заявление в ЗАГС.

Сначала они отстояли часовую очередь брачующихся и взяли бланки заявлений. Затем эти самые заявления были заполнены по всей форме. Далее им было назначено время регистрации.

Всё оказалось рутинно и скучно.

3.

Ожидание чуда не свершилось. Кораблев немного раскис, хотя вида старался не подавать. Зоя же, напротив, была в хорошем расположении духа и заявила сразу же после того, как они вышли из ЗАГСа, что они непременно должны поехать к ней и выпить в честь такого случая бутылочку шампанского, которая оставалась у неё ещё с Нового года, тем более что родители — на даче!

Поехали.

— А жить мы будем у меня, — держа Степана за руку и говоря ему в самое ухо под гул метропоезда, планировала новоиспечённая невеста. — У нас двухкомнатная квартира, и места хватит всем. Тем более что если я забеременею, то мне будет нужна помощь моей мамы.

— Ты моя сладкая! — встрепенулся Степан и прижал Зою очень крепко, так, что она немного отстранилась и заглянула в его вспыхнувшие глаза своими карими, очень выразительными глазами.

— Ты меня любишь?

— Люблю! А как назовём дочку?

— Дочку? Почему дочку? Может, я рожу мальчика!

— Ты родишь мне девочку, и назовём мы её Настенька. Будет у нас Настенька Кораблёва!

— Почему же Настенька? Мне, например, имя Полина очень нравится…

— Почему Настенька? Потому что в этом имени есть косточка. Послушай хорошенько, — и Степан протянул слово, как пропел: «НАААСТЕЕНЬКА»! Правда, здорово! Чувствуется стержень. Имя нежное и как кремень одновременно.

— Хорошо, пусть будет Настенька. Анастасия Степановна Кораблева. Да! Звучит!

4.

Дома действительно никого не было. В квартире пахло отчего;то стиральным порошком и кошкой.

— У вас есть кот?

— Да, Кузя. Я тебе рассказывала. В прошлом году он чуть не утонул в колодце, если бы не Михаил… — Зоя осеклась. Степан деликатно промолчал и вслед за ней прошёл на кухню.

Сцена игры в карты всплыла перед ним.

— Зоя, отчего твой отец так странно повёл себя?

— Понимаешь, он всю свою сознательную жизнь проработал водилой. Сначала, ещё мальчишкой, имел свой мопед, затем — мотоцикл. Гонял безбожно. Часто разбивался на нём. Один раз так неудачно упал, что выбил почти все зубы. До армии он работал на «ЗИЛе», затем всю срочную службу провёл за баранкой газика, потом опять «ЗИЛ», и вот уже двадцать лет он работает в военной прокуратуре. Возит генералов. Страшный лихач. Всю жизнь он только и делал, что крутил баранку и играл в карты. Память у него отменная. До сих пор Карамзина перечитывает. Любит исторические книги читать. Но при всей его такой кажущейся открытости он нелюдим. Никому не доверяет. Мне кажется, что до сих пор он жалеет о том, что не продолжил учёбу. Знаешь, как он желал, чтобы я училась на «отлично» в школе?

— Да, ты рассказывала… — Степан представил себе, что будет жить под одной крышей с человеком, который сразу — и Степан это очень хорошо почувствовал — возненавидел его. Успокаивало одно: что Степан много работает и что видеться и пересекаться они с тестем будут крайне редко.
5.
— Ты не хочешь принять ванну? — полупрозрачно намекнула Зоя после того, как тяжёлая бутылка шампанского облегчилась ровно на четыре бокала забористого и возбуждающего желания вина.
Степан без предисловий стал расстегивать на себе рубашку. Затем встал и отправился в ванную комнату.
«Интересно, — думалось ему, — всё это мне представлялось несколько по;иному. Такое ощущение, что я должен сейчас буду делать массаж».
Степан уже принял душ и начал вытираться, когда в ванную к нему ворвалась Зоя. Она распахнула дверь и, впервые увидев обнажённое тело своего жениха, взволнованно скомандовала:
— Скорее одевайся, к нам гости!
— Кто?
— Представляешь, приехал Михаил.
В подтверждение её слов раздался сначала спокойный, но затем более резкий и настойчивый звонок в дверь.
— Что же делать?! Что же делать?! — как заклинание повторяла Зоя, мечась между кухней, где уже сел на своё проклятое место Степан, и дверным глазком, где стоял её бывший любовник.
Звонки в дверь сменились настойчивыми ударами — сначала рук, а потом и ног.
— Он же мне так всю дверь разломает. Меня отец убьёт. Степан, я сейчас открою, главное — ни во что не вмешивайся, это мои проблемы! Хорошо? Ты обещаешь мне? Предупреждаю: он занимался всерьёз каратэ, и у него какой;то грёбаный пояс. Сидишь на кухне — и сиди, а я его постараюсь в прихожей задержать. Может, так и будет лучше. Рано или поздно это должно было случиться! Ведь мы же соседи по даче. Всё понял? Ну хорошо, я открываю… — Зоя уже было пошла в прихожую, где в любую минуту должны были снести хлипкую входную дверь, но обернулась. Их глаза встретились, и она подскочила к Степану.
— Стёпа, любимый! Потерпи чуть;чуть. Я быстренько. Хорошо?
— Хорошо. Я буду сидеть тут, что бы ни случилось, я тебе обещаю.
Зоя прижалась губами к губам Степана. Поцелуя не получилось. Лицо её побледнело. Зрачки расширились, а всё тело бил истерический озноб.
6.
— Где он? — первое, что услышал Степан из прихожей. — Я тебя, сука, спрашиваю, где он?
— Миша, не надо! Миша, я хочу с тобой поговорить!
— Да пошла ты, шлюха!
Степан слышал, как громкие шаги проследовали сначала в дальнюю, затем в ближнюю комнату. Что;то при этом падало, что;то разбивалось.
— Ага! Ты уже ему постель расстелила! Как романтично! Что, где этот кролик;энерджайзер спрятался?!
Степану всегда было комично слушать истории о том, как обманутый муж возвращается домой и ищет под кроватью и в шкафах любовника. Оказаться в этой ситуации самому — причём в ситуации наоборот, когда он, без двух месяцев муж, вынужден сидеть на кухне и ожидать, когда ему, может быть, набьёт морду бывший любовник его невесты… Это было вдвойне смешно.
7.
— А! Вот он, голубчик! Ну, привет!
— Здравствуйте! Чаю хотите?
— Чего?
— Я говорю, чаю хотите?
— Я тебе такого сейчас чая устрою! Расселся тут, как дома, в одних штанах. Он что, у тебя сидел? Весь в татуировках!
— Татуировка одна, и это Пегас. Извините, я спрашиваю: чай будете пить?
— Что? Чай?! Ну что ж, давай, попьём чая! — И Михаил, с шумом отодвинув табурет, сел на любимое место Валентина Васильевича.
— Так что там у тебя за лошадь наколота?
Степан ухмыльнулся и, повернувшись к Михаилу так, чтобы он лучше мог разглядеть его татуировку, начал неожиданно спокойно, назидательным тоном учителя:
— Пегас — крылатый конь, родившийся из туловища (или из крови) убитой Персеем Медузы Горгоны вместе с великаном Хрисаором. Поскольку конь родился у истоков Океана, его назвали Пегасом (греческое «бурное течение»). Летая с быстротой ветра, благодаря Пегасу Персей смог с воздуха поразить из лука Химеру. Доставлял Зевсу на Олимп громы и молнии. Жил в горах, большее время проводя на Парнасе в Фокиде и Геликоне в Беотии. От удара копытом Пегаса на горе Геликон возник источник Гиппокрена, из которого черпали вдохновение поэты. Родившийся от смертоносного чудовища на краю света и вознёсшийся на сверкающие вершины Олимпа, Пегас является символом связи всего живого.
— Умён. Где ты такого учёного отхватила? Он кто у тебя? Профессор? А знаешь ли ты, профессор, что татуировки у себя на теле делают лишь больные на голову, ограниченные люди?

— Да, знаю. Но, видите ли, в чём дело: ещё в армии, рассматривая разнообразные тату сослуживцев, я стал задумываться над тем, какую смысловую и мистическую нагрузку несёт на себе татуировка. Разумеется, я, как и вы, всегда думал, что татуировку делают, как правило, люди с неуравновешенной психикой, ограниченные и не способные выражать свои чувства и взгляды посредством человеческого общения. Но мифологический образ Пегаса был настолько притягателен, интуитивное желание связать его с моей сутью столь велико, что я нашёл лучший салон tattoo с одной единственной целью — выгравировать изображение крылатого коня у меня на плече. И вот, по мере того как рисунок стал появляться у меня на плече (а работа длилась около полугода), в моей жизни происходили удивительные и невероятные метаморфозы, благодаря которым (я искренне уверен в этом) мне удалось переосмыслить некоторые ценности и, как следствие всего этого, круто изменить свою духовную и личную жизнь…

— А можно с этого места подробнее?

— Разумеется, можно. Сегодня мы с Зоей подали заявление, и через два месяца у нас свадьба.

— Что?!

— Михаил! Подождите! Вы сами;то женаты? — спросил Степан как можно спокойнее.

Михаил вскочил и заметался по кухне, как ужаленный:

— Ты с ума сошла, что ли? Жениться? Кастрюли! Сковородки! Готовить ему будешь! Дура! Посмотри на него! Он же бросит тебя через полгода!

Зоя, ни жива ни мертва, стояла у косяка и следила за происходящим. В её больших глазах стояли слёзы. Она могла представить себе всё, но такое!

— Михаил! Михаил! Да сядьте же! У вас чай стынет!

Так же, как вскочил, Михаил сел и уставился на Степана.

— Молодец! Такую бабу отхватил! Поздравляю! — И Михаил протянул крепкую мясистую руку чуть ли не в лицо Степану. Степан принял рукопожатие и ощутил, как крепкие тиски начинают сжимать его ладонь. — Молодец, парень! Так кем ты там работаешь?

— Массажистом. — Тиски сжимались ещё и ещё сильнее, расслабленные фаланги Степана начали хрустеть…

— Зоя! Ты меня удивляешь, выходить замуж за проститутку!

Михаил Михайлович сразу и не понял, в чём дело. Одновременно правая рука Степана напряглась, как бы накачиваясь, а левая вцепилась мёртвой хваткой ему в пах. Взорвавшийся любовник почувствовал, что у него сейчас будет яичница. Он ещё попытался схватиться своей свободной рукой за руку Степана, но тот, высвободив сжимаемую Михаилом руку, стремительно ударил соперника тыльной стороной ладони в нос.

Михаил рухнул на пол.

— Что ты сделал! — закричала уже не понимающая, кого надо защищать, Зоя. — Ты же сломал ему нос!

Степан встал из;за стола. Перед ним валялся с перебитой переносицей враг — человек, которого он ненавидел всем сердцем. И этого врага сейчас защищала будущая мать его ребёнка. Степану стало скверно, и он вышел как есть на улицу.

Стоя босиком, по пояс обнажённым, под моросящими каплями дождя, он даже не знал, что нужно было делать дальше.

— Эй, парень, тебе не холодно?

Степан обернулся. Из окна чёрной «Волги» выглядывал солдатик.

Степан решительно, не замечая луж, подошёл к нему.

— Слушай, сержант, отвези меня отсюда. Я заплачу. Приедем, и я заплачу.

— Ты не из психушки случайно сбежал?

— Нет, просто я сейчас набил морду любовнику моей будущей жены.

— Во как! Ну ты даёшь, парень! Такого я ещё не слышал! Ладно, садись, мне по любому ждать своего генерала ещё как минимум час. Куда едем;то?

— На Арбат. На Старый Арбат.
8.
Степан закрыл за сержантом дверь и обречённо посмотрел на свой массажный стол. Да… Скольких женщин на нём повидал — красивых, умных, богатых, породистых, — а сошёлся… Раздался телефонный звонок.
— Да.
— Это Зоя. Михаил только что уехал в травмпункт регистрировать побои. У меня твои вещи. Ты сумасшедший! Как ты сумел добраться до дома? Зачем ты это сделал?! Степан?! Зачем?!
— Зачем? — Степан выдержал паузу. — Знаешь такой анекдот?
— Какой ещё анекдот? У тебя ещё хватает наглости рассказывать мне анекдоты?!
— Сначала дослушай. Один бизнесмен пригласил девушку в ресторан. Свечи. Шампанское. Красивая живая музыка. Затем пригласил к себе в загородный дом. Опять свечи. Шампанское. Камин. Собака благородных кровей у ног. Неожиданно он, извинившись, вышел и вернулся с двустволкой.
— Встать! Я сказал, встать, сука!
Девушка испугалась и встала.
— Раздевайся! Я сказал, раздевайся, сука!
Девушка стала раздеваться.
— Всё снимай с себя! Я сказал, всё снимай с себя, сука!
Девушка сняла с себя последнее.
— Выходи на улицу!
— Там же холодно!
— Я сказал, выходи на улицу, сука!
Обнажённая девушка вышла на улицу.
— А теперь лепи снеговика! Я сказал, лепи снеговика!
Девушка слепила снеговика.
— Плохо слепила! Я сказал, плохо слепила! Лепи ещё!
Девушка слепила ещё.
— Всё, иди в дом! Я сказал, иди в дом.
Девушка зашла в дом.
— Теперь одевайся! Я сказал, теперь одевайся!
Девушка оделась.
— Садись в кресло у камина, вот тебе плед и продолжай пить шампанское! Я сказал, продолжай пить шампанское.
Девушка села. Коленки дрожат, зубы стучат. Думает: «Попала к какому;то извращенцу».
Мужчина садится рядом, как ни в чём не бывало, и продолжает мирно пить с ней шампанское, пытается заговорить на разные темы.
Девушка осмелела и спрашивает: «А что это всё было?»
На что она получает ответ:
— Понимаешь, в сексе я не очень, а вот снеговика ты на всю жизнь запомнишь.
— Так вот, так, ты меня наверняка запомнишь!
— Какой же ты дурак! — И Зоя повесила трубку.
Вот и всё. Конец радужным надеждам о счастливом браке и ребёнке.
Степан лёг на массажный стол и уставился в белый потолок. Ему нестерпимо захотелось спать, и он закрыл глаза. Перед глазами всё ещё мелькал Михаил Михайлович, его разбитый нос и моросящий дождь.
9.
…Через час Степана разбудил негромкий, но требовательный стук. «Боже мой! Неужели это опять Михаил?» Полусонный Кораблев посмотрел в глазок и чуть приоткрыл дверь.
— Я пришла тебе сказать, что анекдот не смешной.
— Хорошо, и это всё?
— Нет, я привезла тебе твои вещи.
— Спасибо. Это, кстати, без моей шляпы мне было бы не так уютно.
— И ещё, я знаю то, ради чего ты меня сейчас пропустишь к себе. — И с этими словами Зоя медленно стала расстёгивать полы своего изумрудного плаща. Под плащом ничего не было, кроме высоких ботфортов. Степан профессиональным взглядом выхватил больше: упругие груди, восточный с жирком живот, высоко поднятый с красивой впадинкой пупок и аккуратно выстриженную «саванну» лобка.
— И этим ты хочешь соблазнить профи?
— Нет, не этим. Я хочу родить от тебя ребёнка. Очень хочу девочку, и именно от тебя!
Степан закрыл лицо ладонью и отступил вглубь, чтобы пропустить Зою. Мышеловка захлопнулась.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ВЕНЧАНИЕ

1.


Сам храм, в котором Степан и Зоя решили венчаться, был интересен тем, что до недавнего времени в нём лет шестьдесят находилось главное управление ЦК ВЛКСМ, но после развала Союза ходатайствами верующих храм, или, вернее, всё то, что от него осталось, передали снова в собственность Церкви.

Настоятелем этого храма как раз и был тот знаменитый священник, которого и массировал Степан.

То, что именно он будет настоятелем в этом храме, было предсказано его духовником ещё задолго не только до крушения коммунистической системы, но и до принятия отцом Александром духовного сана.

К слову сказать, само по себе здание храма, находившегося на Маросейке, в самом центре столицы, около метро «Китай;Город», было удивительно.

Двухэтажное, с обширными подвальными помещениями, где во времена Советов оказывались разнообразные услуги для избранных: от обыкновенного бронирования театральных билетов до касс Аэрофлота, куда входило и откуда выходило каждый день несметное количество воинствующих атеистов, — здание, где со стен были стёрты образы православных святых, а вместо алтаря устроена курительная комната, — это самое здание выстояло, вытерпело, превозмогло время унижений и бесчинств и теперь, пережив своих многочисленных осквернителей, возрождалось буквально из пепла забвения.

2.


Отец Александр к просьбе Степана отнёсся очень ответственно. Этот одарённый массажист действительно помог ему облегчить невыносимые страдания, связанные с подагрой и головными болями, и теперь отец Александр смог наконец;то вернуться на постоянную службу в храм (раньше из;за частого нездоровья отец Александр большую часть времени вынужден был находиться в своём загородном доме).

Сам же день венчания очень долго переносился, так как сначала был пост, затем двунадесятые праздники; накануне среды и пятницы (т. е. во вторник и четверг), как, впрочем, и в православное воскресенье (т. е. субботу), венчание не совершалось. Оставались лишь светские воскресенья, но с ними из;за популярности храма всё никак не складывалось.

О том, что венчание может произойти уже завтра, Степан узнал неожиданно и очень обрадовался этому, потому как, во;первых, это должно было случиться на месяц раньше официального бракосочетания, а во;вторых, священнослужители в постсоветской России не любили и в девяносто девяти случаях из ста просто отказывали в этом таинстве без банального штампа в паспорте.

Отец Александр своим поступком брал на себя большую ответственность.

Весть о том, что венчать будет именно настоятель храма и что обряд обручения и венчания свершится по полным канонам и нормам Православной Церкви, была настолько удивительна и невероятна, что посмотреть на это чудо решено было допустить лишь избранных.
— Степан! Степан! Да Степан же!!!

Степан не сразу обернулся на окрик. Все его мысли были заняты предстоящим завтра событием и тем, что он ещё ничего не сказал Зое. Сначала он решил позвонить ей. Но, хотя сегодня была суббота, у Зои был рабочий день. Поэтому;то Кораблёв снял сеансы и поехал к невесте на Пушкинскую.

И вот в тот самый момент, когда Степан уже почти перешёл «зебру», собираясь спуститься в метро, его и окликнули.

Звали его из стоящей у обочины дорогой иномарки. «Мерседес», — уточнил для себя Степан. Очевидно, кто;нибудь из его клиентов.

Но удивлению Кораблёва не было предела, когда из машины показалось знакомое лицо. Это был Кирей.

— Степан! Вот это встреча! Я тебе говорил, что мы ещё встретимся!

— Кирей! Ты с ума сошёл, ты же… ты же…

— В розыске? Ха;ха! Уже нет! Дело замяли! У меня появились хорошие, а главное — влиятельные друзья!

— Это разве возможно? Ты меня не разыгрываешь? И откуда такой прикид, и эта машина? Шестисотый «мерс»! В последний раз, когда я тебя видел, ты, кажется, подрабатывал на стройке, скрываясь от ментов, и вид у тебя был, я тебе скажу… Если бы не моя шляпа, то вряд ли ты прошёл кордон легавых!

Кирей действительно преобразился. Малиновый пиджак, чёрные отутюженные шерстяные штаны, модные рыжие ботинки и, главное, зажатый в его руке сотовый телефон! Степан такой видел пока ещё лишь раз — у одной своей пациентки.

— Вот поэтому;то я и говорю с тобой. Знаю, что ты не дерьмо, что выручил ты меня тогда: если бы не ты, то гнить мне на нарах! Ты куда сейчас?

— Мне на Пушкинскую надо.

— Садись, подвезу, по дороге и потолкуем.

Кирей ловко развернулся и влился в общий поток.

— Короче, всего тебе знать не надо, но вот тебе основная мысль. Схема очень простая. Сначала где;нибудь в Риме, или Париже, или Берлине — короче, в Европе — находят хозяина крутой тачки и договариваются с ним о том, что за долларов пятьсот его машину угоняют, а он подаёт заявление об угоне лишь дней через десять. Ему полагается стопроцентная страховка. Машина заносится в розыск Интерполом, но за это время её уже перегоняют в Россию. Таможне полагается, конечно, тоже баксов двести. И вот тут;то у тачки и перебиваются номера. Продаётся она какому;нибудь лоху вполцены от заводской. Тот ездит на ней до поры до времени, пока какой;нибудь дотошный гаишник не заметит подвоха и не обнаружит перебитых номеров. В этом случае машина конфискуется и ставится в отстойник до тех пор, пока не найдётся её истинный владелец или представитель страховой компании. Если же в течение около пяти лет хозяин не находится, то иномарку снимают из интерполовского розыска, и она перепродается новому хозяину за какие;то копейки. Понятно? Так вот, я организую машины из;за бугра. Понятно, Степан?

— А эта машина?

— С этой машиной всё в порядке, она чистая. Слушай, Степан! Давай завтра встретимся, посидим где;нибудь, пообщаемся? Я бы к тебе на массаж записался? Это возможно?

— Нет, Кирей, только не завтра. Я завтра венчаюсь.

— Врёшь?!

— Нет. Правда!

— Да иди ты! Массажист женится! Я представляю, какая там тёлка! Познакомишь?

— Почему бы и нет. Я как раз к ней еду. Если хочешь, то можем зайти к ней вместе, тем более что мне нужно как;то смягчить удар. Представляешь, она ещё не знает, что венчание завтра!

— А знаешь, Степан, я ещё ни разу на венчание не был.

— Так приходи завтра в храм! Я тебя приглашаю!

— Серьёзно?

— А почему бы и нет?

— Я обязательно приеду. Кстати, если будет нужна моя машина — без проблем. Тачка крутая, так что будешь на ней как король!

— Спасибо, Кирей! Мой Серый Волк! Вот ты мне и пригодился!

— Подожди, Степан! Это разве служба! Служба будет вся впереди! Нам куда?

— Паркуй машину и пошли в метро. Она работает в магазине как раз под этим зданием.

— Так она что, у тебя? Продавец, что ли?

— А что?

— Я думал, ты урвал при своих возможностях не меньше чем дочку министра!

— Нет, Кирей, я же маргинал, а маргиналы ищут себе подобных или похожих на себя.
— Можно сказать — нищий человек, можно — изгой, а можно — тот, кто всегда стоит в стороне от общества, его правил и установок.

— Значит, — заключил Кирей, — я тоже маргинал!

— Нет, Кирей, если ты маргинал, то я тогда Остап Бендер, — и Степан рассмеялся. Кирей ничего не понял.

Между тем они уже спустились в метрополитен, в здание подземного пассажа, где и находился отдел кожгалантереи.

— Это она?

— Да, Кирей, она!

— Сразу видно, классная тёлка! Вот это фигура! Молодец, Степан, видную бабу оторвал!

— Спасибо, — и Степан было направился к Зое, но Кирей удержал его.

— Подожди, без подарка не могу!

— Да ладно тебе, какой подарок! Если захочешь, то завтра подаришь!

— Договорились, с меня презент!

— Стой. Заходить внутрь не будем. Она нас сама увидит.

Кирей впервые видел такую красивую деваху. Это была женщина его мечты. Много бы он отдал, чтобы вместо Степана завтра к алтарю пошёл именно он. Кирей смотрел на Зою восторженно, не скрывая обожания, и глаза их встретились. В первый момент Зоя было пропустила этот бешеный взгляд, но потом, как бы спохватясь, вернулась к нему и стала всматриваться. Сначала ей даже показалось, что это какой;то давний её знакомый, которого она уже забыла, но где;то в уголках подсознательного он всегда был с ней и не забывался. И только потом, намного позже, Зоя обратила внимание, что этот незнакомец в малиновом пиджаке стоит с её Степаном. Она смутилась и вышла к ним из;за прозрачной витрины своего двенадцатичасового аквариума.

Так они и встали втроём. Зоя и два влюблённых в неё парня.

— Зоя, познакомься, это Кирей, — сказал Степан, дружески подталкивая вчерашнего беглеца в спину, — мой Серый Волк!

— Как это — серый волк? — удивилась Зоя, не сводя глаз с этого кареглазого незнакомца.

— Да это всё Степан выдумывает… — отчего;то смутился Кирей, не сводя с Зои глаз.

— Долгая история, малыш! — И Степан взял Зою под руку. — У меня для тебя хорошие новости! Отец Александр наконец;то определился с днём нашего венчания!

— Правда?! — и глаза Зои вспыхнули. — И когда же?

— Завтра в одиннадцать утра!

— Ты шутишь? Как это? А роспись? А платье?! А гости?! Нет, это невозможно! Я так не могу! — И Зоя, прикусив нижнюю губу, заплакала. Её глаза наполнились слезами и просто, как бы сами по себе, стали капать.

— Зоя! Зоя! О чём ты?

— Подожди, Степан! — прервал его Кирей. — А в чём, собственно, проблема?

— Я так не могу! Не могу я так! У меня платье ещё не готово! Я должна сделать причёску! Маникюр, педикюр! А как? У меня смена до восьми вечера!

— Зоя, но мы же не можем отказать отцу Александру!

— Да пошёл он, твой поп! Больно надо нам этот цирк устраивать! И потом у меня… — Зоя осеклась и, отвернувшись к витрине, замолчала.

— Знаешь что, ты же всё равно хотела отсюда увольняться!

— Хотела! А зарплата за этот месяц?

— Сколько у тебя должно было получиться?

— Ну, я не знаю, долларов двести!

— Значит, так! — И Степан достал кошелёк. — Вот тебе… раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать сотен. Давай, закругляйся с этой работой, и у тебя в запасе ещё целый день!

— А трудовая книжка? — И Зоя растерянно зажала в руке зелёные банкноты.

— Книжку мы заберём после, и это не самое сейчас главное. Бери такси и решай свои проблемы…
— Зачем такси! — вступил в разговор Кирей. — У меня «Мерин»! Зоя, ты не будешь возражать?

— Да, хорошо… Подождите! — И Зоя взялась за виски, чуть нагнув голову. — Что;то у меня голова закружилась!

5.

Аннушка очень волновалась. Её привели впервые на такое — венчание!

Как же ей хотелось увидеть всё своими глазами! В руках она держала пышный букет белой сирени.

Она ещё вчера с вечера узнала, что завтра её отведут на венчание, и после всё никак не могла заснуть.

Аннушке уже исполнилось восемь, и в этот храм она уже ходила третий год. Она ещё помнила, как попала сюда впервые. Двухэтажное здание, очень похожее на большой дом, пахнущий краской и белилами.

Тогда ей, шестилетней девочке, стало вдруг как;то по;особенному и одновременно боязно и хорошо. Она никак не могла понять, в чём дело, пока не посмотрела вверх. Воздушный стеклянный купол заставил её удивиться и чуть приоткрыть рот. Ощущение полёта тогда впервые наполнило её душу, и ей так захотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Долгие два года она посещала воскресную школу и студию иконописи. Аннушка ещё была мала для работ по росписи храма, но и ей доверяли кое;что. А один раз она потихоньку, пока никто не видел, немного докрасила ступню Николая Чудотворца!

Теперь, спустя два года, всё здесь было для неё родное, всё она знала и ощущала так, как будто это и не храм вовсе, а её большой дом, наполненный воздухом и покоем, где ей всегда хорошо и спокойно.

Теперь она стояла с бабушкой в самом храме и ждала. Кроме них на обряд венчания были допущены лишь несколько человек. Помимо родных и близких жениха и невесты, Аннушка узнала некоторых монашек из соседнего монастыря, подруг бабушки — и, главное, с одной из них был Никита!

Никита, мальчик из её же художественной школы, Аннушке очень нравился. Он был младше девочки где;то на год.

Щупленький, в коротких, не по росту, выше щиколотки брючках, из;под которых торчали цветастые носки, тяжёлых, очевидно, с чужой ноги ботинках и белой накрахмаленной рубахе, веснушчатый десятилетний мальчик всё время озирался по сторонам и отчего;то всё старался не замечать Аннушку.

Но вот из алтаря вышел праздничный, в золотой рясе, отец Александр. Седенький, с добрыми глазами и аккуратной окладистой бородой, он очень напоминал Аннушке дедушку Мороза. Да и самого дедушку Мороза Аннушка себе представляла как настоятеля особенного зимнего храма, сделанного изо льда и снега, который — и это для девочки было очевидно — расписывали снеговики;иконописцы.

Отец Александр прошёл через весь зал. К нему по очереди подошли все присутствующие и попросили благословения. Подошла с бабушкой и Аннушка.

— А, и ты тут! — улыбнулся ей батюшка. — Как, интересно?

— Да, батюшка, интересно! Благословите!..

Аннушка уже знала, что перед венчанием будет обручение. Как ей объяснила бабушка, обручение — это богослужение, в котором жених и невеста обещаются друг другу перед Богом.

И Аннушке страшно хотелось узнать, как это всё будет!
После того как Отец Александр прошёл вниз по лестнице на первый этаж, Аннушка и Никита ринулись к краю перил и стали сквозь узорчатую кованую решётку созерцать происходящее. Их бабушки хотели было удержать сорванцов, но монашки остановили:

— Ничего, пусть порадуются, это всё благо!

Сверху дети видели отливающий серебром шар венчального платья невесты и её белую фату. Рядом с невестой стоял жених. Его пепельные густые волосы спадали на плечи, и, если бы не его чёрный костюм, было бы трудно определить, кто есть кто.

Подошедший Отец Александр принял у каждого благословение — сначала у жениха, затем у невесты, — взял обручальные кольца и громко пропел:

— Благословляется раб Божий Степан на обручение с рабой Божией Зоей. — Затем трижды перекрестил жениха и повернулся к невесте: — Благословляется раба Божия Зоя на обручение с рабом Божиим Степаном. — И так же трижды перекрестил невесту.

Затем под молитву священник повёл венчающихся по лестнице на второй этаж. Аннушка и Никита разбежались каждый в свою сторону.

Отец Александр вошёл в зал и остановил жениха и невесту у притвора.

Аннушка впервые смогла разглядеть невесту так близко. Её платье, казавшееся сверху серебряным шаром, оказалось очень похожим на перевёрнутую рюмку. Очень тонкая, затянутая в корсет талия выгодно подчёркивала пышную широкую юбку.

На фоне белоснежного цвета фаты лицо невесты выглядело смуглым, а большие глаза её казались стеклянными.

Жених же постоянно переводил глаза то на священника, то на гостей, то просто начинал рассматривать неоконченную мозаику и роспись обновлённых храмовых сводов.

Всё это казалось Аннушке удивительным, и девочка расстроенно думала о том, что как это может жених смотреть так по сторонам, а невеста походить на игрушечную Барби!

Но вот Отец Александр обратился ко всем окружающим с призывом о молитве. Этот призыв подхватил дьякон, а заключительный возглас — снова священник.

После каждого прошения хор пел «Господи, помилуй» или «Подай, Господи».

По числу прошений Аннушка поняла, что это великая или мирная ектения, потому как число прошений оказалось более десяти.

Затем последовали иерейские молитвы… «Быстрее же…» — мысленно подгоняла таинство девочка, но вот, наконец, началось собственно обручение.

Отец Александр торжественно надел жениху и невесте кольца, которыми они затем троекратно обменялись.

Затем с новой силой грянули иерейские молитвы, закончившиеся великим отпустом. В нём Отец Александр вопрошал о милости Божьей, поминовении святых дня и храма, Николая Чудотворца. Закончилось всё чтением «Отче наш», которое вслед за священником пропел хор и все присутствующие.

Степан взял в правую руку горящую свечу. На его безымянном пальце уже пять минут блестело, отражая церковный свет, новенькое платиновое колечко. Расплавленный воск обжёг большой палец.

Закончив «Отче наш», Отец Александр тихо шепнул, чтобы они с Зоей следовали за ним.
Вслед за священником Степан вышел из притвора и, стараясь не обгонять Зою, не чувствуя под собой ног, подошёл к алтарю. Ноги сами собой встали на белый плат, лежащий перед аналоем с крестом и Евангелием.

7.

Аннушка хорошо расслышала, как батюшка, спросив о твёрдости намерения жениха и невесты, возгласил благословение и великую ектению, ему вторил хор. Затем диакон начал читать иерейские молитвы.

Вот оно — то, чего так долго ждала она.

Отец Александр взял поданные ему дьяконом две золотые короны и, возложив венцы на головы жениха и невесты, трижды возгласил тайносовершительную молитву: «Господи, Боже наш, славою и честию венчай их».

Затем возгласился прокимен, и диакон прочитал Апостол;8 и Евангелие;9, батюшка произнёс ектению, и хор ещё раз пропел «Отче наш».

Венчающимся вынесли серебряную чашу с вином. Сначала пригубил жених, затем невеста. Рука её дрогнула, и несколько бордовых капель упало на её белое платье.

В заключение обряда уже обвенчанных мужа и жену раскрасневшийся и немного утомлённый отец Александр трижды обвёл вокруг аналоя.

В это время хор запел тропари: «Исаие, ликуй…», а далее — любимые Аннушкой «Святии мученицы…» и «Слава Тебе, Христе Боже», — после чего батюшка снял венцы, прочитал завершающие иерейские молитвы и произнёс отпуст;10.

8.

Только на выходе из храма Зоя заметила несколько расплывшихся капель от кагора.

— Степан! Нельзя ли было всё сделать попроще, без всех этих трёхчасовых экзекуций?

— Я была на венчании у своей подруги, так там всё было прокручено за двадцать минут, а тут… Кошмар какой;то!

— Зоя, тише! Зоя! Услышат! — старался успокоить взорвавшуюся жену Степан, но было уже поздно. Зоины возмущения услышала девочка. Очевидно, она хотела поздравить жениха с невестой: в руках она держала букет из сирени.

— Тебя как зовут? — нашёлся Степан, обращаясь к девочке, которая после Зоиных слов встала как вкопанная.

— Меня зовут Аня, и зря вы сейчас так про… про венчание!

— Степан, поехали!

— Зоя, подожди!

— Чего ждать? Продолжение цирка? — И Зоя села в машину.

— Прости её, малыш! Она сама не знает, что творит! Дай я тебя поцелую!

— Не надо меня целовать! Злые вы! — Аннушка вырвалась из объятий Степана. Сирень выпала из её рук и рассыпалась по асфальту.

9.

— Эта девочка, Кирей, ты заметил, она так смотрела на нас…

— О чём ты, Степан? Какая девочка? Смотри, какая с тобой женщина! Теперь вы всё, венчанные!

— Да ладно, Кирей, венчанные! Без бумажки ты букашка! Штампа;то пока нет, только через месяц…

«Шестисотый» «Мерседес» плавно отъехал от здания храма. Степан обернулся. Девочка всё ещё стояла и смотрела им вслед. По её щекам текли слёзы. К ней подошла, очевидно, бабушка и взяла её за руку.

В костюме, ещё ощущая на себе запах ладана и церковных свечей, Степан отстранённо слушал, как Зоя, облокотившись на переднее сидение, болтала с Киреем о том, как проходило венчание. Кирей смеялся, и они вспоминали всё новые и новые подробности.

— Ну что, молодые! Куда теперь? Гулять;то будете?

— Нет, Кирей, мои на даче, они вообще не знают о том, что мы повенчались. Отец — воинственный атеист, мать — при отце. Так что это прихоть исключительно моего Кораблёва!
Конечно! Вот текст с исправленной орфографией и пунктуацией:
— Понятно… Но а как брачная ночь? Она;то состоится?
— Почти.
— Это как — почти? — встрепенулся Степан.
— Ну… — Зоя немного замялась, а потом, очень близко наклонившись к уху Степана, шепнула: — У меня критические дни…
— Что?! — Степан буквально чуть ли не выскочил из собственного костюма! — Да ты с ума сошла?! И с этим венчаться?!
— Стёпа! Стёпа! Тише! — непонимающий Кирей вопросительно смотрел через зеркало заднего вида. — Что там у вас произошло?
— Степан просто уставился в окно.
— Да так, — нервно улыбнулась Зоя, — мальчику испортили праздник.
— Ладно вам ссориться! Я сейчас вас порадую! Степан, глянь, что я для вас приготовил.
Но Степан продолжал тупо смотреть в окно.
— Зоя, глянь, а то я, не ровён час, этот подарок в окно выкину!
Зоя перегнулась и подняла большую прямоугольную коробку, слегка прикрытую ветошью.
— Что это, Кирей?
Степан сначала покосился, затем развернулся и, не веря своим глазам, воскликнул:
— Так это же ноутбук!
Степан уже давно умел пользоваться стационарными агрегатами и имел небольшой опыт в электронной переписке, но с такой мобильной вещью, как ноутбук…
Довольный Кирей подмигнул через зеркало Кораблёву.
— Кирей! Ты сумасшедший! Знаешь, Зоя, сколько эта вот коробочка стоит?
— Тысячу долларов? — взволнованно и желая быстрее получить ответ, напряглась Зоя.
— Тысячу, а четыре не хочешь?!
— Ну, скажем, не четыре, а немного поменьше… — Договорить Кирею не дали: Зоя подскочила и накинулась ему на шею, зацеловывая и причитая: — Кирейчик ты мой любимый! Спасибочки тебе!
— Да ладно! Ладно! Куда вас теперь везти;то?
— Давай сначала заедем в «Пекин», отметим венчание, а потом ко мне на квартиру.
— Как скажешь, Степан! Твой Серый Волк тебя понял!
— Спасибо тебе, Кирей!
— Это что? Это ничего! Служба ещё вся впереди! — И Кирей переключился на предельную скорость.
Степан потихоньку встал и вышел на кухню. На подоконнике лежал подаренный Киреем диковинный ноутбук. На подключение и настройку у Степана ушло более часа, но он справился. Последним штрихом его задумки оказалась чуть потрёпанная, с раздвоенными краями визитка Ники. Войдя в интернет под улюлюканье и мурлыканье встроенного модема, он стал всматриваться в чёрно;белое «всевидящее» око монитора.
Теперь нужно было вспомнить свой адрес. Недолго думая, Степан вписал название SKULPTOR_TELA@RAMBLER.RU.
Конечно! Вот текст с исправленной орфографией и пунктуацией:

Где;то на этаже стукнула входная дверь. Степан инстинктивно насторожился и тут же поймал себя на том, что теперь это будет его привычным состоянием.

Но вот наконец;то он начал писать собственно письмо. Буквы вылетали из;под его пальцев как бы сами собой. Под шелест клавиатуры рождалась его исповедь, его послание туда, в другое измерение, где жила иной, такой желанной для него жизнью его Ника. Женщина его мечты, женщина его прошлого, и что;то подсказывало ему, как бы это ни казалось странным, — его будущего.

Написав, он даже не стал перечитывать. Палец замер над виртуальной кнопкой «Отправить». Какая;то секунда — и вот он справился и с этим: оторвал от себя свою боль и поделился этой болью с той, которую он сегодня предал.

— Что ты тут делаешь? — В дверях стояла сонная Зоя в розовой пижаме, подчёркивающей её непомерно пышные груди. — Пойдём спать. Завтра со своей новой игрушкой наиграешься.

Степан вздохнул, ещё раз взглянул на выключающийся монитор и отправился вслед за той, кого он выбрал в жёны.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

НИКА. РАЗРЫВ

«Я так больше не могу, Ника! Ты понимаешь, мне очень тяжело. Физически тяжело ощущать всё это!

Я слишком тебя люблю! Ты даже не представляешь, каково мне!

Каждый божий день я просыпаюсь и во всём нахожу тебя. Всё напоминает мне о тебе.

Я как мальчик, у которого болит голова. И сказал бы, да не пустят гулять!

Ты представляешь, что сейчас, чтобы убежать от тебя, я обвенчался!

Я раньше думал как? Ну вот, приедешь, я сделаю своё дело, нам будет хорошо, и до следующего раза. А сейчас? Что сейчас?

Физическое — это полбеды, но мне необходимо быть с тобой, слышать, как ты говоришь и как молчишь, как ты дышишь! Видеть, как ты одеваешься, и наслаждаться тем, как раздеваешься тоже.

Мне стали сниться твои украшения! Твой металлический пояс, который ты привезла из Нью;Йорка!

Пока ты была в ванной, я, как последний фетишист, трогал его, и мне было безумно приятно держать твою вещь!

Отчего я не додумался надеть его на тебя, пока ты была в костюме Евы? Как бы это было замечательно!

Поначалу я думал, что моя страсть к тебе — это дело времени! Что я привыкну!

Стольких женщин я пропустил сквозь своё бренное тело, стольким подарил волшебные моменты, что подумать страшно!

А тут ты! Так неожиданно ворвавшаяся и перевернувшая меня, перепахавшая, прошедшая по мне, как плугом!

Не знаю, есть ли эликсир вечной молодости? Я знаю одно: в моём сердце ты никогда не будешь стариться!

Ты запечатлелась в нём такой, какой я тебя увидел в первый раз. Не поверишь! У меня ноги подкосились.

Аромат твоего тела для меня — сладость! Нет ничего лучшего, чем слышать твой голос! Голос, который стонет и просит пощады в самые сокровенные наши минуточки!

Самое страшное в этом то, что я не могу дать тебе ни уверенности в завтрашнем дне, ни даже в дне сегодняшнем.

Я так хочу стать отцом. Мне так необходима семья! Уют. Свет в окне! Чтобы я возвращался в дом, где меня ждут. Туда, где меня понимают и ценят!

Господи! Я вчера же венчался! Как это было всё невероятно благостно и торжественно! Я стоял и представлял, что вместо моей невесты стоишь рядом со мной ты!

Смешно! Альфонс, которому ты платила за каждый час нашего соития, признаётся тебе в любви, да ещё таким образом!

Но что мне делать?! Как мне объяснить тебе, что я люблю тебя и что именно поэтому я решил не встречаться с тобой более!

Я просто не смогу лежать вместе с той, кого я выбрал в жёны!

Не ты ли мне сама говорила о том, что мне пора жениться, что ты так не можешь, что мои страдания утихнут сразу после того, как найду я если не замену тебе, то, по крайней мере, человека, любящего меня, понимающего!

Человек найден
Может, я поспешил с тем, что не просто женился, но и обвенчался?

Я помню, как ты говорила насчёт этого! Насчёт того, что венчаться необходимо лишь после того, как проживёшь с человеком лет тридцать! Что вообще это не самое главное!

А как же дети?

Как они смогут жить вот так — нет, не без бумажки? Без духовного благословения?

Как в школу пойдут, как смогут объяснить окружающим, что папа есть, но он не муж маме, а так, сожитель?

Наверное, тебе удивительно слышать такие откровения от человека падшего, человека, который воспринимает тело не как дар Господний, но как средство для удовлетворения своих плотских утех!

Но не мне ли быть ближе к душе, хотя бы потому, что тело;то я изучил и вдоль, и поперёк!

Кто мне запретит иметь семью, если я сам этого захотел?

Я всё мечтаю о том, что у меня будет дочь, и что я ей обязательно буду заплетать косички, и что назову я её непременно Настенькой, потому что в этом имени звучит косточка! Настенька! Слышишь?

И ещё я этим вот венчанием отгородился от тебя, чтобы ты ненароком не потревожила опять моего сердца!

Я понимаю, что ты настолько привыкла к массажу, что тебе без меня будет трудно!

Не переживай! Я приготовил себе достойную замену! В этом письме я прилагаю адрес моей хорошей знакомой, которая делает массаж почти как я и которая вполне удовлетворит всем твоим требованиям, разумеется, кроме наших с тобой тайных!

Прости, что я выбрал форму письма, но так мне не хватило бы духа сообщить тебе о своём решении отказаться от тебя!

Отказаться от той, кого я полюбил и люблю до сих пор!

Но это совсем не значит, что ты больше не можешь обратиться ко мне!

Я всегда смогу прийти к тебе на помощь, и в моём сердце ты всегда сможешь найти преданного друга, того, кто поможет тебе в решительные для тебя минуты!

Помни об этом!"

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

БЕРЕМЕННОСТЬ

1.


Дни потекли нескончаемой чередой, поглощая своей рутинностью. Ощущение того, что его обманули, не покидало Степана. Только вот кто обманул и когда? Уже прошло почти полгода, а взаимопонимания и того, что называется «жизнью душа в душу», не последовало.

По настоянию Степана Зоя оставила работу. Кораблёв был абсолютно уверен, что его жене необходимо получить высшее образование. Ей нравилась карьера банковского служителя? Отлично! На семейном совете решили, что она будет поступать в Гуманитарный университет (бывший Исторический) по её профилирующей специальности — кредитование и банковское дело.

Зоя трусила, что не сдаст вступительных экзаменов.

Тогда Степан придумал остроумное решение. Он тоже подал заявление о поступлении, и таким образом на всех профилирующих и «неподъёмных» для Зои предметах они оказались за одной партой.

Надо ли говорить, что серебряный медалист без труда смог подсказать своей жене и по истории, и по обществоведению, и по иностранному языку.

Экзаменационные тесты Зоя прошла на «хорошо», что открывало ей пятилетнюю дорогу для платного обучения, расходы на которое возложил на себя Степан.

— Зачем мне это? Степан, ты сумасшедший! А как же ребёнок? Или ты уже передумал?

На что Степан лишь отмахивался:

— Ну, во;первых, есть такое понятие, как академический отпуск, а во;вторых, что;то у нас с тобой с зачатием не клеится. Не пора ли нам обратиться к специалисту?
Но Зоя не соглашалась. Она отчего;то всё оттягивала и оттягивала это очень важное для них обоих решение — посетить медицинский центр планирования и рождения ребёнка. И лишь когда Степан сдал все надлежащие анализы и у него не было выявлено ни одной причины, по которой он мог оказаться бесплодным, Зоя сдалась.

Экспертиза затянулась на долгих три недели.

Сначала Зоя сдавала анализы, затем ждала их результатов, затем необходимо было собрать ещё и ещё специфические мазки в особые дни; короче, в результате ничего такого страшного выявлено не было, кроме одного пунктика, который, очевидно, и мог повлиять на будущее зачатие. А именно вывод гинекологов звучал как приговор: «Аборт в столь юном возрасте не мог пройти бесследно!»

У Зои обнаружили миому плюс непроходимость труб.

— Какие они все сволочи, Стёпа! Неужели у меня не будет больше никогда детей? Представляешь, этот козёл предложил мне искусственное зачатие. Что я, резиновая кукла, что ли? Разве я не смогу сама родить?!

Степан обнял Зою и стал гладить её по волосам:

— Успокойся! Придумаем что;нибудь. Я же у тебя массажист. Если уж я своим клиенткам помогаю, то своей жене помогу и подавно!

— В каком смысле помогаешь? Трахаешь, что ли? — И Зоя посмотрела на мужа ещё полными слёз, но уже удивлёнными и немного испуганными глазами.

— В каком;то смысле трахаю!

— Как это, Степан? Ты хоть меня не изводи!

— Я тебя не извожу, вот послушай. Как;то обратилась ко мне пациентка с просьбой, чтобы я помог её двоюродной сестре, у которой была такая же проблема, как и у тебя, с непроходимостью труб.

Я долго думал, а потом меня осенило: если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе!

Для начала мы вместе с этой девушкой рассчитали благоприятные для зачатия дни, далее поставили в известность её мужа (без него было бы никак нельзя).

— Я догадываюсь!

— И вот в один из таких дней приезжает она ко мне, и я ей делаю обычный массаж — обычный, но и вместе с тем необычный. Необычный он тем, что, кроме общего массирования всего тела, я особое внимание уделяю массажу бёдер и шейки матки…

— Что ты массировал? — Зоя не могла поверить своим ушам.

— Я массировал ей шейку матки, и не смотри ты так на меня. Речь шла о зачатии. О том, чтобы эта девушка попыталась родить!

— И муж знал об этом?

— Разумеется, нет. Он только знал, что мы хорошенько разогреваем ей область таза.

— И…

— А далее шло по накатанной схеме. Пока она ещё после такого жёсткого массажа не остыла, он забрал её домой, и там у них была близость, но тоже по;особенному!

— Это как?

— Всё, что в таких случаях нужно от отца будущего ребёнка, доносилось рукой и по возможности втиралось!

— Куда втиралось?!
— Куда;куда? В шейку, разумеется! И после этого муж должен был держать свою жену, как минимум двадцать минут, задрав её ноги выше головы, чтобы…

— Степан, ты что, больной? Ты в своём уме мне такие гадости рассказывать?! — Зоя отстранилась от Степана и посмотрела на него как на сумасшедшего. — Такие вещи делаются в специализированной клинике, а не в массажном кабинете! Что это за самодеятельность!

— Зоя, подожди, я тебе ещё всего не рассказал…

— И не хочу слушать!

— Зоя! Эта девушка забеременела!

— Что? Как забеременела?

— Да. Она забеременела и родила очень крепкого мальчика… Но это ещё не всё!

— Ты шутишь? Что же ещё может быть более того, что какая;то баба зачала не без помощи моего муженька!

— Зоя! Она пришла ко мне во второй раз, лишь её мальчику исполнился год, и попросила повторить сеансы!

— Сеансы зачатия?! И что? Ты, разумеется, опять согласился?

— Сначала я стал отказываться. Но она меня убедила тем, что не может рисковать, что сколько ещё у неё осталось времени? Что если сработало раз, то почему бы не сработало ещё… Короче, я согласился. И знаешь, каков оказался результат? Она родила тройню! Три девочки;близняшки! Представляешь!

— Не представляю!

— Но и это ещё не всё, — и Степан, задумавшись, откинулся на спинку дивана.

— Она к тебе пришла в третий раз? — съязвила Зоя.

— Нет, в третий раз она ко мне не пришла, и я думаю, уже вряд ли придёт! Об этом я узнал от её подруги.

— Что, слабо было завести четвёртого ребёнка?

— Дело в другом. Там произошла целая трагедия. Этот мальчик… Её первенец, погиб.

— Как погиб?

— Погиб. Причём у всех на глазах. В то время, когда специально нанятая нянька занималась тройняшками в детской, в присутствии дедушки, бабушки, папы и мамы, трёхлетний брат бегал по гостиной. Никто даже не заметил, как он, увидав пёструю бабочку, поднялся на подоконник, а когда кинулись было, чтобы удержать его, малыш облокотился на противомоскитную сетку, сетка не выдержала его веса, и он выпал из окна восьмого этажа.

— Какой ужас!

— И знаешь, я в этом происшествии виню и себя!

— Ты;то тут при чём?

— Если бы я тогда не помог с зачатием, то ребёнка бы не было! На всё воля Божья, и мы не имеем права вмешиваться в этот ход размеренных и определённых им вещей. Знаешь, в чём разница между хирургом и Богом? Каждый хирург знает, что он Бог, но Бог не думает, что он хирург!

— Какая глупость! И ты веришь во всё это?

— Да, верю!

— Тогда зачем ты мне предлагаешь именно так зачать ребёнка?

— Ты — это другое дело! Ты моя жена! И я в силах сделать это, если ты, конечно, не будешь возражать. — И Степан опять подошёл и обнял Зою за талию. — Ну что? Попробуем?

— Хорошо, — и Зоя сосредоточенно посмотрела в глаза мужу. — Попробуем, только мне страшно: а если я не смогу родить? Если я со своей миомой умру?

— Я тебе умру! Ты мне живая нужна! Какой толк от тебя мёртвой!

2.

Зоя уже заканчивала первый курс института, а зачатие всё никак не наступало. Несмотря на то что «процедуры», устраиваемые Степаном, происходили ежедневно с завидным упорством и настойчивостью профессионального массажиста, жена Степана так и оставалась бесплодна.

В такие чёрные часы фатального расстройства Степан начинал думать над тем, что вазу ещё склеить можно, но налить в неё воду и поставить цветок — вряд ли уже удастся!
Молодожёны окончательно перебрались на старую квартиру Кораблёвых в Филях. Тут было намного спокойнее, чем жить вместе с Зоиными родителями.
Размолвки с ними начались сразу же после венчания, которое Степан не собирался скрывать!
Особенно возмущался этому обстоятельству Зоин отец. Он был крайне взбешён, что его дочь поступила так легкомысленно, обвенчавшись с человеком, которого толком;то и не знала!
Весь месяц, тянущийся до официального бракосочетания, Степан и Зоя при каждой их встрече с родителями выслушивали одно и то же: мол, зачем и кому нужна эта спешка, что из;за этой самой спешки у них не получится нормальной свадьбы. Обязательно при этом в присутствии Степана припоминался первый Зоин брак и чем всё это закончилось. Молодожёны слушали и терпели.
— Нам нельзя ни в коем случае ссориться с ними! — в минуты, когда сносить всё это было уже невмоготу, успокаивала Степана Зоя. — Когда у нас родится маленький, кто же, как не они, помогут нам?
Бракосочетание и последующая за ним свадьба прошли более чем скромно.
За свадебным столом собрались, и на этом настаивала невеста, в основном Зоина родня — человек семь, не считая родителей. Со стороны жениха присутствовал лишь его новый приятель Кирей, который после загса стал ещё и свидетелем.
Уже на свадьбе у Степана с Валентином Васильевичем произошла крупная размолвка, которая чуть;чуть не переросла в потасовку. Комичность ситуации придавал тот факт, что Зоин отец, как вы помните, был выше зятя на целую голову и весил без малого сто килограммов против пятидесяти девяти Степана.
Пустяковая зацепка — слово за слово — лишь послужила искрой для бочки пороха их накопившейся друг к другу враждебности.
Скандал удалось замять с большим трудом и немалыми жертвами: половина гостей просто уехала. Оставшиеся же сидели с такими кислыми лицами, как будто это была не свадьба, а похороны.
Жизнь в Филях для Зои протекала насыщенно.
Степана часто не было дома. Он разъезжал по вызовам и к себе на Старый Арбат.
Зоя смотрела днями взятые в прокате видеокассеты и, между прочим, готовилась к экзаменам. Делать это было не так уж и сложно. Форма обучения у Зои была заочная, так что вся подготовка сводилась к написанию рефератов и поиску нужного материала в только;только раскручивающемся Рунете.
Часто ближе к ночи к ним приезжал Кирей.
Зоя стала его талисманом.
Степан не возражал и очень часто, приходя домой, он находил записку примерно следующего содержания: «Я уехала с Киреем в отстойник. Вернусь к двум ночи. Салат и курица в холодильнике. Целую. Зоя!»
Ревновал ли Степан свою жену? Конечно, ему было неприятно то, что его никто не ждёт, хотя умом он и понимал, что дома ей скучно, а раз так, то уж лучше она будет с Киреем, которому Степан отчего;то безгранично доверял.
Кирей же втянул Зою в свой полулегальный серый бизнес. За каждую удачную операцию он щедро вознаграждал свою спутницу.
Зоя начала копить на машину:
— Зачем мне, Стёпа, дорогая легальная иномарка? Можно спокойно купить какую;нибудь консервную банку баксов за пятьсот и угробить её за год. Зато на колёсах!
4.
Степан начал обливаться ледяной водой. Он и раньше это делал, но сейчас эта процедура превратилась у него в целый ритуал. Под удивлённые взгляды прохожих, утром и вечером, в любую погоду, в любое время года, он выходил из квартиры с двумя вёдрами, наполненными водопроводной водой, и шёл во двор дома обливаться.

Как;то ему приснился сон, что он в сосновом лесу собирает грибы и находит огромный, с мясистой коричневой шляпкой, белый гриб.

Открыв глаза, он увидел, что на него смотрит жена. Она как;то загадочно улыбалась.

— Стёпа! Я беременна!

5.
Решено было перебраться к родителям. Начались всевозможные и многочисленные марафоны за памперсами, пелёнками, распашонками, комбинезонами впрок, поиском удобной деревянной кроватки и коляски;трансформера. В срочном порядке в маленькой комнате начался косметический ремонт. Словом, радужная предпраздничная суета в ожидании маленького чуда заполнила сердца всех.

Даже Валентин Васильевич заключил со своим «странным зятем» временное перемирие, дружелюбно рассказав, как он отвозил свою Эльвиру в роддом и как впервые увидел новорождённую дочку.

Зоя стала полнеть, но это ей шло. По сравнению с телом лицо её очень похудело, осунулось, и на нём самым броским явлением оставались лишь большие, постоянно влажные глаза и укрупнившийся, как бы выросший на глазах нос.

В модном, специально сшитом для неё джинсовом комбинезоне Зоя выглядела забавно, трогательно и вместе с тем очаровательно! Беременность ей шла!

Степан чаще стал возвращаться домой. Если выдавался свободным день, то он брал жену, и они ехали гулять в Филёвский парк. О чём;то разговаривали или просто молчали. Зоя вслушивалась в себя, а Степан слушал, как вслушивалась в себя Зоя.

УЗИ показало, что у них, скорей всего, девочка. Но врач сказал, что это ещё неточно. Степан держал кулаки и переживал, чтобы родилась именно она, его Настенька.

По вечерам он часто смотрел на обнажённый живот матери своего будущего ребёнка и ждал. Ждать долго не приходилось.

— Смотри! Смотри! Ты видел, Степан? Ножка проскользила! — восторгалась Зоя и, немного поморщившись, придерживала живот. — Перевернулась! А теперь смотри, пошла в обратную сторону! А теперь… Ой! Пнула меня! В футбол, что ли, она там играет?

— Эй, Настенька! Ты меня слышишь? — Степан очень близко, почти вплотную нагибался к животу. — Потерпи ещё немножко, сладкая моя! Остался лишь месяц!

— Тяжко мне, — вздыхала Зоя и снова бралась за спицы, довязывая очередную пару тёплых носочков для её будущей и такой уже беспокойной дочки.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
РОЖДЕНИЕ ДОЧЕРИ

1.
Степан открыл глаза и увидел стоящую около трюмо Зою.
Часы показывали три ночи.
В ночной сорочке, с огромным животом, она была по;детски растерянна.
— Зоя, что случилось?
— Стёпа, кажется, у меня отошли воды. Может, до утра подождём?
И только сейчас Степан разглядел, что жену бил истерический озноб. Зубы её стучали, а пальцы рук тряслись.
— Ты что? Ни в коем случае! — Степан посмотрел на Зою и осознал, как хорошо, что они перебрались к родителям.
Наскоро набросив брюки, он выскочил из комнаты.

2.
Скорая приехала быстро.
Тёща уже успела одеть жену, и та, зажав в руках приготовленный заранее пакет с вещами, ожидала медиков, сидя на пуфике.
Очень полная добродушная тётка вошла в прихожую, заполнив собой всё пространство.
— Ну, где у нас роженица? А, вот ты где, голубушка! Ну что? Поехали?
— Извините! — Степан выступил вперёд. — Вот направление…
— Что это? Центр регенерации и планирования матери и ребёнка? Так зачем же вы нас вызывали? Ну хорошо. Давайте роженицу под руки — и поехали, рассусоливать поздно, а то она, не дай бог, ещё в машине родит!

3.
— Ваше счастье, что схватки начались ночью! По ночной Москве мы её быстро доставим!
В приёмном отделении Центра регенерации их уже ждали.
Отблагодарив бригаду скорой, Степан вместе с тёщей стал помогать жене переодеваться в больничное.
— Всё, папаша, — улыбнулась ему пожилая санитарка, — теперь возвращайтесь домой. Мы вас известим. Как только — так сразу.
Последнее, что увидел Степан, была уходящая в глубь помещения Зоя. Она была абсолютно беспомощна, и чувствовалось, что ей страшно.
Степан очень хотел присутствовать при родах, но Зоя оказалась категорической противницей этого! Настаивать Степан не стал, хотя, когда он заключал контракт с Центром, то там специальным пунктом оговаривалось и это условие.
4.
Вернувшись на попутной машине домой, Степан и Эльвира Васильевна застали тестя не спящим. Он сидел в кресле около включённого телевизора, курил сигарету за сигаретой и переключался с канала на канал.

— Валя, всё в порядке, отвезли. Теперь будем ждать. Воды отошли, значит, к утру, может, уже дедушкой станешь!

Тесть встал и направился на кухню.

— Степа! Иди сюда! — крикнул он уже оттуда.

Степана ждала рюмка водки.

— Давай, напряжение снимем.

— Хорошо, — сказал Степан, понимая, что это будет первая рюмка в его жизни.

От выпитого спиртного у него немного закружилась голова, и непривычно защекотало в горле.

Неожиданно для самого себя он встал и подошёл к телефону.

— Дежурный по Центру реабилитации слушает.

— Извините, пожалуйста! Я к вам полчаса назад отвёз свою жену. Посмотрите: Зоя Валентиновна Кораблёва.

— Так, минутку. Есть такая. Ещё не родила.

— Нет;нет, вы меня не поняли, я хочу у вас спросить вот о чём. Я заключил с вами контракт, по которому могу присутствовать при родах.

— Так, и почему же вы тогда не здесь, а говорите со мной по телефону?

— Понимаете, моя жена оказалась противницей этого!

— Ну тогда простите, ничем помочь не могу: для нас главное — спокойствие роженицы.

— Я знаю это, но, во;первых, вы же можете на меня надеть халат, маску, шапочку — она же меня не узнает! Во;вторых, я же ваш коллега, тоже медик, а в;третьих, у меня в кармане лежат двести долларов, и они так мне жгут ляжку.

— Хорошо, подъезжайте, только быстро: вашу Кораблеву уже направили в родильную.

— Стёпа! Всё;таки поехал? — тесть жевал солёный огурец. — Ну и правильно. Нам с матерью позвони, когда что, чтобы мы не волновались, и хорошенько следи за этими бестиями, а то знаю я их!

5.
Через час Степан уже стоял в медицинском костюме горчичного цвета.
Он оказался чуть поодаль от работающей с его женой акушерской бригады.
Ситуация усугублялась тем, что роды должны были протекать с «осложнениями».
Когда показалась головка младенца, стало ясно, что без хирургического вмешательства не обойтись.

6.
Настя появлялась на этот свет с трудом, с невероятными усилиями, и в какой;то момент всем показалось, что роженица устала.
Стиснув зубы и напрягаясь всеми своими оставшимися силами, она никак не могла вытолкнуть из своего чрева плод.
Но вот — как будто просветление, как второе дыхание, — и в считанные минуты в руках у акушерки уже попискивало родное и такое беззащитное существо, его дочка.
Степан подскочил к жене и снял маску.

— Зоя! Ты молодчина! У нас дочь!

— Степан? Господи, Стёпа! Ты пролезешь в любую щель. Что ты тут делаешь, я же просила…

— Папаша! Папаша! Всё, выходите из операционной! Сейчас мы будем накладывать швы.

Степан был счастлив! Он стал отцом! Подумать только! У него родилась дочь!

— Алло? Эльвира Васильевна? Зоя родила. Да. Девочка. Два семьсот. Без патологий. Приеду домой, расскажу.
7.
Наутро Степан стоял под окном четвёртого этажа, за которым находились два самых родных в мире человечка: его жена и дочь.

Набравшись наглости, он крикнул. Сначала негромко, затем громко, потом так, что многие роженицы показались в окнах и стали наблюдать за ним.

Наконец занавеска на Зоином окне зашевелилась, и из;за неё показалась жена. Она улыбалась. Затем Зоя на мгновение исчезла, чтобы появиться уже с новорождённой Настей, очень похожей на крошечную мумию с красным пятнышком сморщенного лица.

У Степана на глаза навернулись слёзы, а в кармане его куртки лежал сложенный вчетверо листок, который он должен был сейчас передать вместе с запиской, фруктами и двенадцатью белыми розами. Это было стихотворение, которое он написал сегодня ночью.

Ноябрь. Холодно. Роддом,
Но греет стук сердец.
А в счастья верится с трудом:
Я сутки как отец.
Ещё вчера я был разбит,
А нынче счастлив лишь:
Комочек счастья там сопит
В две дырочки, малыш…
Моя возлюбленная дочь,
Мой центр большой земли,
Портрет курносый мой точь;в;точь,
Как больно к ней мы шли.
Глаза уставшие жены —
Счастливые до дна…
И вот топчусь я у стены
Роддомова окна.
Ноябрь… Холодно… Роддом…
Но греет стук сердец:
Жены и дочки за стеклом.
Я сутки как отец.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
СКАНДАЛ

1.
Степан недаром выбрал себе такую профессию. Он всё любил делать своими руками. Как говорится, у него руки росли из того места. Рукастый, он мог сделать всё: и поменять прокладку на протекающем кране, и сконструировать какой;нибудь оригинальный и эдакий агрегат, скажем, тройной титан обратного хода.

И это было совсем не удивительно, если знать о том, что его предки по бабушкиной линии были не кто иные, как братья Черепановы. До паровоза Степану, разумеется, было далеко, но в своём деле он не смог бы достичь такого совершенства, конечно, если бы не гены.

После женитьбы и рождения дочери Степан как;то одомашнился. Ему уже не так хотелось ездить по вызовам, он без видимого энтузиазма брал к себе на запись новых клиентов — короче, Кораблёву захотелось обыкновенного семейного счастья.

И хотя доверительные и дружеские отношения между супругами так и не наладились (а Степан всегда мечтал, чтобы он для матери его ребёнка был не просто мужем, не просто любовником, но и другом), счастливый отец нашёл утешение в своей дочери.

Первое слово, которое сказала Настенька, было: «мапа». Так он и пошёл для неё по жизни: «Мапа», «Мапуля», «Мапулёк» или даже «Мапулёк;дурачок»!

Жить долго с родителями Кораблёвы не смогли. Они продержались вместе под одной крышей не более десяти дней. Закончилось тем, что тесть уехал (и это в середине декабря) на дачу, а тёща, не найдя общего языка в том, как нужно ухаживать за новорождённой, отказалась наотрез выполнять «безумные новомодные идеи её начитавшейся дочери».

Переезд в Фили был быстр и лаконичен.

— Мама, мы переезжаем, — заявила Зоя, когда Степан уже подогнал к подъезду грузовую «газель».

Тёща возражать не стала, но протянула без внучки всего лишь неделю. Она приехала к молодым с белым флагом и более покладистым нравом. Всё;таки она оказалась на враждебной территории.
Так прошли первые месяцы Настеной жизни. Её зацеловывали, дарили ей дорогие и ненужные подарки, сдавали её анализы, находили несуществующие болезни, лечили от клебсиеллы — короче, делали всё, что обычно делают в таких случаях любящие родители, обладающие определёнными средствами, которых никогда не хватает на жизнь и которых в избытке для всевозможных трат и балований долгожданного первенца.
Степан прекрасно понимал теперешнее состояние своей жены. Как;то он вычитал о том, что женщина после рождения ребёнка на некоторое время становится иной. Конкретно это зависит от психики каждой. Так, учёными были зафиксированы случаи, когда родившая мать не подпускала к себе отца своего ребёнка аж до трёх лет! И только по истечении этого срока, когда женский организм полностью восстанавливался, всё могло вернуться на круги своя.
Что же касалось Зои, то она после родов крайне изменилась по отношению к Степану. Это в первую очередь сказалось на их интимной близости.
Рядом со Степаном спал абсолютно чужой человек. Нет;нет, он на многое не претендовал, ему не нужно было безудержного секса. Он даже не смел надеяться на самые ничтожные его проявления, но то, что жена перестала обнимать его, то, что она всячески уклонялась от его ласк и объятий, внутренне разъедало его неуравновешенную психику.
Это не могло не сказаться и спроецироваться на все прочие внутрисемейные отношения.
С одной стороны, Степан себя сдерживал, хотя это при его работе и темпераменте было непросто; с другой — дома от своей жены он не получал и десятой части того, что обычно имеет домовитый семьянин.
Разрываемый на части между помощью в воспитании дочери, семейными обязанностями — приносить в дом деньги — и неудержимым желанием секса, без которого он сходил с ума, он так жил день за днём, отрывал лист календаря и каждый день всё надеялся и надеялся на лучшее.
Но конфликт назревал, и рано или поздно этот сгусток невостребованной энергии должен был вылиться.
Вылился он в мае.
Уже вовсю бушевала весна. Только;только воздух прогрелся выше двадцати градусов, и можно было допоздна гулять на улице. Этим обстоятельством и воспользовался Степан, решив поменять в квартире полностью старую и изношенную электропроводку.
Не прекращая выезжать на вызовы и так же дежуря в свою очередь около плохо спящей дочери по ночам, днями, в свободные часы, пока домашние гуляли в Филёвском парке, наслаждаясь всеми прелестями весны, Кораблёв долбил железобетонные стены, врезал евророзетки, прокладывал медный кабель, избавляясь от пожароопасного и отслужившего свой срок алюминиевого провода.
Разумеется, разумнее было бы переехать жене с ребёнком к тёще, но там временами был Валентин Васильевич, и его покой тревожить никто бы не посмел.
В этот вечер договорились, что Степан закончит все работы по проводке к семи вечера, так как сегодня необходимо было купать Настеньку.
К этому всё и шло, но цементный состав, который Степан неудачно разбавил, очевидно, испорченным клеевым составом, всё никак не застывал. Время шло. Ванная комната была оккупирована. То и дело с улицы приходили то жена, то тёща.
— Ну что, готово?
— Нет, ещё не готово.
Через час:
— Ну что, готово?
— Нет, ещё пока нет!
Ещё через пятнадцать минут:
— Степан! Нужно купать ребёнка! Готово?
— Нет! Состав не застывает. Даже если вы и придёте, то купать Настёну можно будет лишь в темноте!
Через полчаса:
— Степан! Готово?!
— Нет, Зоя, ещё пока не готово. Наверно, придётся отложить купание до завтра. Не каждый же день прокладываем провод. Знаешь, как это всё непросто!
— Так какого хрена ты нас продержал с матерью до девяти вечера?! Если ты безрукий, то нечего браться!
— Я безрукий? Да если бы я был безрукий, то ты бы до сих пор не зачала! Это у тебя там чего;то не хватает, а у меня всё как раз в полном порядке!
— Не смей оскорблять мою дочь! Тоже мне, лапать лимитный! Понаехали тут! Да моя дочь — коренная москвичка! За неё такие люди сватались!
— Знаю я, какие люди! Михаил Михайлович один чего стоил. Приезжал тут, устраивал разборки. Надо мне было сразу же после этого сделать выводы. Женился непонятно на ком! Москвичка… Кому она нужна, ваша москвичка! Я бы знал…
Степан договорить не успел. Краем глаза он увидел, что в его сторону летит какой;то крупный предмет. Степан инстинктивно (помогла реакция) отдёрнул голову. На раковину упала с дребезгом, отколов от неё угол, электродрель.
Взбешённый Степан вскочил и ринулся на Зою. Та уже схватила в руки тот самый гадкий клей и успела плеснуть этой белой жижей в лицо хама. Степан же в ярости отшвырнул её, и Зоя оказалась на кухне. В это время тёща, маленькая и толстенькая, обхватила его сзади, но Степан, как раненый зверь, развернулся и, подхватив Эльвиру за полы плаща, толкнул её так, что она упала на спину. И только тут Степан услышал заливающуюся плачем Настеньку, которая была оставлена в коляске за дверями входной двери.
Кораблёв замер, только сейчас осознавая, что он наделал. Его охватило невыносимое чувство боли и желание всё повернуть вспять.
Он повернулся к Зое, но последнее, что он увидел перед глазами, был чёрный блин ударяющей его сковородки.
Когда Степан очнулся, голова разваливалась пополам. Из носа текла кровь.
Встал он не сразу, но когда это удалось, обнаружилось, что в квартире он один: ни жены, ни тёщи уже не было.
4.
— Понимаешь, Кирей! Эта сука в меня швырнула дрелью! Полраковины размозжила! А если бы это попало в мою голову! И за что? За то, что я ремонт в доме устроил?!
— Подожди, Степан! Не горячись! Согласись, что ты тоже не прав: унижать собственную жену, да ещё в присутствии её матери? Про любовника вспомнил… Стёпа, так нельзя!
— Ты чей друг — её или мой? Что ты её защищаешь! Ладно, дрель, а сковородка?
— С этим я согласен. Но знаешь, для тебя ещё всё хорошо закончилось. Представляешь, а если бы ты её случайно убил?
— Кого? Тёщу или жену?
— Да без разницы! Был бы как я — в розыске! Чудак человек! Запомни: свою бабу лучше не трогать, максимум — веником! Ладно, оставайся здесь пока, доделывай розетки. Был я у Зои — ну и фингал ты ей поставил! Ударил;то как — в лоб, а отёк — во всё лицо.
— Кирей, я её не успел вроде!
— Успел. Когда она тебе сковородкой запустила, вроде как ответная реакция получилась!
5.
Степан опять вернулся к своей холостой жизни. Решение о разводе в его голове созрело окончательно и бесповоротно. Он просмотрел и порвал все Зоины фотографии, уничтожил или выкинул все её подарки, зашвырнул обручальное кольцо куда;то за шкаф. Короче, постарался вырвать из сердца само её существование. Но дочь — его полугодовалая дочь — не давала ему покоя. Он всё время думал о ней, о том, что после развода она окажется одна, что никто её уже не сможет защитить перед взбалмошной и строптивой матерью.
На восьмой день Степану стала названивать Зоя. Сначала Степан бросал трубки, затем стал высказывать свои обиды, после уже стал интересоваться Настей. Далее он уже почти простил Зою, а после того, как она сама предложила ему окрестить дочку, сердце Кораблёва дрогнуло, и он простил.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
КРЕЩЕНИЕ
1.
Степан не верил своим ушам. Зоя, которая была ярой противницей Церкви, женщина, умудрившаяся на Таинство Венчания явиться в критические дни, — эта самая женщина вдруг сама и предложила окрестить их дочь.
Что это было? Прозрение? Степан понимал, что вряд ли. Но он всё ещё надеялся, что их жизнь ещё может наладиться, что всё устроится само собой.
Так человек, дошедший до края, всё ещё думает о том, что, дойдя до этого края, он ещё сможет каким;то чудом выкарабкаться.
Иначе зачем роют себе могилу приговорённые к смерти, зная, что, вырыв её, их и закопают там?
2.
Как и предполагал Степан, отец Александр воспринял решение о крещении с радостью и лишь пожурил, что поздновато.
День крещения назначили в ближайшее воскресенье. К этому времени необходимо было выбрать крёстных.
Степан понимал, что для Насти нужно было найти таких людей, которые, не дай Бог, что с ним или Зоей, смогли бы позаботиться о дочке.
После недолгих размышлений крёстным отцом решено было попросить стать Кирея, а вот насчёт крёстной матери вопрос завис в воздухе.
Как выяснилось, у Зои была единственная подруга ещё со школьных времён, но она оказалась закоренелой атеисткой — таким образом, одноклассница, к сожалению, отпадала.
Стать крёстной матерью вызвалась тёща. Это не было против правил, но ограничивало круг людей, который мог бы заботиться о Настёне.
Но делать было нечего, и Степан вынужден был согласиться.
3.
День Крещения выдался ненастным. Моросил дождь, и у всех окружающих наступило сонливое настроение. Даже сучка, живущая при храме, часто зевала, тянулась и казалась очень вялой.
Само Таинство Крещения должно было состояться в нижнем приделе храма, где для этого была выделена целая зала.
Серебряная столитровая купель была уже наполовину заполнена, и зашедший Степан стал с интересом наблюдать редкое зрелище: как два послушника носят вёдрами воду — один холодную, другой горячую.
Кроме Кораблёва в зале находилось уже человек пятнадцать.
Степан внимательно обвёл взглядом всех присутствующих и выхватил ту самую девочку, которая на их с Зоей венчании хотела подарить и не подарила белые цветы сирени. Рядом с Аннушкой стоял долговязый парень. Степан узнал и его: очевидно, дети до сих пор дружили.
Кораблёв постарался пробиться к ним. Девочка за эти два года вытянулась, но эти глаза, одухотворённые, — они так притягивали, что забыть их просто было невозможно. На вид ей было лет десять;одиннадцать.
— Здравствуй! Ты меня помнишь?
Помнила ли она? Помнила ли она, как проплакала потом весь вечер и ночь? Как злилась на себя за это и ничего не могла поделать?
— Здравствуйте! — Аннушка выжидающе посмотрела в глаза Степана. Она поняла, что перед ней человек добрый, но справедливый, и ещё, что ему нужна помощь — её помощь. Чем она могла помочь, Аннушка не знала, но ей очень хотелось сделать это.
Боже мой! Сколько раз она потом, после венчания, представляла, что это она — невеста! Она, а не эта расфуфыренная Барби! Сколько раз думала об этом, представляла, как там у этой пары дальше сложилась жизнь!
И теперь она совершенно случайно попала на крещение, и этот самый мужчина подходит к ней и здоровается!
— Я хочу ещё раз попросить прощения за то, что так нехорошо получилось в прошлый раз!
Аннушка молчала и лишь пристально смотрела в глаза Степана. Этот взгляд был настолько пронзителен, настолько ранил глубоко в сердце, что осознание ощущения невероятной боли и того, что эту его боль понимают, тронуло Степана и заставило измениться в лице.
— Можно узнать, как тебя зовут?
— Анна.
— Анна, я хочу тебя попросить об одном очень важном для меня деле.
Аннушка понимающе и участливо стала вслушиваться в то, что говорил ей этот необычный, выделяющийся из толпы мужчина, который в памяти её до сих пор оставался женихом.
— Анна, понимаешь, среди моего окружения я так и не нашёл для своей дочери крёстной матери. Вызвалась тёща, но это же неправильно…
— Да, это неправильно, — вступил в разговор Аннушкин друг; ему тоже на вид было лет десять.
— Подожди, Никита! Дай человеку слово сказать!
Степан немного замялся, как бы не решаясь выдать свои мысли:
— Я бы хотел попросить тебя быть крёстной матерью моей Настеньки.
— Но так же нельзя! — Аннушка оказалась явно растерянна. — Я даже не знаю вашу дочку!
— Ну и что? Ей всего лишь чуть больше полугода!
— Но так нельзя. Я слишком мала для этого. Случись что с вами, я же не смогу потом помочь ей!
— Не переживай, у Насти очень серьёзный крёстный отец.
— Нет. Я должна попросить благословения у отца Александра.
— Хорошо, а если он даст его?
— Я должна попросить благословения!
И в это самое мгновение в нижнем приделе появился батюшка. Сегодня он выглядел на редкость жизнерадостным, несмотря на моросящий дождь и на то, что обычно в такую погоду у него обострялась подагра.
Батюшка по;хозяйски поднялся на ступени к почти полной купели и, задрав рукав рясы, пощупал воду локтем.
— Холодновато будет! А ну;ка, Илья, давай;ка ещё кипячёной воды добавь, ведра два;три!

Только затем отец Александр повернулся и подошёл к пастве. Все обступили его и, чуть приседая, с вытянутыми руками, сложенными в ладошки, стали просить благословения.

Дошла очередь и до Аннушки. Степан наблюдал за всем со стороны.

Девочка что;то скороговоркой стала объяснять отцу Александру, а тот, внимательно слушая, стал искать глазами в толпе. Их взгляды встретились, и батюшка подозвал Степана к себе.

— Степан, а кто у вас должна была быть крёстная мать?
— Моя тёща.
— А вы хотите взять Аннушку?
— Да, батюшка…
— Аннушка — кандидатура очень хорошая, но мала ещё. Хотя, когда твоей дочери будет десять, то девочке уже двадцать один, а тёще, наверно, лет шестьдесят. Значит, пусть будет крёстной Анюта! Благословляю тебя! — Отец Александр перекрестил счастливую и не чувствующую под собой ног девочку.

4.

Зоя ещё не заходила в храм и сидела в машине вместе со спящей Настей, тёщей и Киреем.

Степан открыл дверь и сел в салон. Ощущение было такое, как будто эти трое приехали на заправку и ждут, когда их обслужат шустрые мальчики, нальют в бак бензина, протрут стёкла, — вот тогда;то они и смогут поехать дальше.

Степан начал с ходу:
— Эльвира Васильевна! Я нашёл Насте крёстную!
— Как это, а я? — В её голосе была обида и раздражение.
— А вы уже и так бабушка!
— Ну и что, буду ещё и крёстной!
— Как вы не можете понять, что чем больше у ребёнка людей, которые о нём заботятся, тем лучше!
— Степан! Зачем мы сюда мать притащили? — У Зои в голосе снова проснулась та самая нотка, которую Степан ненавидел. Этой самой ноткой она могла сказать, как послать его на три весёлых буквы, и от этого он мог взорваться в любую секунду, но не сейчас…
— Эльвира Васильевна будет помогать. Пошли, нас уже ждут!
— Да, Степан! Знала бы я тогда, какой лотерейный билет достаю!
— О чём ты? — Кирей и Эльвира уже вышли из салона автомобиля, и Степан остался один на один с Зоей, если, конечно, не считать спящую дочку.
— Да я о своём, о женском. Любовь — это лотерея, и никогда не знаешь, какой билет ты вытащишь.
— Нет, Зоя! — Степана повело, и он развернулся так, чтобы она могла лучше разглядеть его свежий шрам. — Нет! Знаешь, чем отличается любовь от лотереи? Лотерея — это случайность выбора, а любовь — это выбор случайности. Я тебя выбрал. И теперь сам не рад этому!
— Степан, ты меня любишь?
— Нет. Скорее всего, нет. Моё отношение к тебе больше походит на поведение.
— В смысле?
— В том самом смысле, что секс — это поведение, а любовь — это состояние! Так вот, состояния у меня с тобой никогда не было и, наверно, уже никогда не будет. Запомни, Зоя, что я с тобой только ради Настёны. Не было бы её — не было бы и тебя! Понимаешь, я по жизни всегда был волком. Серым волком. У меня нет жира, но зато есть наглость и цепкость. Я умею и могу переступить через любого! В том числе и через тебя, потому что мне нужна лишь моя волчица, моё логово! А ты — лишь борзая сука, которая мне родила моего волчонка! Мы с Настей иные, Кирей иной! Мой серый волк! Моя стая! А ты со своими родителями — псы, ждущие хозяйскую кость. Это трудно понять, хотя я тебе и пытаюсь это объяснить! Мы с тобой разные! Пойми это! И никогда нам уже не жить в мире!

Зоя, сдерживая слёзы, лишь выдавила из себя:
— Что ж ты в храм;то приехал, Волк? Выл бы на свою луну!
— Я православный волк. На мне крест православия. Православие — это моё состояние!
— Больной ты, Степан! Лечиться тебе надо! Вышла замуж за урода!

5.
В храме уже всё было готово для крещения. Но отец Александр медлил. Он обвёл присутствующих добрым, снисходительным взглядом и начал свою проповедь.
Речь его была плавна, завораживала своей рассудительностью и простотой. Батюшка то и дело посматривал на Степана, и ему стало казаться, что говорит всё это священник именно для него, чтобы он ещё раз понял и осознал простые вещи, которые были и есть столпы православия:
— …И в заключение, в этот знаменательный для нашей церкви день, когда ещё одна юная душа обращается в её лоно, я бы хотел донести заповедь, которая во многом очистила и укрепила и мою душу, — заповедь, завещанную нам преподобным Серафимом Саровским Чудотворцем: «Надо всеми мерами стараться, чтобы сохранить душевный мир и не возмущаться оскорблениями от других; для чего нужно всячески удерживаться от гнева и посредством внимания оберегать ум и сердце от непристойных колебаний. Оскорбления от других должно переносить равнодушно и приучаться к этому расположению, как бы они не до нас касались. Такое упражнение может доставить нашему сердцу тишину и соделать его обителью Самого Бога…»
6.
Наконец наступил собственно обряд крещения.
Присутствующие расположились таким образом, что в центре, спиной к серебряной купели, находился отец Александр. Слева от него и немного в глубине, за кафедрой с раскрытой церковной книгой, — дьякон. Перед священником же стояли Аннушка с принятой на её руки уже обнажённой Настей (Настя только что проснулась и очень плакала, протягивая ручонки к матери, пытаясь высвободиться из незнакомых рук). Крестнице помогали и удерживать, и одновременно поддерживать её крёстный отец.
За спинами Кирея и Аннушки, на подхвате, с полотенцем и белой льняной рубахой, издёргались мать и бабка.
Все остальные образовали полукруг вокруг основных действующих лиц этого таинства.
Кирей отнёсся к своим обязанностям очень ответственно. Как ему объяснил Степан, он ничего с утра не ел и заранее причастился. Теперь же он, в чёрном строгом костюме и белой рубашке без галстука, с вороными завитками коротких кудрей, стоял так чинно, что в этом новоявленном мирянине трудно было заподозрить человека, занимающегося серым, граничащим с криминалом бизнесом.
Диакон произнёс оглашение.
Далее, в начале уже чина крещения, его сменил отец Александр и начал читать молитву за молитвой. Известные из них, такие как «Отче наш», «Верую», все повторяли хором. И лишь заключительные из них, обращённые к отречению от сатаны, — последние слова которой: «Дуну и плюну на него…» — только Кирей и Аннушка вслед за священником усердно троекратно повторяли слова, дуя и плюя. При этом сама крестимая не умолкала в своём плаче ни на секунду, под конец уже не в силах плакать и лишь издавая что;то отдалённо похожее на икоту.
Далее крёстный отец и мать, вместо малолетней крестницы, стали обещаться Христу.
Отец Александр прочитал Символ веры и произнёс великую ектению, и, повернувшись к купели, освятил воду. После чего к батюшке подошёл дьякон, протягивая сосуд с елеем.
— Сейчас отец Александр помажет воду и крещаемую елеем, лишь бы Анюта удержала вашу…! — раздалось над самым ухом Степана. От неожиданности Кораблёв обернулся. Около него, не забывая размеренно креститься, волновалась за внучку Аннушкина бабушка.
Юная крёстная справилась.
Отец Александр перехватил из её рук ребёнка и поднёс дочку к купели.
Он совершил троекратное погружение в воду с произнесением крещальной молитвы:
— Крещается раба Божия Анастасия во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь!
Настя показалась на короткий миг и, кажется, чуть не захлебнулась.
— Крещается раба Божия Анастасия во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь! — невозмутимо продолжил священник. Во второй раз Настя уже молчала.
— Крещается раба Божия Анастасия во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь! — Настя окончательно смолкла и лишь ошарашенно смотрела на всех своими большими голубыми глазёнками, казавшимися в тот миг ещё больше.
Дьякон начал чтение псалма, и под это чтение Настеньку наконец;то облачили в белую рубаху и надели маленький золотой крестик на суровой нитке.
Отец Александр совершил над крещаемой миропомазание — через помазание миром лба, глаз, ноздрей, рта, ушей, груди, ладоней и ступней — с произнесением слов: «Печать дара Духа Святого. Аминь». И затем, опять приняв ребёнка к себе на руки, троекратно обошёл купель с чтением Апостола и Евангелия.
В заключение чина батюшка с помощью Аннушки омыл и отёр миро, совершил постриг волос крещённой и произнёс сугубую ектению и отпуст.
7.
В трапезной при храме, разместившейся в подвальных помещениях, — там, как раз где при Советах находился зал касс «Аэрофлота» для членов ЦК ВЛКСМ и их семей, — вовсю шло празднование по случаю приобщения ещё одной невинной души в лоно Христово.
Непомерно большой дубовый стол, очень широкий и длинный, был полностью уставлен различными скоромными яствами и разносолами. Тут и жареные, и солёные, и под маслом, и под сметаной грибочки — от маслят до груздей; и картошечка — запечённая, и отварная, и жареная, и пюре; и рыбка, уже очищенная и любовно разложенная тонкими дольками по тарелочкам, тарелкам и подносам — от окуня до лосося; и икра — красная, и чёрная, и розовая, и щучья, — и в розетках, и в чашах, и размазанная на хлеб с маслом; и соки, и наливки, и красное вино в изумрудных бутылках с вытянутым горлышком, запечатанных в красный заварной сургуч… И свежие, и маринованные, и засахаренные — короче, приготовленные различными, всевозможными способами, — и овощи, и фрукты, и ягоды. Стол вместил всё.
По всем его сторонам сидели гости, человек тридцать. Все свои. Им прислуживали не кто;нибудь, а монашки в чёрном. И лишь белые платочки тонкой ленточкой виднелись из;под их одеяний.
Степан вдруг явно ощутил себя перенесённым лет на триста — в московскую старину, в Златоглавую Москву, — и ему стало не по себе. Ощущение нереальности охватило его. И, как бывает в таких случаях, всё вокруг него казалось ему более ярким, значительным, окрашенным внутренним восприятием человека, несомненно талантливого.
— Ну что, отрок, наливай! — обратился к послушнику сидящий по его правую руку, у края стола, батюшка.
Юноша взял бутылку и попытался вскрыть сургуч. Но нож предательски соскочил и чуть не поранил ему пальцы.
— Э! Молодёжь! А ну, давай;ка мне!
Отец Александр снисходительно забрал церковную бутылку, любовно посмотрел на неё. Зубами, как отсёк, сорвал сургуч — ровно так, по горлышку, — и неожиданно сильно ударил тыльной стороной ладони по бутылочному дну. Деревянная пробка с невероятной скоростью и хлопком вылетела и упала где;то далеко позади него.
Все неловко заулыбались.
— Вот как надобно! Учись! — И, помедлив, добавил: — Давайте за здоровье нашей крестницы!
Все встали.
Осталась сидеть только Зоя: на её плече уснула Настенька, она всё ещё была в льняной рубахе, в накинутой поверх неё вязаной кофточке.
Рядом с женой хоть и встала, но всё ещё продолжала смотреть на дочь крёстная мать. Аннушка вся так и светилась изнутри! Она аккуратно поправила чуть сползающую кофточку и что;то спросила у Зои на ухо. Та оживлённо закивала.
«Неужели налаживается?» — мелькнуло у Степана, и он перевёл взгляд на послушника, который до сих пор от смущения был залит краской и не поднимал головы.
8.
— О чём задумался, Степан? — Батюшка был на подъёме, и искромётное веселье, словно брызгами, разлеталось от него во все стороны, и это чувствовалось во всём: и в том, как присутствующие кушали, и в том, с каким неподдельным вниманием они наблюдали за этим крепким восьмидесятисемилетним старцем.
Степан поднял глаза, посмотрел на отца Александра: на его лучащиеся нескончаемым внутренним светом голубые глаза, на окладистую седую бороду, на розовый румянец во все щёки, как у новогоднего деда Мороза.
Степан спросил просто, наивно, как могла бы спросить лишь Аннушка:
— Батюшка, что значит вера?
Всё стихло: столовые приборы, тихий шёпот, даже шарканье монашеских ног — всё.
— Вера? — переспросил и ухмыльнулся священник. — Вера — она и есть вера! Другое дело — как надо верить и во что!
— Ну, во что верить, я знаю, батюшка, а как?
— Как? — И отец Александр на миг задумался. — Как… Надо, Стёпа, верить с силой, добротой и доброй усмешкой!
Сказал, как выдохнул, — и всё вокруг опять зазвенело, заперешёптывалось, зашаркало. Жизнь — она и есть жизнь. Где бы она ни была. Как бы она ни существовала.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ПОКУПКА МАШИНЫ

1.

— Эх, Кирей! Всех денег не заработаешь! Всех мужиков не перетрахаешь! Всех розовых стрингов не переносишь! Но машину себе я обязательно куплю!
— Так покупай! Кто тебе мешает?
— Кто;кто? Степан! Говорит: «Зачем тебе машина, раз ты дома сидишь?» Хоть ты бы с ним поговорил? Друг как;никак!
— Поговорю, Зоя, сегодня же и поговорю…
— Только пустое это. Сам знаешь, какой он упёртый баран! Не то что ты! А что? Женись на мне, а, Кирей! Я женщина видная!
— Нельзя, Зоя. Мы свояки, а свояк со свояком не спит!
— Так я же не спать предлагаю, а жить!
— Хорошо, Степана я беру на себя. Если всё получится тип;топ, то в выходные пригоню тебе уже «Опель». Он тебе больше подойдёт. Цвет;то какой тебе больше нравится?
— Мне нравится красный! А права?
— Не переживай. Права сделаем. Ты рулить;то хоть умеешь?
— Умею ли я рулить? Ты это спрашиваешь у дочери водилы с тридцатилетним стажем? Обижаешь! Что;что, а рулить я уже в двенадцать лет могла, лишь только;только до сцепления стала доставать.
— Тогда изучай, Зоя, правила дорожного движения, и чтоб всё было на зубок.

2.

Почти четыре года семейной жизни не принесли в душу Степана того душевного равновесия, о котором он мечтал. Увы, очень часто наши мечты разбиваются о действительность, которая, в отличие от грёз, обладает одним очень весомым качеством — она объективна. Хочешь не хочешь, а принимаешь её такой, какова она есть.

Правда, тут начинает срабатывать уже иное правило: «Не можешь изменить обстоятельства — тогда изменяй своё отношение к этим обстоятельствам».

Тем более что у Степана было главное — его дочь.

Двухлетняя девочка слишком мала для душевных разговоров и чтения увлекательных сказок, но как же она любила отца! На его шее Настя могла сидеть часами, и Степану это очень нравилось.

Покупка его женой машины воспринималась им как должное — как символ её независимости и того, что Зоя будет мобильной, а это означало для дочери большее, чем сидение дома и гуляние во дворе.

Проблема была в другом. Степан должен был быть абсолютно уверен в том, что Зоя вполне умеет управлять автомашиной и здоровью его дочери ничего не угрожает.

Степан знал, как любил лихачить отец Зои, поэтому;то и требовал от Зои не купленных прав, а настоящих, честно полученных ей после классической автошколы.

Зоя же считала, что всё у неё схвачено и что она и так без труда овладеет навыками и практикой в управлении автомобилем.

В какой;то степени Зоя была права, и Степан это осознавал на все сто: «Либо человек умеет, и у него получается сразу, либо он никогда не сможет слиться воедино со своим „железным вторым я“».

Зоя же наотрез отказывалась идти по официальному пути получения прав.

Наступила патовая ситуация: никто никому не хотел уступать.

Разрешить конфликт взялся Кирей.
Самый лучший способ пообщаться с другом — это приехать к нему на массаж.
Степан уже года три массировал Кирея, и к их непростым отношениям это добавляло некую деликатность, ведь Кирей платил сполна и наотрез отказался от каких;либо скидок. «Дружба — дружбой, а табачок врозь! — любил говаривать по этому поводу он. — Понимаешь, Степан, ты классный массажист, и отчего я должен платить тебе меньше лишь из;за того, что я тебя давно знаю, что я твой кум и вообще друг твоей семьи, если я зарабатываю достаточно?» И это Степану очень нравилось в его друге.
В этот раз Кирей начал издалека. Во время массажа он хитро так улыбнулся и спросил, не хочет ли Степан услышать одну притчу.
Разумеется, Степан согласился, и Кирей начал:
— Как;то, перегоняя машину, я наткнулся на старую, потрёпанную временем книгу. Вернее, это даже была не книга, а только её часть — без обложки, без доброй половины страниц. Я уже хотел было выкинуть её, но что;то удержало меня. Что — я понял на первой же вынужденной остановке, прочитав несколько притч, одну из которых я и хочу рассказать тебе…
Степан слушал молча, лишь изредка отвлекаясь на новый мазок никотинового крема, давая нагрузку чуть послабей, чтобы Кирей в состоянии был говорить, по возможности не отвлекаясь на боль принудительно сокращаемых мышц его тела.
— Однажды юный король Артур попал в засаду и был пленён королём соседнего государства. Монарх этот мог просто убить пленника, но, будучи тронут его юношеской непосредственностью, пообещал освободить его при одном условии. В течение года Артур должен был найти ответ на каверзный вопрос, и в случае неудачи его ждала смерть. Вопрос был прост: «Чего же в действительности хотят женщины?»
Такая постановка могла поставить в тупик даже самого знающего и умудрённого опытом человека, и стоит ли говорить, что для юного Артура найти ответ казалось просто немыслимым. Однако это был единственный шанс на жизнь и свободу, и Артур принял вызов.
Он вернулся в своё королевство и стал спрашивать всех, кого мог: принцесс, проституток, священников, мудрецов и, конечно же, придворного шута. В конце концов он переговорил с каждым, но никто не мог дать ему удовлетворительного ответа. Единственное, что он услышал от многих, — это совет спросить старую ведьму, которая одна и может знать ответ. Цена её за ответ может быть очень велика, ибо известна она была по всему королевству именно непомерными ценами за свои услуги.
И когда наступил последний день отведённого на поиск ответа года, у Артура не было выбора, и он отправился к ведьме.
Она согласилась дать ответ на его вопрос, но прежде Артур должен был согласиться с её ценой: старая ведьма хотела выйти замуж за Гавейна, благороднейшего из рыцарей Круглого Стола и ближайшего друга Артура!
Артур был в ужасе: ведьма была горбатой, отвратительной, имела один зуб, пахла как нечистоты и часто издавала неприличные звуки. Никогда ранее он не встречал столь безобразного существа и отказался от мысли просить своего друга жениться на ней и нести такое бремя.
Гавейн же, узнав об условии ведьмы, пришёл к Артуру. Он сказал, что никакая жертва не является чрезмерной в сравнении с необходимостью сохранить жизнь Артура и существование Круглого стола.
Итак, было объявлено об их свадьбе, и ведьма дала ответ на вопрос Артура: «Чего женщина действительно хочет, так это иметь возможность распоряжаться собственной жизнью!»
Всем сразу стало понятно, что ведьма изрекла великую истину и что жизнь Артура будет сохранена. Так и произошло: сопредельный монарх сохранил жизнь Артуру и даровал ему полную свободу.
Что за свадьба была у Гавейна и ведьмы! Чувства Артура разрывались между облегчением и болью. Гавейн был, как всегда, само совершенство. Старая ведьма же демонстрировала свои наихудшие манеры. Она ела руками, рыгала, заставляя каждого испытывать дискомфорт в её присутствии. Пришло, наконец, время брачной ночи, и Гавейн, ожесточённо собирая силы внутри себя, вошёл в спальню.
И что же открылось его взору! Прекраснейшая из женщин лежала перед ним. Нагая! Добавлю эту деталь, дабы придать пикантность этой истории!

Гавейн был поражён и захотел узнать, что же произошло. Красавица ответила, что, поскольку он был так добр с ней, когда она была в облике старой ведьмы, половину времени она будет проводить в своём жутком, уродливом облике, а другую половину — в (своём же) облике прекрасной женщины. Она предложила ему выбрать, какой же он хочет видеть её днём и какой ночью.

Какой мучительный вопрос! Гавейн стал искать выход из этого затруднительного положения: что же предпочесть — прекрасную женщину днём и иметь возможность похвастаться перед друзьями, но тогда ночью, в уединении собственного дома, — старую страшную ведьму (нагую, надо помнить!); или же днём — ужасную ведьму, но тогда ночью (да, нагую!) — прекрасную женщину, и наслаждаться с ней бесконечно долго?

То, что выбрал Гавейн, я тебе сейчас скажу, но прежде ответь, какой бы ты, Стёпа, сделал выбор.

— Не знаю! — Степан отвлёкся от массирования и облокотился на подоконник, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Наверно, взял бы второй вариант. Пусть днём страшная, зато ночью — то, что надо, и никто не завидует!

Кирей заулыбался:

— А благородный Гавейн ответил, что… он предоставляет выбор ей самой.


Услышав это, ведьма объявила, что будет красавицей всё время, ибо муж отнёсся к ней с уважением и предоставил жене самой распоряжаться собственной жизнью. Какова же мораль сей истории? Не имеет значения, какова ваша женщина — хорошенькая или безобразная, умная или глупая, или… нагая. В глубине своей души она, по;прежнему, ведьма!

— Что ты хочешь, Кирей? — спросил Степан, уже зная ответ заранее.

Вечером того же дня он дал добро на покупку машины, предоставив выбор, как ей лучше получить права, самой Зое. Тем более что Кораблёв понял: ребёнок, которого он так любит, дорог его жене ничуть не меньше.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ОТРАВЛЕНИЕ

1.

Зоя перешла на четвёртый курс Гуманитарного университета. С появлением машины у неё высвободилась масса времени, хотя часы её были расписаны по минутам.

С установлением кабельного телевидения женщина, всю себя посвятившая воспитанию ребёнка, старалась не пропустить ни одного сериала.

Отношения в семье теперь складывались в основном следующим образом.


Степан с утра уезжал в массажный кабинет, и если возвращался к двум часам дня, то они все вместе шли гулять по городу. Обычно их маршрут лежал в сторону «Баскин Роббинса».

Вся семья очень любила лакомиться мороженым.

Степан заказывал для себя шариков семь, политых с двух сторон различными сиропами. Обычно это был ананасовый и шоколадный.

Зоя же и Настя брали для себя по три шарика, но обязательно с клубничной подливой.


Насте очень нравился ананасовый лёд. Она его сначала выковыривала, а потом ела маленькими кусочками, смакуя и задирая во время проглатывания от удовольствия шею.

Но Степан понимал, что за этой рутинностью, за этим повседневным бытом Зоя потихоньку превращается в домашнюю наседку, и это ему не нравилось.

Он всегда мечтал о другом — о том, чтобы его спутница была более эрудированна, могла поговорить с ним не только о соседских сплетнях, но и о том: «Есть ли жизнь на Марсе?»


Окружающей его жене очень нравилось. Красивая женщина, рождение дочери для неё лишь пошло на пользу. Она как бы заиграла всеми своими внутренними красками, и это не могло пройти мимо окружающих её мужчин. Даже случайные прохожие очень часто оборачивались на эффектную молодую маму, прогуливающую свою трёхлетнюю дочку.
2.

— Зоя! Я хочу с тобой серьёзно поговорить!
— А что случилось?
— Зоя! Мне не нравится, во что ты постепенно превращаешься!
— Интересно, и во что это я превращаюсь?
— Ты превращаешься в тупое, ограниченное существо, которое только и занимается тем, что сидит дома и деградирует в своём развитии.
— Подожди, подожди! Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты меня оскорбил! Как это я деградирую? Я же учусь, я же сижу с твоей собственной дочерью!
— Зоя! Нет! Всё это не то!
— С таким же успехом с дочкой может сидеть или нянька, или твоя мама — на худой конец! Тебе необходимо поступать на работу!
— На работу? Куда? Кто меня возьмёт? У меня только лишь неполное высшее и вообще никакого стажа за последние четыре года! И потом, Настя ещё очень мала, чтобы сдавать её в детский сад!
— Настя не мала! Если не хочешь отдавать ребёнка в детский садик, давай наймём няню!
— Ты сам;то понял, что сказал? Няня нам обойдётся как минимум в шестьсот долларов, а я в первое время, пока найду работу, пока пройду испытательный срок, смогу получать не более двухсот, а может, и ста долларов.
— Ну и что! Мне не нужна жена;курица! Я настаиваю, чтобы ты пошла работать. Тем более у тебя уже есть машина, и ты всё равно крутишь какие;то там дела с Киреем.
— Уж не приревновал ли ты меня к своему лучшему другу?
— Он не мой лучший друг. Он мой Серый Волк!
— Степан, ты ненормальный! Какой волк! Сколько он уже для нас сделал! Ты посмотри!
— Речь сейчас не о Кирее. Давай с завтрашнего дня ты ищешь работу в любом, самом захудалом банке! Пойми же ты наконец! Ну и что, если ты сначала будешь получать не более ста долларов? Я, между прочим, так же начинал. Первый в моей жизни клиент заплатил мне за массаж один доллар! Но с этого доллара началась моя звёздная карьера!
— Хорошо, звёздочка ты моя ясная! Убедил. Я, честно, и сама уже устала сидеть дома. Только давай обойдёмся без няни. Я всё своё детство провела в детском садике. И, как видишь, выросла! Но, наверно, там нет свободных мест…
— Это не проблема. Небольшая финансовая помощь — и, я думаю, нам открыты двери в любой садик. Какой там самый близкий от дома?..

3.

Уже три месяца Степан отводил Настеньку в младшую группу детского сада. Бюджету Кораблёвых это стоило цветного телевизора и музыкального центра в местный актовый зал.

Зоя тоже без труда нашла вакантное место работника кредитного отдела, так как зарплата в сто пятьдесят долларов её вполне устраивала — разумеется, только до тех пор, пока она не вспомнит все премудрости своей работы и не самоутвердится.

4.

Беда пришла неожиданно и, как водится, ударила по самому уязвимому месту.

Обыкновенное майское утро не предвещало ничего скверного.

Степан, как обычно, отвёл Настеньку в детский садик и уехал на дневные сеансы массажа.

Зоя в это время уже стояла в пробке на Можайском шоссе, надеясь успеть на службу без опозданий. Дела у неё шли, и она уже начинала подумывать о том, не пора ли подыскивать новое, более денежное место. Разумеется, ей приходилось работать ненормированный рабочий день, но работа ей действительно нравилась, хотя дочь и мужа она всё чаще видела спящими.

Вечером того же дня, когда Степан забирал Настеньку, он обратил внимание на её вялость, но не придал этому обстоятельству должного значения.

Придя домой, Настенька ещё поиграла с куколками, ещё попросила выпить чего;нибудь вкусненького, но, когда Степан приготавливал ей свежевыжатый апельсиновый сок, то услышал из комнаты странный звук падения.

Настенька лежала без чувств.

«Скорая» констатировала сотрясение мозга. Основанием был рвотный рефлекс сразу же после того, как ребёнок пришёл в себя.

Степан вызвал Зою с работы.

Настеньке становилось всё хуже. Позывы к рвоте не прекращались. Пришлось вызвать скорую вторично, и дочку с подъехавшей только что женой положили в больницу.
Всю ночь и следующий день мать и отец не отходили от умирающей дочки, которая чахла на глазах.
От безысходности Степан стал делать дочке массаж. От этого ребёнку становилось на какое;то время чуть;чуть лучше, но это не помогало, как и те капельницы, которые так и не смогли остановить главное — рвоту, а вместе с ней и обезвоживание организма.
Разбитый и не находящий себе места Степан вынужден был днём уехать на работу, но связался с Киреем и рассказал о случившемся.
5.
— Дядя Кирей! Здравствуй! — еле слышно произнесла Настенька сухими и слипшимися губами. Она попыталась оторвать голову от подушки, но это у неё не получилось…
— Лежи! Лежи, моя сладкая! Как ты? Давай поскорее выздоравливай, а то кого я буду на машине катать? — Он ласково стал гладить вспотевшие волосы своей крестницы, ощущая жар во всём её теле. — Хочешь, я расскажу тебе сказку?
— Расскажи, — еле слышно пролепетала губами умирающая девочка…
Кирей сглотнул, глянул на побледневшую и осунувшуюся за эти дни Зою и начал: «Сказка о шнурке и ботинке»…
В некотором царстве, в некотором государстве — хотя, впрочем, можно и без этого… Жили;были два закадычных друга: Шнурок и Ботинок. И всё бы хорошо, да вот незадача! Ссорились друзья постоянно: то Ботинок на Шнурок наступит, то вдруг Шнурок начнёт баловаться — завяжется покрепче, да так, что ботинок вздохнуть не может!
Короче, ругались они так по пустякам, ругались, досаждали друг другу, досаждали… И вот в один далеко не прекрасный день Шнурок вдруг как запищит: «Хватит! Надоело! Ухожу от тебя, Ботинок!» Расшнуровался, проскользнул сквозь замочную скважину и уполз, куда глаза глядят!..
Кирей рассказывал долго, в лицах, и благодарностью за это была не сходившая с лица слабая улыбка Настёны. Так она и уснула с этой улыбкой.
— Она уснула, — над самым ухом Кирея шепнула Зоя, — надо же, в первый раз за день. Её всё мутит и рвёт. Она уже не может рвать, а её рвёт. Врачи усиленно колют ей что;то, но улучшений нет. Какое;то у неё странное сотрясение. Может, я думаю, это вовсе и не сотрясение…
— А что врачи говорят?
— Что врачи? Сегодня пятница, никого не найдёшь. Сказали: «Посмотрим до понедельника!» Кирей, как я боюсь этого понедельника! Я стала всерьёз думать, что она не дотянет. — И Зоя заплакала.
— Подожди, я сейчас…
Кирей вышел из палаты. В коридоре мыла полы нянечка.
— Мать, где тут у вас главный?
— А вам, собственно, кто нужен? Если заведующий отделением, то его сегодня нет.
— Нет. Значит, а кто над ним?
— Ой, сынок, я даже и не знаю… Наверно, заведующий клиникой.
— А где он?
— Где;где! В главном корпусе!
Уже выходя из подъезда отделения, Кирей столкнулся со Степаном.
— Стёпа, пошли со мной.
— Ты куда?
— Поговорить с заведующим клиникой.
— Я уже ходил.
— И что?
— Думаю, бесполезно. Там такой Абрам сидит непрошибаемый — брови сросшиеся. Я ему: «Уже пятый день пошёл, а улучшения у ребёнка нет», а он мне: «Успокойтесь, наши врачи делают всё возможное!» — и даже слушать не стал! Представляешь! Денег ему надо дать. Потеряем мы Настеньку!
— У тебя сколько с собой?
— Двести баксов будет… — и Степан полез в карман.
— И у меня баксов триста. Давай мне свои, и пошли…
— Подожди, Кирей, я продукты хотя бы занесу. — Действительно, доверху набитый пластиковый пакет был не к месту.
— Оставь у дежурного на входе, и пошли.
6.
Двое вошедших в кабинет заведующего явно не предвещали ничего хорошего.
Первым заговорил Степан:
— Господин заведующий! Я к вам заходил позавчера. Дочка у меня здесь. Состояние её лишь ухудшается!
Заведующий зло глянул на Степана и выдавил почти сквозь зубы:
— Я же вам, уважаемый, сказал ещё в прошлый раз, что всё возможное делается, врачи делают всё возможное, а если ухудшение прогрессирует, то мы же не боги!
Но не успел директор закончить эту роковую фразу, как его подхватили крепкие и жилистые руки Кирея. Как пушинку, Кирей одним махом вырвал заведующего из;за стола и подтащил к своим глазам. Заведующему, который моментально превратился в дохлую курицу, стало совсем плохо. На него смотрели налитые кровью глаза, готовые растерзать и не оставить живого места!
— Говори, падаль, почему крестницу не лечишь?
— А вы, собственно, кто? — задыхаясь и уже хрипя, всё ещё не сдавалось полувисящее тело заведующего.
— Кто я? Я, дядя, твоя судьба в образе братка из Подольска. — И Кирей, вытащив пистолет, уткнул его холодный ствол в лоб заведующего. Затем отшвырнул от себя обвисшее и уже не сопротивляющееся тело обратно в его кресло — да так, что оно откатилось на добрых полметра и ударилось в стенку. Затем Кирей поднял пистолет, навёл его на заведующего и, почти не целясь, выстрелил в стоящую на полу вазу. Та взорвалась и осыпалась.
— Вот тебе, сука, пятьсот долларов! — Кирей швырнул на стол пять смятых купюр. — Если крестница умрёт, я самолично голыми руками передушу всю твою сраную семью! Ты понял, падаль? Пошли, Степан!
7.
Настю перевели в реанимационное отделение.
Зоя не знала, что и подумать.
Назначили повторную сдачу анализов и собрали экстренный консилиум. Был приглашён профессор из МОНИКИ.
Результаты повторных анализов дали ошеломляющие результаты. Заведующий отделением был уволен, а главная медсестра получила строгий выговор. Но главное — после вновь назначенного курса лечения Настя очень медленно, но уверенно пошла на поправку.
— Кирей, ты представляешь! — всё никак не могла успокоиться Зоя. — Эти гады поставили нам диагноз «сотрясение мозга» и лечили от сотрясения, обкалывая и обезвоживая организм, в то самое время, когда у нас оказалось не сотрясение, а отравление. И нам необходимо было, наоборот, употреблять как можно большее количество жидкости и очищаться от интоксикации! Заведующий клиникой, дай бог ему здоровья, вмешался. Представляешь, дозвонился до нашего детского садика, наехал на них и выяснил, что, кроме Насти, в тот день отравилось хлоркой ещё пять детей. Просто Насте досталось больше — она оказалась самой маленькой в группе.
— А хлорка;то откуда взялась?
— Да элементарно: промыли плохо посуду. Много ли моей крохе надо?
— Да! — И Кирей улыбнулся. — Чувствует моё сердце, что нам надо ещё и заведующую детским садом навестить!
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ПОХОД В ЦИРК

К этому мероприятию Степан относился с особенной тщательностью.

Ему непременно хотелось, чтобы дочка с женой сидели на лучших местах.

Заранее — обычно за две, а то и три недели — он приезжал к зданию цирка и, отстояв приличную очередь часа на два, выкупал хорошие билеты на втором ряду: то, что обычно оставалось от лучших кусков, которые, как правило, доставались перекупщикам.

Но в этот раз Степан решил поступить по;иному.

Подъехав к цирку, так же как всегда, за три недели, он не стал отыскивать крайнего в очереди, а подошёл к стоявшим неподалёку парням, явно занимающимся продажей билетов.

— Ребята, как насчёт билетиков получше?

— Какие вам надо? — И парень в жёлтой кепке, закутанный в широкий малиновый шарф, как фокусник, извлёк приличную ленту дефицитных билетов. — Вот, пожалуйста, на пятый ряд…

— Нет… А на первый есть?

— На первый ряд? Есть. Полторы тысячи, устроит?

Билеты стоили пятьсот, значит — втридорога.


— Мне нужно пять билетов, есть?

— Пять билетов… — Малиновый шарф замялся. — Пять билетов — это будет семь с половиной тысяч…

— Подожди, давай на семи сговоримся. Беру всё;таки почти оптом?

— Нет, Данди, так не пойдёт…

— Да ладно тебе! Представляешь, хочу пригласить и тёщу, и тестя! Давай уважь меня… Зато сразу пять билетов, да и больше у меня денег всё равно нет. Смотри, как есть, говорю. — И Степан вывернул напоказ внутренности своего кошелька.

— Подожди, сейчас я с бригадиром посоветуюсь. — И малиновый шарф отошёл быстрым шагом к неприметному тучному мужчине неподалёку от выхода. Тот утвердительно кивнул, и через минуту довольный собой Степан выходил из билетных касс с неплохим уловом.

Правда, места были в секторе «Е», сбоку, но зато на первом ряду — и это было замечательно!

Домой Степан приехал счастливый, и первое, что он сделал, — это показал домашним купленные билеты.

Настёну уже привели из детского садика, тёща хлопотала на кухне, а тесть, только что пришедший с суток, крутил калейдоскоп коммерческих каналов.

Степан после переезда к родителям чувствовал себя постоянно не в своей тарелке. Ощущение того, что он не дома, а на платформе в зале ожидания, не покидало его.

Всё его тут раздражало: и запах терпких тестевых сигарет, и запах варящегося мяса, и даже кот, который постоянно попадался под ноги.

После болезни дочери прошло почти полгода, и она почти уже выздоровела, перешла на грубую пищу и почти полностью отказалась от детского питания.

Степан планировал объявить после посещения цирка о том, что они с женой переезжают к себе на квартиру.


Ради такого случая он и не пожалел денег и выкупил лучшие места.

День посещения цирка наступил, как всегда, не без проблем.

Тесть в самый последний момент отказался, тёща, смотря на него, было тоже, но захныкавшая Настя настояла;таки на своём.
Билет тестя был продан при входе по себестоимости — за пятьсот рублей.
Степан не стал объяснять, что купил он его за полторы тысячи: иначе бы жена стала интересоваться, откуда у него такие деньги. А Степану этого бы не хотелось! Но тысяча рублей была выброшена на ветер: тесть не пришёл, и, значит, ломался весь замысел объявления всем, что они с женой переезжают к себе.
Накануне похода в цирк Степан объявил Зое об этом. То есть он, как бы советуясь, стал объяснять жене, что, наверно, они уже надоели её родителям, что не пора ли им опять переехать в Фили и что как раз это было бы удобно сделать на следующей неделе.
На удивление, жена восприняла это относительно спокойно.
Правда, она заметила, что Степану придётся опять отводить и приводить ребёнка из садика, а также кормить его ужином, но Степан был готов на эти жертвы, лишь бы уехать побыстрее из тесных метров родительской жилплощади.
Несмотря на то что Зоя уже семь лет была его женой, она по;прежнему боялась и прислушивалась к мнению отца.
Степан прекрасно об этом знал; он также знал, что не сможет оставаться в его квартире дольше, и поход в цирк должен был смягчить будущие неминуемые трения.
Но тесть отказался.
Степан прекрасно понимал, что отказался он из;за собственных амбиций и гордыни.
Степан знал, что в молодости тесть спустил немало денег на карты и водку.
Также Степан знал, что тесть всегда был педантом, любил изысканно и добротно одеваться.
В последнее время его зарплата водителя государственного автопарка не позволяла ему многого, да и возраст давно уже стал не тот, чтобы либо халтурить, либо рубить лишние деньги за карточным столом.
То, что тесть не пошёл, говорило о многом: во;первых, о том, что он прекрасно понимал, сколько реально заплатил Степан; во;вторых, он не хотел никому быть обязанным, а Степан отказался взять деньги, потраченные на представление.
Этот большой человек всё никак не мог простить Степану его предприимчивости, а как стопроцентный мужик он прекрасно понимал, чем занимается Степан и как он зарабатывает деньги.
За все семь лет его совместной жизни с Зоей тесть ни разу не попросил у Степана сделать ему массаж, а на все предложения зятя только отшучивался.
Единственный случай, когда он всё;таки царственно позволил ему сделать это, был тогда, когда он, оступившись, сломал голень и вынужден был отлёживаться с гипсом на полугодовом больничном.
Степан приезжал ежедневно, в тайне от всех привозил запасы пива и сигарет, делал ему растирания здоровой ноги и массировал еле выглядывающие пальчики загипсованной ноги.
Тогда, благодаря стараниям Степана, тесть встал намного раньше положенного срока.
Но это было единожды, два года назад, и сейчас про это можно было уже сказать: «Это было давно и неправда».
Поход в цирк, который должен был подсластить горькую пилюлю предстоящего переезда, к сожалению, не оправдал возложенных на него надежд.
Представление не задалось с самого начала.
Пришлось очень долго ждать начала.
Что;то за кулисами не ладилось, и в результате первая часть началась с получасовым опозданием.
Но вскоре представление выправило свой темп, и зрелище всецело захватило Настю.
Она ещё никогда не была так близко от края арены.
Мимо неё проносились арабские скакуны, по барьеру в полуметре от неё пробегали дрессированные обезьянки, и даже сам дядя;клоун подарил ей воздушный шарик!
В антракте семья разделилась.
Зоя хотела было взять Настю с собой, но та уцепилась за Степана, и они пошли вместе покупать сладкую вату.
Затем они довольно долго искали маму с бабушкой, но, так и не найдя их и купив им по бутылочке «Байкала», спустились к своим местам.
К этому моменту под куполом уже была натянута тонкая капроновая сетка.
— Представляешь, — Степан обнял дочку и таинственным голосом начал объяснять, а та во все глаза смотрела на верёвочную лестницу, — эта верёвочная лестница очень неустойчивая, но акробаты забираются по ней к самому куполу. И чтобы не разбиться, если они нечаянно оступятся, под ними натягивают вот эту сетку. Таким образом, ничего страшного в том, что человек может сорваться, нет.
— Папка, и даже ты сможешь упасть на эту сетку?
— И даже я смогу упасть на эту сетку, даже наша бабушка!
— Ну да, наша бабушка такая толстенькая, что вряд ли сможет взобраться на самый верх!
— Ты больше его слушай! Папка твой — хвастун и врун изрядный! — Очевидно, Зоя подошла уже минуту назад и всё слышала.
— Что, Кораблёв, слабо забраться? — И Степан поймал на себе этот издевательский взгляд женщины, которая давно его уже не любила и с самодовольством пилила собственный сук!
Степан решительно встал и подошёл к натянутой верёвочной лестнице, которая уходила под купол и расплывалась в свете прожекторов.
Он обхватил руками щетинистый край лестницы, ступил одной ногой на первую жердь ступеньки и обернулся.
— Давай, Кораблёв, давай! — подтрунивала его пьяненькая жена.
— Папочка! Не надо! — молила его дочка.
— Успокойся, Настя! Замолчи! Разве не видишь, что он трус? Он только прикидывается, что сможет залезть!
Степан дальше уже ничего не слышал.
Он ощутил под собой дрожащую и колышущуюся верёвочную лестницу. Бамбуковые, отшлифованные жерди не внушали доверия, но он в каком;то особом порыве карабкался наверх.
Когда служитель заметил это, было уже поздно. Степан был настолько высоко, что достать его уже оказалось невозможным.
Надо отдать должное руководству и организаторам представления.
Чтобы избежать паники, зазвучала барабанная дробь, и пять прожекторов выхватили спешно вскарабкивающуюся фигуру у купола цирка.
Наконец Степан взобрался под самый купол, на самую высокую точку, и перешагнул на шаткую платформу.
Освещённый прожекторами, ощущающий невероятную тягу сорваться вниз, он хотел было повернуть назад, но перед его глазами предстала эта насмехающаяся гримаса жены, то, как она потом будет издеваться и подкалывать дочь, мол: «Я же говорила, что твой папа — трус…» — перекрестился и шагнул в пустоту.
Именно шагнул, потому что прыгать с трамплина он не умел.
В это же мгновение его сердце замерло от скорости падения, его стало крутить, и он плашмя угодил чуть ли не на край растянутой накануне сетки. От сильного толчка его подбросило на метра три вверх, затем ещё и ещё.
Наконец, под смех и улюлюканье зрителей, он пополз на четвереньках к краю сетки — туда, где его уже ждали разъярённые охранники.
Степана забирал вызванный наряд милиции. Он не сопротивлялся. От неловкого падения у него немного заклинило шею, но это было ничто по сравнению с тем, что он ощущал внутри себя!
Административный штраф составил двенадцать минимальных зарплат, или полторы тысячи рублей, плюс, для осознания содеянного, — три часа в обезьяннике местного отделения милиции.
В тот вечер Степан поехал к себе в массажный кабинет на Старый Арбат.
Несмотря на поздний час, ему позвонила пятилетняя дочь.
— Папка, это ты?
— Да, Настёна, это я!
— Папка! Ты живой?
— Да, доча!
— Папка, мама сказала, что ты ушиблённый на голову и что тебе надо лечиться!
— Наверно, надо… Тебе понравилось?
— Я так за тебя испугалась! Но ты был такой шустрый, так ловко забрался высоко;высоко, а потом — как бухнешь вниз! Прямо как человек;паук! Ты там не ушибся?
— Нет, Настенька, не ушибся! Ты сохранила мою шляпу?
— Мама хотела её выкинуть, но она у меня.
— Я люблю тебя! Ты самая лучшая девочка на свете! Почему ты не спишь?
— Мама с бабушкой и дедушкой говорят про тебя на кухне, а про меня все забыли, вот я и набрала тебе!
— Молодец, дочка!
— Мамуля! Когда я вырасту, я буду такой же ловкой, как и ты!
— Конечно! Ты уже и так такая ловкая у меня!
— Папка, папулёк;мапулёк, а расскажи мне сказку.
— Хочешь, я тебе расскажу притчу?
— Да, хочу! А что это?
— Ну, это тоже как сказка, но с более глубоким, зашифрованным смыслом.
— Как это — зашифрованным, а значит, спрятанным?
— Да.
— А как она называется?
— «Берёзовая роща».
— Расскажи!
— Так слушай:
…Она родилась на пепелище. Невиданный пожар, пронёсшийся в этих местах, стёр с лица земли древний и такой величественный лес. Его кроны уходили высоко в небо, и когда в ветреную погоду они раскачивались, то звук, похожий на стон, заставлял содрогаться зашедших сюда по случаю путников.
То, что росло без малого триста лет, выгорело за считанные недели. Пепелище с чёрными обуглившимися останками вчерашних исполинов, протянувшееся на несколько гектаров, казалось настолько зловещим, что думать о том, что когда;то здесь будет вновь бушевать жизнь, казалось делом фантастичным и маловероятным.
Таинство рождения новой жизни началось после прошедшего обильного ливня, который прибил собой тяжёлый и терпкий воздух. Его вездесущие капли пропитали собой почву, сдобрили пепел пожарища, превратив его в плодородные удобрения, — и вот неделей позже на поверхность выглянул первый зелёный росток, который и стал прародителем и старейшиной, начав собой новый клан, обосновавшийся на столетия в этих краях Берёзовой рощи.
Прошло несколько лет, и вот уже молодая поросль дружно раскинулась от края до края вчерашнего пепелища. Конечно же, она была юна и неопытна, но ей так хотелось жить, быть нужной всему тому, что в ней нуждалось.
Но поначалу её девственные ветви дали приют насекомым и маленьким пернатым. В высокой и такой сочной траве, взращённой на останках старого леса, дружно, на все лады летом, как заведённые, стрекотали кузнечики, а юркие и неутомимые пичуги никогда не оставались без пищи.
Зимой её нежные и мягкие веточки стали излюбленным лакомством косуль и лосей, а от наглых и везде снующих зайцев она чуть не погибла, лишившись за зиму доброй половины своей подножной коры.
Но вот прошло ещё четверть века, и молодые белоснежные красавцы, переродившиеся из серых и невзрачных стволов, гордо начали тянуться к солнцу. Они уже не казались такими юными и незащищёнными. Кора их стала грубеть, но ещё юношеский белоснежный пушок завивающейся бересты не переставал радовать глаз своей тёплой неуверенностью.
Появилась и новая напасть в лице деревенских мужиков и баб, приходящих в Берёзовую рощу в апреле за соком и в июле — за банными вениками. Ряды Рощи во многом от этого пострадали, но ощущение своей значимости и нужности людям заставило её смириться с происходящим.
Роща наконец;то выросла, и в неё пришла новая жизнь. Теперь её квартиранты не ограничивались лосями, косулями и зайцами — пожаловали кабаны и хорьки. Кроты проделали в её почве многочисленные невероятные ходы, а волки и лисы поубавили пыл вконец обнаглевшим зайцам, и благодарная Берёзовая роща разрасталась как на дрожжах!
Первый, самый главный росток давно уже превратился в прекрасную и стройную плакучую берёзу с толстой шершавой белоснежной корой и многочисленными косами, романтично свисающими с её густой кроны.
Теперь в Берёзовой роще в любое время можно было услышать многочисленные и разнообразные голоса пернатых, на все лады радующихся такому прекрасному, светлому и гостеприимному дому! А зазевавшийся грибник мог ненароком наткнуться на стайку полосатых поросят кабана или разглядеть пушистый хвост рыжей бестии. Стволы рощи, поросшие с южной стороны зелёным мхом, поднялись высоко в небо, а трескотня неутомимого дятла стала делом вполне обыденным.
Роща настолько окрепла, что великодушно позволила расти между своими кронами орешнику, ели и сосне. Сказочная картина многочисленного папоротника, устлавшего своим терпким ковром самые тёмные и заросшие участки леса, будоражила восприимчивое воображение.
Да. Жизнь текла своим чередом, и кто бы мог подумать, что может произойти такое.
Берёзовой роще исполнилось без малого сто лет, когда она впервые ощутила на себе влияние близлежащего городка, который как;то вдруг перерос в индустриального монстра, ощетинившегося чадящими трубами местных фабрик. Поначалу лёгкие Берёзовой рощи даже не замечали этого, но вскоре белоснежная красавица поняла, что уже не справляется, что уже даже в самой сокровенной её глубине воздух не такой уж и чистый, и что листочки её стали желтеть раньше времени, а зверья поубавилось. Волки и лисы вовсе ушли куда подальше, а на месте их вчерашних логов появились незаживающие кострища субботних пикников горожан.
Но поначалу и это всё выглядело намного чиннее и порядочнее. Люди, приходившие в рощу, с величественным трепетом поднимали головы высоко в небо и искренне любовались тем, как там, в вышине, разросшиеся кроны защищают их от всего того, к чему они привыкли и чем только и жили там, в городе. Эти гости, как их про себя стала называть роща, старались как можно меньше навредить и как можно больше сделать пользы, хотя бы тем, чтобы как можно больше собрать хвороста и опавших веток и убрать после себя всё то, что обычно оставляет человек. Но то было только вначале.
И очень скоро роща поняла, что умирает. Она так и не смогла справиться ни с наглыми и разбушевавшимися двуногими существами, врывающимися в самые сокровенные её места на этих рычащих чудовищах, после которых на годы оставались не зарастающие рубцы, ни с тем уроном, который эти существа наносили своими пилами и топорами ради собственной прихоти, устраивая варварские кострища, ни с тонной мусора, от которого Берёзовая роща просто задыхалась.
Ещё немного — и бетонные стены разрастающегося города подошли вплотную к тому, что ещё по привычке так и называлось: «Берёзовая роща».
Варварское растерзание и уничтожение того малого, что осталось, началось с завидной методичностью и с ужасающей обыденностью происходящего.
Прошло ещё десять лет, и вот уже на месте живого существа стояло урбанистическое чудовище, которое украло название того, на месте которого оно зиждилось. Новый микрорайон «Берёзовая роща» покорял своими высотными домами, уходящими высоко в небо. Визжащие от своих скоростей машины проносились по скоростной трассе, а загнанные в блочные коробки люди довольствовались зеленью на своих подоконниках.
Рождённая из пепла, Берёзовая роща ушла в пепел забвения.
Но где;то там, глубоко под землёй, лежало маленькое семечко и терпеливо ждало своего часа «Х», чтобы пробиться сквозь бетонную толщу и начать собой новый клан нового тысячелетия, который обоснуется в этих краях, как и его пращуры миллионы и миллионы лет назад, ибо терпение земли велико, но не бесконечно.

— А я знаю, папа, это ты про себя рассказал, правда?

— Может быть.

— Про себя. Про себя!

— А я там у тебя — маленькое семечко! Выдумщик ты у меня! Такой смешной!

— Почему смешной?

— Потому что я тебя очень люблю!

— И я тебя очень люблю, дочка! А теперь давай спать! Завтра я заберу тебя из детского садика, хорошо?

— Хорошо, папка! Ты самый хороший! Знаешь, когда я лежала в больнице, мне дядя Кирей рассказал сказку про Шнурка с Ботинком. Так вот, ты — мой ботинок, а я — твой шнурок, правда?

— Правда, дочка! А теперь — спать!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ОПАМЯТОВАНИЕ
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ЗАТМЕНИЕ
1.
Ей позвонили неожиданно, во время совещания, сказав, что неизвестный мужчина, который подвергся разбойному уличному ограблению, после нанесённого ранения не может назвать себя. Единственное, что он смог вспомнить, — номер её сотового телефона… И дали его приметы.
Через четверть часа она уже была на месте.
Назвав милиции имя и фамилию человека, давно уже не проживающего в Москве, и отказавшись от госпитализации, она усадила его в свою машину и стремительно увезла подальше от места происшествия.
По дороге, сделав один звонок, она долго и сбивчиво объясняла что;то своей единственной подруге, оставшейся ещё со школьной скамьи, а затем, подъехав к её дому, взяла ключи от заброшенной сталинской квартиры.
Через полтора часа, преодолев многочисленные пробки, они наконец;то были на месте.
Во время всего следования она то и дело поглядывала на него, и сердце её тихо сжималось то от счастья обладания им, то от безотчётной тревоги за то, что к нему в любой момент может вернуться память.
От нанесённого ранения он ещё находился в полузабытье и больше походил на беззащитного младенца, но от этого запретный плод не становился менее любимым и желанным.
Вот уже шесть лет, как она хотела этого человека. С самой первой минуты их встречи.
В квартире, в которую они наконец;то попали, царили духота и затхлость. Это было некогда уютное, но теперь абсолютно заброшенное жильё.
Первое, что она сделала, — это распахнула все окна.
Затем она достала чистое бельё, постелила постель и уложила больного.
Набрав с сотового своему мужу, она предупредила его, что срочно должна улететь на непредвиденные переговоры в Нижний Новгород, и отключила аппарат. Теперь связь с внешним миром была отрезана полностью.
Открыв шкаф, она подыскала для себя подходящий халат и, с тревогой взглянув на полузакрытые глаза любимого мужчины, отправилась в ванную.
Деловой макияж (как;то он прозвал его в шутку — «броня») сменил место умытому лицу.
Он очень любил её умытое лицо.
Она знала это.
2.
…Наступил поздний вечер, когда она с удовлетворением осмотрела окружающее её пространство. Всё сияло чистотой. Три часа тотальной уборки сделали своё дело. Комната преобразилась. Нашлись даже ароматизированные свечи. Она зажгла их. Установленные на высоком витиеватом подсвечнике, они горели ровно, слегка потрескивая и наполняя их маленький мир запахом мирта и таинственной сказочностью.
Она легла подле него. Он всё ещё спал. Как сказал врач скорой помощи, обезболивающий укол должен был действовать до утра. Есть абсолютно не хотелось. Походного запаса минеральной воды, фиников и орехов вполне хватало, чтобы продержаться до завтрашнего утра. Но она забыла об этом. Перед её глазами был он — безраздельный и такой любимый!
Удивительно, но маленькая треугольная ранка чуть выше виска — это всё, что привело их сюда, на окраину города. Она нежно гладила его волнистые волосы, смотрела на родное лицо, и ей не хотелось думать о том, что происходит там, за стенами этой квартиры, в их мирах. Постепенно сон закрыл её глаза, и она уснула, положив голову ему на грудь.

3.
Открыв глаза, она долго не могла понять, где она и сон ли это. Но вот её сознание полностью проснулось. Она сладко втянула в себя аромат любимого! Никогда ещё они не были так долго вдвоём. Она потихоньку встала, умылась и стала ждать.
Он открыл глаза неожиданно, очень скоро, и удивлённо посмотрел на неё. Она улыбалась ему той улыбкой, которой улыбается любящая тебя женщина в сладкие минуты желания и близости. Он потянулся было к ней, сделал неосторожное движение, почувствовал резкую боль в виске и, поморщившись, вопросительно посмотрел на неё.
— Знаешь, — он внимательно смотрел ей в глаза, — я не помню, как тебя зовут. — Затем, осмотревшись по сторонам, добавил: — Я не помню, где мы. — Затем, обескураженно посмотрев на неё, сказал: — Я не помню, кто я и как меня зовут! — Он улыбнулся саркастической улыбкой и вопросительно посмотрел на неё.
Она дружелюбно смотрела на него и не спешила с ответом. Наконец она спросила его:
— А что ты помнишь?
— Я помню тебя, не знаю откуда, но помню… И ещё я помню это… — Он назвал семизначный номер её мобильного.
— Это номер моего сотового телефона. Благодаря ему ты не потерялся. Врач сказал, что будет лучше, если ты всё вспомнишь сам. Единственное, что я могу тебе сказать, — это то, что на тебя напали вчера вечером и, ударив по виску чем;то тяжёлым, ограбили. Слава богу, руки;ноги целы, от госпитализации я отказалась, так что давай поправляйся, вспоминай, а я своим присутствием постараюсь помочь тебе в этом.
Этот ответ она готовила долго, тщательно перебирая своим аналитическим умом различные варианты, и сейчас, удачно ответив на первый, самый трудный вопрос, она облегчённо вздохнула.
— Ты моя жена? — почти утвердительно спросил он.
Она только улыбнулась.
— У нас есть дети? — что;то смутно забрезжило на горизонте его памяти.
Она опять улыбнулась, но уже не так весело, как в первый раз…
— Как хоть меня зовут, ты можешь сказать?
— Да, могу, конечно же, могу! Тебя зовут мой Любимый! — Она придвинулась к нему так близко, что он ощутил запах и аромат её тела. Незримые, томящиеся там, за дверью его больного сознания, образы ворвались в него и заполнили до краёв неземной страстью. Он крепко обнял её и жарко поцеловал. Ощутив вкус сладострастного обладания возлюбленной, он забыл обо всём на свете… Они были вместе! Им никто не мешал! Она была счастлива!..
4.
— Сейчас мы пойдём в лес, — сказала она, — он тут, через дорогу!
Через каких;нибудь десять минут они уже входили в настоящий сосновый бор. Асфальтированная, довольно;таки широкая дорожка вела, петляя, в самую чащу. Изредка пролетающие мимо велосипедисты скорее не мешали, а дополняли лесной пейзаж, подчёркивая величественную тишь и прохладу упирающихся в небо столетних сосен. Им было несказанно хорошо. Они просто шли и молчали. Она держала его под руку.
Вся дорога, несмотря на июль, была усеяна мелкими жёлтыми иголочками, которые выглядели очень по;сказочному… Неожиданно для самой себя, нарушая все продуманные заранее планы, она прижалась к нему покрепче и, заглядывая в грустные, блуждающие где;то далеко, в потёмках его сознания, глаза, сказала:
— Хочешь, я расскажу тебе сказку?
— Расскажи, — растерянно ответил он.
— Это твоя сказка. Как;то ты рассказал её трёхлетней девочке, которая выжила благодаря тебе.
Она немножко замешкалась, собралась с мыслями, набралась духа и начала:
— «Сказка о шнурке и ботинке»… — Затем, ещё раз внимательно взглянув ему в глаза, продолжила:
— В некотором царстве, в некотором государстве, хотя, впрочем, можно и без этого… Жили;были два закадычных друга: Шнурок и Ботинок. И всё бы хорошо, да вот незадача! Ссорились друзья постоянно! То Ботинок на Шнурок наступит, то вдруг Шнурок начнёт баловаться: завяжется покрепче, да так, что Ботинок вздохнуть не может! Короче, ругались они так по пустякам, ругались, досаждали друг другу, досаждали… И вот в один далеко не прекрасный день Шнурок вдруг как запищит: «Хватит! Надоело! Ухожу от тебя, Ботинок!» Расшнуровался, проскользнул сквозь замочную скважину и уполз, куда глаза глядят!
И вот ползёт Шнурок день, ползёт другой, да так далеко уполз, что оказался далеко за городом, в дремучем;предремучем лесу. Устал. Сел на пенёк, как вдруг у него из;под ног из земли вылез Червяк.
«Ой, какой интересный Шнурок!» — подумал Шнурок, уставившись на Червяка.
«Ой, какой интересный Червяк!» — подумал Червяк, уставившись на Шнурок.
— Ты кто? — спросил удивлённый Червяк, увидев такого необычного собрата.
— А ты сам;то кто? — ответил вопросом на вопрос не менее удивлённый Шнурок.
— Я — Дождевой Червяк! — гордо ответил Червяк и для убедительности полностью выполз на поверхность, показав красное упитанное и почему;то постоянно извивающееся тельце.
— А я… — немножко замешкавшись, ответил Шнурок, — Ботиночный Шнурок!
— Первый раз вижу такого необычного червяка, да ещё с таким не менее необычным именем! — сказал Дождевой Червяк, внимательно изучая белое, но уже порядочно испачканное тельце нашего Шнурка.
— А я, — поддержал разговор Шнурок, — впервые встречаю такого необычайно упитанного шнурка, да ещё так ловко лазящего в земле!
— А ты что, не умеешь лазать в земле? — удивился Дождевой Червяк.
— Нет, — признался Шнурок, — а зачем?
— Какой ты глупый! — расстроился Дождевой Червяк. — Да ведь в земле находятся самые что ни на есть вкусности, которые мы, дождевые червяки, очень даже любим!
— Какие такие вкусности? — не понял Шнурок.
— Я же сказал, очень вкусные!
— А как эти вкусности выглядят? — Шнурок был заинтригован.
— Очень аппетитно! — И червяк своим хвостиком погладил по своему пузатенькому брюшку. — Давай их собирать вместе…
— Давай, — согласился Шнурок. — А как?
— Очень просто, — сказал Червяк. — Смотри… — И, развернувшись, стал углубляться в землю.
Шнурок последовал за ним, но не тут;то было: он просто застрял, ведь он умел лишь хорошо шнуроваться, а как забираться в землю, его никто не учил. Червяк быстро вылез с найденной добычей, но, увидев застрявшего Шнурка, только ухмыльнулся его неуклюжести и поспешил убраться восвояси.
И вот бедный Шнурок торчит в земле день, торчит другой… Мокнет под дождём, жарится на солнце, мёрзнет холодной ночью, и так ему стало плохо, так нехорошо, что он уже собрался было умирать, как вдруг какая;то неведомая сила вырвала его из земли и подняла высоко над лесом.
И вот летит Шнурок над верхушками деревьев и думает: «Наверно, я уже умер, и моя душа летит в шнурковый рай…» Но наш бедный Шнурок не умер. Просто в этом лесу жила предприимчивая Сова. Она у себя в дупле открыла магазин подержанных вещей, и наш Шнурок стал очередным её приобретением.
И вот уже потрёпанный и потерявший былой лоск Шнурок оказался висящим на бельевой верёвке высоко под потолком старинного дупла. И хотя он висел вниз головой, наш бедолага всё;таки смог оглядеться. С высоты, на которую его повесили, он хорошо видел всех, кто попал сюда: вот сломанные часы без ходиков, а вот ручка без стержня, а вот откуда;то притащенный Совой старый, рваный, просящий каши ботинок…
«Да, — подумал Шнурок, — как эта развалина не похожа на моего лучшего друга, мой блестящий и потрясающе красивый ботинок!»
Между тем, как известно, совы летают ночью, и Шнурку несказанно захотелось спать. И он уснул. И сразу же Шнурку приснился удивительный сон. Он снова попал в свою маленькую и такую уютную прихожую к своему родному и близкому другу, к своему Ботинку!
«Мой Шнурок! — причитал во сне Ботинок. — Мой любимый друг! Где же ты? Куда ты подевался?!»
Неожиданно сон закончился, и Шнурок открыл глаза. Каково же было его удивление, когда он продолжал слышать причитания своего любимого друга, но уже не во сне, а тут, в этом забытом богом месте!
— Ботинок! Это ты?! — крикнул удивлённый Шнурок.
— Я! — Узнав голос лучшего друга, ответил что есть силы старый ботинок; он действительно оказался его лучшим другом!
Шнурок ловко соскользнул с бельевой верёвки, обнял своего друга и зашнуровался на все двенадцать дырочек и четыре крючочка — да так, чтобы ни одна сила в мире не смогла их расшнуровать опять, потому как если и есть на свете настоящие друзья, то им лучше никогда не ссориться, а жить рука об руку, душа в душу, завязанными на крепкий морской узел!..
Она закончила свой рассказ и опять внимательно посмотрела на своего спутника. В его глазах стояли слёзы.
— Хороший рассказ, — сказал он и крепко обнял её за плечи. — Знаешь, я, кажется, начинаю вспоминать эту сказку: я рассказывал её нашей дочери, когда она попала в больницу…
5.
Прогулка заняла добрых три часа, после чего они зашли в маленький магазинчик и, закупив разных вкусностей, вернулись домой. Он чувствовал, что память начинает возвращаться к нему. Неясные расплывчатые блики становились всё яснее, всё отчётливее, но он не торопил события. Ему было так хорошо и тепло с этой женщиной, что правда прозрения почему;то пугала его и заставляла опять, в который раз, постараться ни о чём не думать.
6.
В комнате стало душно, и он вышел на балкон. От хорошей дневной погоды не осталось и следа. Набежавшие с севера тучи заволокли собой всё небо. Он потянулся к перилам и наступил на что;то. Раздался оглушительный визг детской резиновой игрушки. Это был забытый и брошенный, выцветший за годы лежания на балконе ёжик. Он поднял его и какое;то время как бы изучающе смотрел. Затем, неожиданно, как бы с надрывом, яростно замахнулся и зашвырнул игрушку куда;то в сгущающуюся ночную мглу. Затем спокойно развернулся и вышел с балкона.
Она наблюдала за ним, полураздетая и ещё до конца не отошедшая от близости. Она уже ждала того, что должно было рано или поздно случиться, и того, что она сама же, не зная почему, ускорила. Теперь же, готовая ко всему, она старалась поймать его вмиг потускневший и сделавшийся обыденным взгляд.
Наконец он болезненно посмотрел на неё и сказал:
— Я всё вспомнил.

— Всё?! — обречённо спросила Зоя…

— Всё, — утвердительно ответил Кирей.

— Теперь ты уйдёшь?

— Теперь я должен уйти.

— Ты никому ничего не должен!

— И тем не менее я должен уйти.

— Тебя же никто не ждёт!

— Я знаю! Но Степан — мой друг! — сказал он и стал одеваться.

7.

Через пять минут Кирей уже был одет. Последний раз, бросив хмурый взгляд на Зою, он вышел за дверь. Смеркалось. Начинал моросить дождь, и уже зажглись уличные фонари. Их яркий свет вырывал из сгущающейся ночи косые мелкие капли. Проголосовав, он сел в машину и назвал адрес. Теперь он помнил всё.

Машина стремительно уносилась всё дальше и дальше прочь, унося с собой последние несбыточные надежды на то, что он будет принадлежать только ей. Ему ещё нездоровилось, и он задремал. В какой;то момент он стал терять сознание и, как ему показалось, память. Он жёстко несколько раз встряхнул головой, представил, какими глазами теперь придётся смотреть на Степана, прикрыл лицо ладонью и подумал: «Неужели никогда не суждено мне забыть в этой жизни семь цифр мобильного телефона женщины, которая никогда не будет моей?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
УХОД ИЗ СЕМЬИ

Степан понял, что, по сути своей, одинок, что все его мучения происходят не оттого, что кто;то не так говорит или поступает с ним, а оттого, что именно он, Степан, не желает слушать или терпеть то, как с ним поступают, — как бы человек ни старался угодить ему.

Он был отшельником.

Степан, воспитанный бабушкой, перенял от неё это удивительное и несвойственное большинству людей качество — не просто уметь быть одиноким, но и наслаждаться этим.

И вместе с тем в нём жила иная противоположность.

Он жил, совершал определённые поступки, соизмеряя их в основном не с собственным внутренним «я», а с тем, как об этом могут сказать или даже подумать другие.

Злая шутка судьбы, загнавшая его за частокол одиночества, в своё время открыла свои ворота лишь для того, чтобы, выпустив его, обречь на долгие годы жить и поступать с оглядкой на общество.

Вначале это происходило как невинная самозащита, как то, что помогало семилетнему мальчику адаптироваться во враждебной ему среде лицемерия и прочих человеческих пороков. Далее роковая неуверенность в себе переросла в нечто большее — в то, что не просто начинало мешать: оно истощало, высасывая его изнутри. И вот, под грузом возложенных на себя обетов и обещаний, он начинал терять свою сущность — то главное, что и позволяло ему выдерживать волевое перешагивание через себя.


Этот сложный парадокс его внутреннего «я» и заставлял подчас совершать поступки, вызывающие у окружающих, по крайней мере, удивление, но это помогало ему жить и оставаться собой.

Так, излишняя угодливость и старание выполнить любую, даже самую безумную прихоть клубного клиента, выпускали на волю его страсть, и в эти мгновения он уже был над ситуацией, отдаваясь своим потаённым позывам и самым смелым фантазиям, которые он мог наконец;то воплотить в реальности.
Так его отцовство и стремление во всём быть лучшим рождало в нём почти материнские чувства заботы о ребёнке, и в эти мгновения он буквально растворялся в своей дочери. И она, чувствуя это, дарила ему самое сокровенное, что есть у детей, — её доверие, одновременно вызывая непонимание её матери, которая наверняка любила и оберегала свой плод рьянее и фанатичнее, чем Степан, но более топорно и бессмысленно для осознания всей значимости простого — умения любить, а значит, уметь доверять, как бы ни был велик соблазн тотального контроля.
Ревность матери его ребёнка порой выливалась в такие крайности, в такие изощрённые выражения этого древнего порока, что оставалось только разводить руками от того, как женщина, в природе которой — радоваться смеху своего дитя, превращалась в слепое орудие чувств, подрывающих самое главное — семейные устои.
Что бы Степан ни делал, какие бы разговоры ни вёл с дочкой, всегда он чувствовал в присутствии жены, как чутко, с болезненной ревностью, наблюдают за ним её непонимающие глаза.
И это было так.
Зоя искренне не понимала, как можно с четырёхлетней девочкой, пусть и на её уровне, говорить о тайнах зачатия, или о том, что чувствует беременная женщина, или отчего рождаются слепыми котята, или как мечут икру весенние жабы.
Как мать, её ещё возмущало и то, с какой лёгкостью отец объяснял дочери, почему и чем мальчики отличаются от девочек.
Зоя рьяно пресекала это растление, хотя и понимала, что за её спиной муж продолжал зарабатывать перед ребёнком дешёвый авторитет, утоляя её любопытство преждевременными откровениями.
Степан же, как бы не замечая этих бессмысленных и глупых выпадов, просто стремился жить и, не претендуя на пальму первенства, всё;таки старался привить дочке мудрость бытия — то, что и он сам унаследовал в своё время от своей девяностолетней бабушки.
Но нагнетание постоянной истерии, ежедневные скандалы по пустякам подтачивали и без того шаткие устои его семейных взаимоотношений с женщиной, которую он давно уже не любил, да и любил ли вообще?!
Сердечная червоточина изо дня в день делала своё дело.
И порой ему казалось, что жена, чувствуя обречённость конца их семейного союза, как бы нарочно ускоряла это падение в неизвестность — туда, где зависали в воздухе его взаимоотношения не только с ребёнком, но и с будущим, в котором уже не было места для житейского счастья. О! Как он в своё время мечтал о нём, и это самое будущее лишь оказалось радужным фасадом, за которым скрывались ужасы и кошмары быта с нелюбимой женщиной, где всё — и её заношенное бельё, и обязанность в определённый час лечь вместе, и даже запах её духов, — короче, всё то, что Степану давно уже претило и через что он уже не мог перешагивать так просто, успокаивая себя тем, что всё это он терпит ради общения с дочерью, приводило к неминуемому концу.
Но он ещё набирался мужества, он ещё крепился изо всех сил, стиснув зубы, и… с каждым разом всё чаще срываясь на случайных вещах, будь то невыключенный свет или ослушание дочки, — как будто вирус его несовместимости с женщиной, называющей его своим мужем, проник в самые потаённые глубины его подсознания, парализуя и выводя из строя самую его сущность.
День окончательного разрыва настал обыденно и рутинно.
Это ничем не примечательное утро, казалось, не несло ничего такого, что могло послужить толчком для разрыва, и между тем в воздухе пахло серой.
Всё произошло стремительно и до курьёзного просто.
Степан уже собрался отводить ребёнка в детский садик, как вспомнил, что оставил проездные документы в маленькой комнате.
Он даже не заметил, как от сквозняка открытых для проветривания окон глухо закрылась межкомнатная дверь, и от сильного удара заклинило собачку замка.

Надёжная, пластиковая, со стеклопакетом, выполненная на заказ в Англии, эта дверь была настоящим произведением искусства. Изящная, уходящая до потолка, закрывающая собой толстую бетонную арку, которая могла появиться внутри жилой квартиры исключительно из;за какой;то нелепой ошибки проектировщиков.

Степан попал в мышеловку.

По одну сторону двери оказался он, по другую — его жена и дочь.

Дверь не открывалась. Её заклинило.

Кованые решётки на окнах окончательно дополняли картину заключения.

Какое же было потрясение для Степана, когда после нескольких минут безрезультатных попыток открыть дверь он услышал нервное «что ей некогда», сильный хлопок входной двери и тишину.

Он стоял и ещё не верил в произошедшее. Неужели та, кого он уже давно не любил, мучился этим, считал себя ущербным из;за того, что не смог подарить матери своего ребёнка достойную её, родившую ему дочь, чувство — ушла!

Ведь он так был уверен в одном, что эта женщина никогда не оставит его и он всегда будет чувствовать её поддержку, и, если надо, она жизнь положит ради своего мужа!

И эта женщина — та, которую он считал верхом нравственности, эталоном семьи, — так просто его смогла бросить, предала из;за отсутствия времени, какой;то более значимой для неё причины, оказавшейся намного важнее его — её мужа, замурованного и оставленного в непредвиденной ситуации!

Необходимость действия, выхода из тупиковой ситуации заставила Степана взять боевой топорик из находившегося тут же и развешенного по стенам любовно собранного им коллекционного оружия.

Дверь не подалась.

Степан понял, что для того, чтобы выйти, ему понадобится разбить витражный стеклопакет. Но это оказалось выше его сил.


В какой;то момент Степан почувствовал, что всё это время он летел на скоростном экспрессе и мимо него проносились события, люди, обыкновенные земные радости, соблазны, и он сам давно уже хотел, да не мог соскочить с подножки этого скоростного поезда, а сейчас, как будто само провидение дало ему этот шанс: стремительный локомотив встал, и если не теперь, если он не воспользуется моментом побега, то ему суждено ехать и ехать, смотря, как убегает его жизнь за душными и нестерпимо одинокими стенами комнаты, которая давно уже превращалась в клетку.

Загнанный в угол и дремавший до этого зверь теперь нестерпимо хотел вырваться наружу. И желание этого было столь велико, потребность в этом столь значима, что, не вырвись он сейчас, сию минуту, он умрёт, заживо погребённый, раздавленный сдвигающимися и за мгновения ставшими ненавистными ему стенами!

Час побега пробил.

Степан почувствовал, что само провидение помогает ему.


Степан подошёл к окну.


Около подъезда припарковал грузовую машину его сосед — человек, которого Степан уважал и испытывал к нему симпатию.


Окрикнув его из распахнутого настежь окна, он перезвонил ему по сотовому.

Затем Степан, размотав провод электроудлинителя, спустил и вытянул за него стальную лебёдку, крюк которой и был зацеплен за кованую ограду.


Через мгновение соседская «Газель» вырвала то, что удерживало Степана, и он ловко спустился на полукрышек, а с него, по решёткам первого этажа, спрыгнул на землю.
— Ну что, Стёпа, — ухмыльнулся сосед, — побег удался?!

— Спасибо тебе, Вадик, слишком долго я его готовил…

Степан шёл, и непередаваемое чувство лёгкости овладевало им. Все цвета вдруг стали казаться ему сочнее и ярче. Шаг его был лёгок, и с каждым шагом он ощущал себя моложе и красивее.

Упущенное время не пугало его. Степан нет, не радовался — он ощущал всем своим измученным сердцем, что наконец;то вырвался из застенков одиночества и что именно сейчас он снова станет той притягательной и интересной для многих личностью, человеком, умеющим и могущим любить не исподтишка, а открыто, жадно, самоотверженно отдавая себя тем, кто действительно этого достоин. Но главное, он ощущал то, что его дочь непременно должна понять его: что, уйдя из семьи, он подготовил и ей островок надежды на лучшую долю, на то, что есть на земле место, где её поймут, выслушают и дадут возможность без оглядки на парализующий взгляд побыть — просто побыть собой, без тотального контроля и надуманной ограниченности.

И что главное, Настя, разрываемая двумя противоположными стихиями — отца и матери, старавшаяся со всей своей детской непосредственностью примирить двух этих таких разных и одинаково любимых ею людей, наконец уяснит для себя одно: что в её жизни есть две полярности и что по своему желанию она сможет находиться на одной из них, но соединение плюса с минусом чревато для всех, и в первую очередь для неё самой — дочери, ради которой и был совершён этот непростой и запутанный своими крайностями союз.

Степан шёл в никуда.

Но это был выстраданный им выбор.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ПОСЛЕ РАЗВОДА

1.

«Не было бы счастья, да купила баба поросёнка», — каждый раз думал Степан, когда смотрел на свою лохматую подружку.


Как;то вечером, в плохом настроении, подобрал он её исключительно из жалости и всего лишь на недельку.

Но дворняжка прижилась, разъелась, обрела законную кличку Шерри, мужественно выдерживала довольно;таки приличные промежутки между утренними и вечерними выгулами, так что Степан всё оттягивал и оттягивал конец её квартиранства.

И теперь каждое божье утро ему приходилось выгуливать эту, пригретую им же, дворнягу!

Пушистая, рыжая, с вытянутой мордой и телом на маленьких коренастых ножках, это странное существо вынюхивало и выискивало что;то в семь пятнадцать утра и никак не хотело отправлять свои естественные надобности.

Полусонный и ещё находящийся в какой;то медитативной прострации, Степан старался как можно мужественнее переносить все эти трудности ради одной единственной цели — чтобы Шерри наконец завертелась на одном месте и задумчиво приняла характерную позу!

Но вот Степан вздохнул с облегчением и потянул несказанно довольную собачку в сторону подъезда.


У него ещё оставалось минут сорок.
Степана понесло.
Он, не задумываясь, объяснил женщине, что является старинным знакомым её дочери и что в данный момент он просто утерял её последний номер сотового, а Вера так просила его позвонить…
Ложь прошла удачно, и Степан заполучил заветные цифры.
Ждать до завтра было выше его сил.
Степан перезвонил тут же.
Трубку сняли, и Степан с замиранием сердца услышал сонный и явно помятый голос женщины, которая, судя по всему, уже познала не только дым сигарет.
— Вера! Здравствуй! Это Степан! — Отчего;то с дрожью в голосе и не узнавая своего тембра, начал Степан.
— Кто это? Вы в своём уме, звонить в такое время? — На том конце явно хотели бросить трубку.
Но Степан не унимался: он либо сейчас, либо никогда!
— Вера! Да ты проснёшься наконец или нет? Это же я, Степан! Помнишь? Десять лет назад ты шла с железнодорожной платформы, и к тебе подошёл парень, который угостил тебя бананом. Ты была такая красивая, в облегающем длинном чёрном платье! Помнишь? Мы познакомились и отправились гулять по ночному городу?
Этот парень — это я, Вера!
— Вера, неужели же ты всё это забыла? — У Степана в голосе засквозила нотка отчаяния.
— А… Так это ты? — В трубке смачно прокашлялись. — И что тебе надо, Степан?
— Мне?! Да я просто все эти годы думал о тебе! Ты даже не представляешь, как я жалею, что тогда расстался с тобой! Я так хочу тебя увидеть!
— Я звонил тебе лет пять назад, но ты уезжала на отдых, и я не смог с тобой связаться!
— Да нет, — Степан на мгновение задумался, — я не то хотел сказать… Вера! Я очень хочу с тобой увидеться! Это возможно? Где ты? Что ты? Расскажи!
— Что касается меня, то я уже три месяца в свободном полёте.
— Ну что тебе сказать? — Сонный голос явно просыпался, смягчился и заговорил более дружелюбно. — Я четыре года назад вышла замуж по залёту. Мы жили не здесь и только два года как перебрались в Москву. Муж купил однокомнатную квартиру, а девять месяцев назад я осталась в этой квартире одна со своим трёхлетним сыном. Так получилось, Степан, что я бросила мужа… И разошлись мы как;то нехорошо, не по;людски…
— Так ты, значит, как и я, в разводе? — Голос Степана зазвучал с трепещущей надеждой. — Я так хочу тебя увидеть!
— Степан! Ты видишь меня каждое божье утро, когда гуляешь со своей странной собакой. Я, Степан, живу в твоём доме уже почти два года — на тринадцатом этаже…
— Как?! В моём доме?! И я тебя вижу? Ты меня разыгрываешь! Говори номер квартиры, я сейчас к тебе поднимусь! — Степан не верил своим ушам. Неужели он не узнал Веру? Неужели он так мог опростоволоситься — и с кем? С девушкой, о которой он так часто вспоминал и уже не чаял увидеть!
— Нет, Стёпа, я очень устала, давай лучше завтра, хорошо? Спокойной ночи тебе… — И Степан услышал в трубке короткие гудки.

4.

— Какое там спать? Степан был настолько возбуждён, переживая благость близкого общения с той невероятно безумной страстью, от которой он так опрометчиво отказался тогда! И теперь сама судьба только ей ведомыми путями занесла эту женщину так близко, что ближе уже некуда!

Степан наскоро оделся, посмотрел на часы — почти полночь — и вывел на ночную прогулку Шерри.

Та визжала и лаяла от радости дополнительной прогулки, что;то искала в уже успевшей пожухнуть траве, которая от первого ночного морозца покрылась серебристым инеем.

Но Степан не одёргивал Шерри. Ему было не до этого.

Он обошёл дом и поднял голову, высчитывая тринадцатый этаж. Света в окнах не было.

Подумать только: где;то там уже почти два года живёт его первая (так хотелось думать Степану) любовь, а он об этом узнал только сейчас, и то совершенно случайно!

Он перевёл глаза на ночное небо, которое сегодня было особенно волшебно и сказочно. Яркие от морозного воздуха звёзды мерцали и были притягательны.

Среди этого сияния Степан попытался разыскать Венеру — самую завораживающую планету, которая манила всех влюблённых своим блеском и таинственностью: «Какая она? Моя Вера?»

5.

Наступило завтра. Утро прошло под лозунгом: «Я люблю тебя, жизнь!» Степан впервые за эти месяцы отыскал успевшие покрыться паутиной килограммовые гантели и сделал утреннюю гимнастику. Затем он намного больше, чем обычно, погулял с Шерри и отправился на Арбат.

В этот день он массировал особенно. Был излишне говорлив и даже одной своей пациентке, которую он отчего;то недолюбливал, подарил несколько комплиментов и вконец загнал бедную женщину в краску, с пристрастием поработав над её животом, отчего та не знала, куда деваться от вездесущих рук её темпераментного массажиста.

Разгорячённый, возбуждённый и жаждущий действовать, он то и дело ловил себя на одной и той же мысли: «Господи! — думал Степан. — Сегодня я увижу свою Веру!»

Без пяти минут пять он позвонил, чтобы уточнить время встречи. Он услышал в трубке деловой и совсем не похожий на вчерашний голос энергичной и уверенной в себе женщины — его Веры!

— А, это ты, Стёпа… — ответила Вера на его банальное пожелание доброго дня. — Ты же живёшь в тринадцатой квартире? Я сегодня часиков в восемь к тебе загляну. Ты не возражаешь? Вот и ладненько! До вечера!

Нет, это было выше его сил. Сердце так и норовило выпрыгнуть, а в голове рисовались радужные образы их первого спустя десять лет романтичного свидания.

Кое;как закончив рабочий день, Степан заехал в «Новоарбатский гастроном», закупил фруктов и хорошего сухого вина, не забыв заглянуть и в аптеку для приобретения предметов первой необходимости в таком интимном деле, как романтическое свидание. Заглянул в парикмахерскую, тщательно выбрился и уже к двадцати часам был как огурчик!

Но Веры не было. Прошло пять минут… Мучительные полчаса. Степан очень переживал. Во всём нём образовалась предательская слабость, а конечности стали ватными. Неужели она не придёт? Мало ли чего Вера ему говорила! И вообще, может, это уже давно была не его Вера!
6.

Звонок в дверь раздался в пятнадцать минут десятого.

Степан открыл дверь и инстинктивно отступил на два шага. Перед ним стояла та самая соседка в белоснежном велюровом пальто. В одной руке она держала увесистый букет белых лилий, в другой — трёхлетнего воробышка, очевидно, её сына, который с нескрываемым любопытством разглядывал успевшую проскользнуть между ног хозяина добродушную дворнягу.

Первое, что сделала Шерри, — это, встав на задние лапы, лизнула малыша; второе — попыталась допрыгнуть до лица языкастой соседки, оказавшейся на поверку его Верой.

Эта женщина, с точёной фигуркой и ярко накрашенными карими глазами, которые буквально пожирали Степана, была великолепна!

Годы превратили очаровательную девственницу в настоящую прожжённую красотку, знающую, почём фунт лиха!

Вера решительно шагнула навстречу Степану. Привычно, как будто она уже проделывала это с ним не один раз, чмокнула в губы и протянула букет.

— Стёпа, ты бы не мог поставить это в вазу? — И пока Степан, суетясь, пустился на поиски и заполнение водой хрустальной вазы, она, спокойно и уверенно снимая с себя пальто и помогая раздеваться мальчику, стала журчать своим обволакивающим всё и вся и, казалось, прорезавшимся из десятилетней давности невероятно эротичным голосом:

— А я, как увидела тебя два года назад, то сразу же узнала. Но ты как воды в рот набрал. И я посчитала, что ты просто решил со мной не общаться, вот я на тебя и обиделась! Так ты действительно меня не узнавал? Удивительно! Нет, ты представляешь? Мы с тобой в одном доме! Стёпа, это судьба!.. Вау… А у тебя очень даже уютно!

Гости прошли в комнату. Степан, ещё возившийся с букетом, услышал, как что;то со звоном упало, и грозный Верин окрик осадил любопытного мальчугана.

Степан тоскливо посмотрел на часы. Затем ощутил аптечную покупку, которую он предусмотрительно положил в карман брюк, и почувствовал невероятную слабость от наступления на него новой жизни, которая вовсю щебетала и гремела у него в гостиной, постепенно удаляясь в спальную комнату.

«Господи! Я выпустил джинна! Кажется, я попал!» — это было последнее, что здраво успел подумать Степан в этот вечер, неся заранее приготовленный поднос с фруктами навстречу неизвестности, от которой подкашивались ноги и очень хотелось куда;то убежать…

Всё было как в тумане: и Верина рука, положенная ему на плечо, и то, как её сын безжалостно обращался с его миниатюрной коллекцией глиняных животных, и то, как он легко согласился подняться к Вере, чтобы уложить сына спать и сделать ей расслабляющий массаж…

7.

На следующее утро, уже в пять тридцать, Степан крадучись выскользнул из Вериной квартиры и, на скорую руку собрав всё самое необходимое, пешком направился к станции метро.

На удивление, в столь ранний час народу было уже хоть отбавляй.

В спортивной сумке поскуливала Шерри, тоскливо осматривая и напряжённо обнюхивая своим чёрным кожаным носом окружающее пространство заполненного людьми метропоезда. Степан растерянно потрепал подружку по чёлке:

— Ну что, толстая, не бойся! Мы удрали! Поживём недельки две на Арбате, пока Вера не забудет о нашем с тобой существовании. Стар я стал для этого дерьма…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОЧЕРИ

1.
— Ты опять перебрался окончательно в массажный кабинет?
— Да, Кирей! Тут мне намного легче.
— Зоя в больнице.
— Когда? Как?
— История какая;то странная… Разумеется, она переживала твой уход, но не настолько же!
— И… Кирей, не томи, что с ней?
— Вы как малые дети! Смотрю на вас и удивляюсь! Загремела твоя Зоя в дурдом!
— Не может быть, Кирей, хватит придуриваться!
— Я придуриваюсь? Это ты с больной головой страдаешь! Это тебя надо в психушку! Проверить, всё ли там у тебя в порядке, а не её! Никто ничего толком не знает. Родители говорят, что, как обычно, уехала на работу. На работе — что в тот день она была какая;то уж слишком раздражительна, в обеденный перерыв собралась, и больше её никто в тот день не видел. Вечером того же дня позвонили из поликлиники и попросили забрать её машину…
— Кирей, может, не так всё и страшно? Ну, срыв у человека, ну, полежит недельку;другую. Она же уже была там, после развода с первым мужем…
— Стёпа! Ты не понимаешь! Она стала овощем. Был я там сегодня, еле впустили. Зоя в полной прострации. Меня не узнала! Да, я думаю, она сейчас никого не узнает! Тебе просто необходимо к ней съездить! И у меня, как назло, начались проблемы. Я должен буду уехать месяца на два по делам. Но ты держи меня в курсе, мобильный у меня всегда под рукой.

2.
Степан положил трубку: «Зоя в психиатрической клинике. Что это? Срыв? Вряд ли! Истерия? Возможно! Но она никогда не любила меня! А если и любила, то лишь как собственность! Но Настя? Как же теперь Настя?!» — и только сейчас до Степана дошло, что Настёна теперь его. И больше уже никто не посмеет забрать её у него! От осознания этого у Степана немного закружилась голова.

Он лёг на массажный стол и уставился в белый потолок: «Забрать ребёнка нужно, но как;то по;хитрому. Сейчас лето, а что, если уехать с ней отдыхать на юг, а после юга просто взять и не вернуть, если, конечно, к тому времени Зоя не поправится!»

3.
Входная дверь, разделяющая его с дочкой, всё никак не открывалась. Он уже видел через стекло, как Настя машет ему и поворачивается, обращаясь к кому;то в глубине подъезда.

Наконец раздался пронзительный писк сработавшего домофона, и дочка проскользнула в образовавшуюся щель.

— Папка! Ну что ты так долго? Я пока ждала тебя, уже вся вспотела!
— Ты же знаешь, какие сейчас пробки.

Между тем из подъезда вышли его бывшие родственники: тесть — очень крупный и всегда чем;то недовольный мужчина — и его жена — очень полная и маленькая женщина, умеющая хорошо делать три вещи: держать в узде своего здоровяка, варить недельные щи и годами ходить в одной и той же юбке.

Степан с содроганием вспомнил годы, проведённые рядом с этими людьми, сильно прижал дочку и отчего;то растрогался.


— Степан! — экс;тесть обратился к нему подчеркнуто резко. По всему виден был его настрой поговорить.

— Настенька, подожди, пожалуйста, с бабушкой, я с дедушкой переговорю. — И Степан спокойно, отпустив дочку, направился к этой горе, как Магомет.

Два заклятых родственника поравнялись, и со стороны это выглядело комично: очень крупный, беззубый ворон;мужик и щупленький, с пышной гривой мужичок;воробышек.

Тесть посмотрел на Степана из;под густых бровей, сделал жадную затяжку и, как выдохнул, спросил:

— Что делать собираешься?

Степан понял, что имеет в виду этот дремучий и так и неразгаданный им медведь. Человек;зверь, который вынужден был изо дня в день есть эти недельные щи, терпеть трескотню бабы, которую он до сих пор отчего;то любил, стеснялся этого и давно уже смирился с тем, что жена его, некогда тонкая и звонкая, превратилась в грузную, дурно пахнущую амёбу с пёстрым букетом женских болячек — эту некогда красивую его партию, которая так и продолжала крутить им, а он, убегая ото всего этого, четвёртый десяток беспомощно заливал глаза водкой, чтобы в пьяном угаре наконец;то выразиться и приложиться к существу, с которым его связывают годы.

Но ко всему этому добавилось ещё одно. Степан почувствовал тайную зависть и уважение к нему — к тому, кто смог разорвать семейные отношения и выйти из окружения вражеской армии практически без потерь.

Степан посмотрел снизу вверх на хмурые брови, и вместо ответа человек;гора услышал только следующее:

— После нашего приезда из Турции я Настю оставлю у себя до выздоровления… — Степан осёкся. — До выписки Зои из клиники.

— Делай, Степан, как знаешь, только закрутили вы со своими разборками ребёнка по полной программе.

Жёлтое московское такси убегало всё дальше и дальше от ненавистных ему башен лет его оккупации. Степан трепетно обнял своего воробышка и не верил в счастье того, что теперь его дочь будет жить с ним и он будет заботиться о ней не по телефону и урывками, а буднично и запросто, заплетая ей косички.

— Папа, а мы навестим перед отъездом маму? — Этого вопроса Степан не ожидал. Дочка смотрела на него жалостливо, и в этом взгляде было столько мольбы и отчаяния, что он просто не мог ответить по;другому.

3.

В приёмном отделении психиатрической клиники их приняли без восторга.

Лечащий врач, который вёл Зою Кораблёву, был сейчас в отъезде, и вопрос о свидании нужно было решать с «главным».

Игорь Северьянович, заведующий клиникой, как доктор отличался тем, что на первом месте у него стояли его профессиональные знания и карьерный рост. Своих пациентов он не воспринимал как людей в принципе и относился к ним лишь как к объектам его наблюдений и отрабатывания новых методик лечения. То, что у пациентов за стенами этого медицинского учреждения оставались родственники, лишь раздражало его.

«Родственники, — часто говаривал он, — это надоедливые мухи, мешающие, а часто и препятствующие эффективному лечению».

Узнав от дежурной сестры, что приёма нет, Степан отвёл Настю в самый дальний угол коридора и усадил на лавку, обитую когда;то белым, но посеревшим от времени дерматином. На всей его изрядно промятой поверхности красовалась почти затёртая, но всё равно читаемая надпись красным маркером: «SS». И рядом синей ручкой мелким почерком дописано: «СУКИ ГЕСТАПО».
Степан, стараясь не замечать, что уже прочитала дочка, начал говорить как можно по;деловому.
— Настёна, давай с тобой договоримся, как взрослые люди! Понимаешь, мы с тобой приехали к маме не вовремя. Завтра мы улетаем на юг, а приёмный день будет только послезавтра. Я сейчас пойду к главному врачу и попытаюсь договориться о встрече, и если не получится, то ты не очень расстроишься, хорошо? Но это не самое главное, — Степан внутренне собрался, чтобы выдержать испытующий и очень внимательный взгляд Насти. — Мама может нас с тобой не узнать…
— А… — на удивление спокойно перебила его дочка, — бабушка говорила, что она как бы заколдованная. Папа, я думала об этом, может, ты её поцелуешь?
У Степана похолодела спина, но он ответил:
— Сиди тихо, потерпи, я сейчас вернусь, — и резко отвернулся.
4.
Степан остановился около золотой таблички с выгравированной надписью: «ЗАВЕДУЮЩИЙ КЛИНИКОЙ ИГОРЬ СЕВЕРЬЯНОВИЧ ШТИЛЬ» — и решительно постучался.
— Извините, Игорь Северьянович! — И Степан ощутил на себе недовольный, резко брошенный взгляд — такой, каким обычно смотрит на тебя голодная собака, у которой в любой момент могут отобрать кость.
Но это был всего лишь миг, после чего вновь одетая маска представила Степану человека средних лет с бабьим лицом, на которое была некстати прилеплена маленькая азиатская бородка.
В кабинете пахло хлоркой и дорогим мужским парфюмом.
Игорь Северьянович восседал за большим письменным столом перед разложенными историями болезни.
Его волосы скрывала белая докторская шапочка, и в целом он чем;то напомнил Степану знаменитого доктора Айболита. Но, очевидно, на этом сходство и заканчивалось.
Заведующий клиникой не проронил ни единого слова, а лишь испытующе всматривался двумя маленькими безднами чёрных глаз в нахала, помешавшего его работе.
Степан, хотя и немного смутился, но не подал виду и, стараясь смотреть на сантиметр чуть выше бровей, заговорил наудачу:
— Игорь Северьянович! Я бывший муж Зои Кораблёвой. Я понимаю, что приёмный день у вас во вторник, но не могли бы вы пойти мне навстречу и разрешить свидание моей дочери с её мамой? Мы улетаем завтра, а дочь меня очень просила. Я понимаю, что вряд ли она нас узнает, но это не объяснишь восьмилетней девочке.
В первый же момент Штиль решил ответить отказом. Но что;то в этом уверенном в себе нахале его подкупило. Он смотрел на его русую гриву, на ладную, скорее, фигуру мальчика, чем зрелого мужчины, на его рот, и ему вдруг захотелось познакомиться с этим парнем поближе.
Штиль встал и вышел из;за стола. Он оказался выше Степана на голову. От него очень приятно пахло, и его крупное тело было облачено в белоснежный халат, как в праздничную упаковку, из;под которой выглядывал бежевый костюм модного покроя и щегольской галстук оранжевого цвета.
— Скажите, а кто вы по специальности?
— Если это поможет свиданию, то я массажист. Хотите, я посмотрю вашу спину?
— А что? Вы считаете, что с моей спиной что;то не в порядке?
— Я считаю, что у каждого человека могут быть какие;либо отклонения от нормы, если он регулярно не посещает массажный кабинет.
— А у вас имеется свой массажный кабинет?
— Да, у меня свой массажный кабинет.
— И сколько же стоит один сеанс вашего массажа?
— Если это имеет отношение к делу, то восемьдесят евро за трёхчасовой сеанс… Послушайте, у меня там, в коридоре, осталась моя дочка, которой не терпится увидеть свою, пусть и больную, но маму, которую она любит. Это возможно? — Степан почувствовал, что начинает выходить из себя, и ничего поделать с этим он уже не мог, как будто огромная волна захлестнула его, и он почувствовал этот оранжевый галстук у себя на шее, и от этого ему всё труднее становилось дышать, а удавка этого доктора всё сильнее и сильнее опоясывала его.
— Так отчего же вы её оставили? За что вы бросили мать своего ребёнка? Вы знаете, что именно после вашего ухода из семьи она попала к нам? Причём с каждым днём состояние её ухудшалось, и теперь мы имеем самую крайнюю форму шизофрении. Человек полностью автономен от внешнего мира. И ключ к пониманию этого, как я полагаю, — это вы.
— Доктор, я вам задал один единственный вопрос: можете ли вы разрешить встречу моей дочери с матерью моего ребёнка? «Да» или «Нет»?
— Так вы говорите, что делаете массаж? — как бы не слыша вопроса Степана, переспросил его Штиль.
Степан уже ничего не отвечал и лишь испытующе смотрел в эти чёрные дыры глаз человека, который слишком хорошо знал психологию. Воображаемая удавка оранжевого галстука затянулась ещё крепче, и Степан развернулся к выходу.
Когда он уже дотронулся до дверной ручки, ему вдруг было брошено вслед то, чего он уже не ожидал услышать от этого монстра:
— Хорошо, но только не более пяти минут, и только под моим наблюдением. И ещё: я запрещаю подходить к жене вам — только вашей дочери.
5.
…Непередаваемое ощущение безысходности, того, что ты лишь пешка, банальная пешка в руках неопытного новичка, поразительно действовало на Зою. Она часами смотрела в окно и наблюдала за тем, как сквозь покрытое слоем серой пыли стекло шли прохожие. Ей нравилось наблюдать за тем, как они были одеты, невольно прикидывая на себя их наряды, представлять, как бы это сидело на ней. То вдруг перехватывало холодным трепетом где;то в груди, и она, ощущая оцепенение в руках и ногах, беспомощно провожала взглядом знакомого или показавшегося знакомым уже по той, теперь потусторонней для неё жизни. Мысли роились, и их круговорот заставлял Зою напрягать все свои силы лишь на то, чтобы удержать в своём мозгу хоть одну единственную здравую мысль, но это не получалось: она отвлекалась на очередной наряд и теряла нить последовательности, затем выхватывала новое воспоминание — и так до бесконечности.
Что я? Для чего я? Отчего я опять здесь? Мучило и угнетало женщину настолько, что она не могла ни пить, ни есть.
Самое опустошительное время её терзаний наступало в ночные часы, когда, освещённая дежурным светом бледно;голубой лампы, она, обняв подушку, полусидела в своей больничной пижаме и просто вслушивалась в то, что происходило внутри её истерзанного сердца, которое рвалось из заключения наружу — туда, где и был истинный смысл её существования: её восьмилетняя дочь.
Время от времени к ней в палату приходили какие;то люди, но она их не узнавала: все они были на одно лицо, и их черты для Зои казались смазанными.
Чем больше с ней пытались заговаривать, тем глубже она уходила в себя и всё искала глазами свою малышку, свою сладкую девочку — ту, кого она так любила целовать в аппетитную попку.
Ей уже не хотелось ничего: ни ушедшего от неё мужа, ни терзающих её душу отца и мать, даже любимой собаки. Зоя искала глазами лишь крошечное существо — свою дочку, — и постепенно ей стало казаться (нет, она почти была в этом уверена), что её дочке совсем не восемь, а ещё три годика, и что она только;только начала лепетать и сильно;сильно обнимать её за шею.
И вот в её мозгу зародилась навязчивая мысль о том, что она здесь временно, пока к ней не приведут её малышку, и она обязательно дождётся и, взяв дочку за такую маленькую и пухленькую ручку, поведёт её в дом, где их уже ждёт пришедший с работы муж.
Часы, проведённые ею у больничного окна, давно уже переросли в серые безликие недели её ожидания.
Зоя чувствовала, что что;то не то. Что;то, что происходит с ней, — это не совсем правильно, что есть другой, более верный путь, но думать об этом ей просто не хватало сил. Мешали и введённые в её тело лекарства, и это порабощающее её истерзанную душу оцепенение, когда единственное, что у неё получалось лучше всего, — так это просто смотреть отрешёнными глазами за пыльное стекло и ждать, прислушиваясь к любому шороху.
6.
…Когда Степан с дочкой выходили из больничной палаты, настроение их было подавленное. Настя думала о чём;то своём, и лишь её ладошка очень повлажнела. У Степана отчего;то в горле стоял ком, и он хотел как можно скорее покинуть это страшное заведение, где в заключении вместе с его бывшей женой находились и радужные, и сентиментальные надежды на лучшую жизнь, на то, что когда;нибудь будет счастлив, окружённый семейным уютом, и он.
— Папа! — Настенька посмотрела на отца с укоризной и с отчаянием. — Почему ты не поцеловал маму?!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
ПОЕЗДКА В ТУРЦИЮ

1.

Настя, уткнувшись в плечо отца, спала уже более часа, укачанная долгой дорогой. Степан же то и дело поглядывал в окно и без какого;либо энтузиазма наблюдал из уютного и комфортабельного салона автобуса за всеми этими белоснежными иглами в мраморе, притягивающими взор двух; и четырёхбашенными мечетями со стоящими по их углам «карандашами» вышек.

Интересно, а если у нас на Руси каждый житель — верующий — большую часть своих денег отстёгивал не на пустое и сиюминутное, а на дела православия, как когда;то в древнем Киеве купец своим долгом считал воздвигнуть храм, то сколько бы новых их выросло на земле русской?

Пока традиция эта для многих в забвении: слишком уж её вытравливали. Да и деньги сейчас совсем не у тех, кто созрел для мечты выстроить открыто, на собственные деньги, свой храм!

Оставаться без храма «по соседству» или созерцать из окна своей квартирки златоглавое и выстроенное, как правило, на украденные деньги трёхкупольное местное благолепие! Плохо это или хорошо? Кто знает, что лучше из двух зол?

Об этом можно долго и до хрипоты спорить: приемлемо ли строить на «грязные деньги» храм или построение оного и является само по себе уже очищением?

2.

Не буду также утомлять читателя тем, как Степан по приезде в отель дал дежурную и почти обязательную в таком деле, как получение лучшего номера с видом на море, искусно замаскированную взятку в виде внушительной фарфоровой статуэтки «гарной дивчины» в национальном хохляцком костюме с надписью золотом «Україна», как потом положил в карман носильщику, официанту в ресторане и отложил уборщикам. Всё это банально и неинтересно, но важно для повествования хотя бы потому, чтобы читатель понял, что Степан любил отдыхать с комфортом, окружённый белоснежными простынями и улыбками алчущей обслуги.

3.

На ужине, блуждая с дочкой между салатами, разносолами, рядами пирожных и горами нарезанных яблок, долек апельсинов, кусков арбузов и мякоти клубники, Степан неожиданно обратил внимание на зеленоглазую блондинку с четырёхлетним мальчиком, который то и дело пытался положить себе в тарелку яркие зубцы острого красного перца.

Усадив Настю и заказав один стакан «пепси» с тремя бокалами красного вина, он не удержался и подошёл к понравившейся незнакомке, которую он приметил ещё накануне.

Степан бесцеремонно подошёл к ней сзади и положил на стол раскрытый листок свежего сонета:

О! Ожидание! Оно как нож разящий,
Вонзённый в сердце и щемящий грудь!
Заблудший так в густой дремучей чаще,
Стремится вырваться, не зная верный путь!
Так я томлюсь, мечтая о свиданье
С единственной, той, без кого не жить.
День будто год, я дан на растерзанье,
И время начинает мной вершить!
И вот растерзанный, в томленье, сердца грешник,
Душа, которого на час попала в ад,
Ополовиненный, часам я стал насмешник,
Всё в них не так. Ни так. Ни так. Ни так.
Любовь моя — тернистый мой венок:
Любя тебя — в часах я одинок!
Удивлённая незнакомка с нескрываемым любопытством осмотрела Степана:
— Как у вас всё быстро, мужчина! — И она оценивающе задержалась взглядом на его крокодиловой шляпе, с которой он и не подумал расстаться даже на жарком солнце Турции, и незнакомка сдержанно улыбнулась.
Степан лишь сумел узнать, что его новую знакомую зовут Вика, а её сына — Кирилл.
Но желаемого для Степана эффекта не получилось.
Взгляд Вики настолько оказался холоден и безучастен, что Кораблёв посчитал за благо «спеша испуг не показать, ретироваться задом».
Уже после, около одного из многочисленных бассейнов, Степан вновь пересёкся с ней, но Вика как бы не замечала его. Он же, ничуть не ущемлённый этим, всецело отдался отдыху с дочкой, тренируя её в умении нырять с бортика и искусстве плавания под водой.
Настя была абсолютно счастлива. Она вновь заполучила своего папку и могла запросто целовать его, прижиматься к нему, кокетничать с ним, даже позволить себе покапризничать.
Чемодан её был полон разными многочисленными нарядами, которые они закупили с отцом заранее, и теперь она хотела наряжаться и нравиться самому главному мужчине в её восьмилетней жизни.
4.
Наступивший вечер принёс долгожданную прохладу. Сменившийся муссонный ветер дышал морем, вечером и запахом цветов, буквально поглотивших тело отеля.
Бежевые юркие ночные ящерицы вышли на охоту, пугая своим видом одинокие парочки, ищущие уединения в самых отдалённых уголках парка отеля.
Отец и дочь наслаждались изысканным благолепием такого долгожданного отдыха.
Они поднялись на последний этаж шестиэтажного здания, где находилась обзорная веранда, и, заняв выгодные места на открытом пространстве, около края балкона, стали наблюдать, как всё вокруг стремительно погружается в сумерки.
До самого горизонта с трёх сторон светящиеся точки иных близлежащих отелей выхватывали силуэты зданий и очертания кораблей, пришвартованных на ночной причал.
Само же море, укрывшееся абсолютной тьмой, отдыхало и набиралось сил для очередного дня, когда его тело вновь будут бороздить яхты и разрезать скутеры, выполняющие прихоти и желания людей, приехавших взглянуть и дотронуться до его волн, чтобы прикоснуться к вечной жизни живого существа, измеряющего свой возраст не годами, но миллионами лет.
5.

Настя уже два часа спала, и Степан решился спуститься на ночную дискотеку, которую устраивали ежедневно в подвале отеля.

Казалось, лестница вела в саму преисподнюю — в мир иных звуков ночи, в театр теней и абсурда, рождающий те основные инстинкты первобытного бытия: торжество плоти над разумом, коллективный психоз, когда не люди — мужчины и женщины, — но особи, самки и самцы правят этим мефистофелевским представлением.

Маски;лица танцующих пугают, настораживают и одновременно отталкивают.

Но какие типажи!

Вот сорокалетняя или около того неудовлетворённая и жаждущая этого самого удовлетворения фрау. Маленькая, с кривыми ножками, она лезет из кожи вон, чтобы понравиться — ну хоть кому! Она готова упасть даже не на немца! Лишь бы возжелал, лишь бы прельстило его её тело, которое она очень любит, холит, лелеет и жаждет, чтобы это самое тело также любили, как это делает она.

Целыми днями эта фрау проводит в задумчивой отрешённости лишь для того, чтобы дождаться заветного часа, выйти в центр круга и «зажигать»!

Грустно, печально и больно смотреть на эту женщину.

Удовлетворить похоть — значит погубить душу, но не знает этого фрау, ей этого не дано. И счастье великое, что облачил её Господь в такое тело, в эту смирительную рубашку души её, чтобы через мучительные страдания она, в конечном счёте, поняла, что не сексом единым жив человек, что всё это сиюминутное — лишь скороспелка, пустоплод!

Но выплясывает фрау, и долго ей ещё не понять простого!

Мучайся, фрау! Очищение через блуд! Это твой единственный способ прорваться к человечности!

Рядом с фрау топчется долговязый очкарик. Именно топчется, потому как танцевать он и не умеет, и не желает. И именно очкарик — эдакий ботаник, бухгалтер или просто клерк: человек, увязший в своих канцелярских бумагах, давно уже сросшийся с ними и не представляющий жизни без своего стола, персонального компьютера и запаха затхлых архивов.

Но вот как;то тёплым майским вечерком что;то в нём сработало, как мина замедленного действия: какая;то потаённая пружина души его повернулась, и он, ощутив бесконечную пустоту и фатальную безысходность, собрал свой пыльный чемодан, бросил в него плавки, ноутбук и пачку презервативов, отодвинул всё к чёртовой бабушке и уверенно перевёл стрелки на «Отдых».

А оно, это сердце, уже и не чающее такого поворота, сжалось от неожиданного давления.

И стоит он теперь, топчется, посматривает искоса на выгибающуюся рядом с ним фрау и думает: «Может, и вправду придётся упасть именно на неё?»

Чувствует это очкарик и глотает последний для него пьяный воздух свободы — ещё не окольцованный, сопротивляющийся этому и уже готовый стать забальзамированным чучелом в коллекции какой;нибудь длинноногой и цепкой бестии — тут ли, или же по приезде домой, неважно: часом раньше, часом позже. Важно одно: ещё одним рогоносцем на этой грешной земле тогда будет больше!


Танцуй, очкарик, танцуй!

Жизнь — калейдоскоп, каждое отдельно взятое в её потоке мгновение — зеркало бытия.


В конечном счёте на этой дискотеке не лучше и не хуже, чем в иных местах! Только надо присмотреться.
Вот в глубине зала сидит пожилой мужчина.

Ещё час назад на него ворчала, делая свои банальные и обыденные для её преклонного возраста замечания, жена, а он стоял, смотрел на это старческое тело, некогда привлекательное и аппетитное, — то самое, из;за которого он женился вмиг и без оглядки, — а теперь вынужден лишь думать о том, чтобы она поскорее закончила нравоучения и он бы потихоньку мог выскользнуть на дискотеку.

И вот сидит он сейчас за маленьким, как и он сам, столиком, потягивает через розовую трубочку сине;жёлтый коктейль, смотрит на танцующих в тесном кругу, и ножки его сами собой начинают подтанцовывать.

Наконец он не выдерживает, срывается с пуфика, летит и пробирается в центр круга и, немножко съёжившись, начинает быстро;быстро и не в такт двигаться, размахивая тонкими, как ниточки, ручками и ножками, прикреплёнными к полному и мешковатому туловищу.


Степан танцевал среди этих механических людей и в какой;то миг ощутил себя настолько одиноким, что подумал: «Где та душа, которая поймёт меня?» Ему захотелось немедленно, сейчас же выйти на улицу, на свежий морской воздух, но что;то непостижимое, более сильное, чем его воля, удерживало его и заставляло вглядываться и вглядываться в эти разгорячённые спиртным и запахом похоти лица.

6.

Неожиданно для самого себя Степан скорее почувствовал, нежели увидел, этот взгляд зелёных глаз, которые, и он это знал наверняка, буквально пожирали его.

От этого он ощутил волну приятного холодка, которая пробежала по его спине от шеи к копчику, а оттуда, пройдя насквозь, разлилась по всему его животу и далее устремилась к крайней плоти, от чего он судорожно сжал кулаки и направился навстречу ей — той, которая возжелала его.

Это была Вика. Кажется, она была немного пьяна. В обтягивающих, одетых на голое тело джинсах, которые чуть прикрывали лобок, и короткой, почти до маленьких упругих грудей, белой майке она выглядела вызывающе притягательно.

Её зелёные глаза отвечали на многое, и вся она превратилась в пучок страсти.

Степан, нагнувшись, потянул её за руку, и она подалась так, как обычно подаётся только что выстроенная лодка, которую впервые спускают на воду.

Когда Вика встала, в груди у Степана забили тамтамы!

Они, пробившись в середину круга, начали танцевать жадно, ненасытно, откровенно прижимаясь лобками и ощущая свои тела, которые жаждали соития. Это был вечный танец предварительных ласк, который не надобно учить и который выходит из тебя сам, как всё, что дарит нам природа!

Степан вновь почувствовал себя секс;машиной! Весь его организм наполнился адреналином. Он ощутил сухость во рту, а его руки от напряжения задрожали.

…Под его горячими ладонями живот Вики вспотел, и вся она покрылась мелкими капельками пота.

Она повернулась, посмотрела в его замутнённые глаза и наконец;то произнесла сокровенное:

— После дискотеки пойдём купаться голыми?
— Пойдём сейчас! — и Степан потянул её за руку.
— Нет, после дискотеки! Хорошо?
— Хорошо! — и самец внутри Степана удовлетворённо отметил, что не зря положил в карман пачку презервативов.
7.
Островки света стилизованных под старину фонарей маячками указывали дорогу к морю.
Степан занервничал.
Кроме него, как выяснилось, купаться должны были пойти ещё как минимум четыре мужчины и пять женщин.
Это уже больше походило не на романтику, а на мерзкое и пакостное шевеление беспозвоночных в мензурках для размножения.
Романтичный заплыв под звёздами так и остался надеждой на то, что этой ночью он заново переживёт жажду и удовлетворение влечения, и предмет его чувства будет желанен, как когда;то, в иной жизни, где была та, от которой он отказался и теперь пытался заменить память о ней пустым вздором, именуемым просто «блуд».
Да и сама Вика, после того как они со Степаном расстались, чтобы уже после объединиться на выходе к морю, как;то скукожилась, превратившись из открытой настежь для мотыльковой любви самки в собаку на сене, ещё по инерции осуществляющую свои планы, но уже начинающую жалеть о них, — как будто что;то сдерживало её и о чём она моментально, лишь чуточку протрезвев, вспоминала; и в тот же самый миг это её опамятование превратилось в ту ложку дёгтя, от которой мучилась вся её сущность!
Очевидно, подумал Степан, на неё подействовало то, что она заходила в номер к спящему сыну. Да и прохладный, после недавнего шторма, майский ночной воздух влиял отрезвляюще на ту, кто загодя решила последнюю свою ночь перед отъездом провести в обществе жаждущих и разгорячённых от турецкого виски мужчин — удовольствие, которое она себе в лучшем случае сможет устроить только через год, когда снова сумеет вырваться на берег суррогатной любви, где она, опустошённая холодностью и невниманием опостылевшего мужа, сможет распушить хвост и почувствовать себя женщиной, которую просто хотят, и ломают похотливые копья отпускные мужики, затем, чтобы, набрав в лёгкие этого дурманящего душу воздуха, протянуть очередные одиннадцать месяцев семейного сосуществования.
7.
Решено было пойти на дикий пляж.
Ретироваться Степан даже и не думал.
Ему было смешно представить себе, как с гиканьем ринутся в ночные волны десять голых великовозрастных безумцев. А посмотреть и вправду было на что: вся толпа буквально кишела уродцами и уродинами — редкостное пакостное сочетание бестелесья и бездушья.
Неожиданно Степан ощутил, что должен выговориться именно сейчас и именно перед этим безобразным заплывом, о котором Степан, предчувствуя подвох, старался думать поменьше.
Он взял Вику за руку и, стараясь передать саму суть того, что творилось у него в душе, начал без вступления, монологом, повернувшись к ней лицом и шагая спиной вперёд.
Степан говорил, и слово в его устах превращалось не просто в звук, наполненный смыслом, но в энергетический поток того, что именуется издавна «Сила внушения», — когда, даже не зная языка, ты попадаешь под воздействие слова, его скрытого содержания, где даже тембр, напор произнесения — от почти крика до шёпота — и даже пауза имеет большее значение, чем то, о чём говорят.
Но вот возбуждённая толпа отдыхающих вышла на пляж.
Вдали, у самого начала морской кромки, там, где швартуются на ночь клубные яхты, нависла исполинская гора белого песчаника в форме гигантской головы, обращённой к морю.
На импровизированном лице явно проглядывались и впалые, утомлённые вечностью глазницы, и обрубок носа, и искривлённая тонкая полоска рта.
Вместо волос, там, где у реального человека макушка, на ней произрастал низкорослый кустарник фиолетовых соцветий в форме колокольчиков, которые гроздьями спускались по обрыву, создавая дополнительную иллюзию рукотворного творчества.
— Как хорошо! — Степан задрал голову.
Ночное небо, утонувшее в миллиарде звёзд, неожиданно напомнило ему изрешечённую пулями мишень.
Напряжение нарастало.

Степан ощущал внутри себя то непередаваемое чувство, когда через несколько мгновений ты будешь разоблачён и незнакомые глаза увидят тебя без лишней шелухи и закрытости.

Первое, что сделали почти все пришедшие на пляж женщины, — не раздеваясь и осторожно разувшись, они подошли по холодному, бодрящему песку к спокойному, шелестящему волнами морю лишь для того, чтобы оно лизнуло их своей солёной прохладой.

Слышались смешки, упоминания его и Вики имён, срывающиеся в пьяное гоготание.

И тут Степан протрезвел окончательно.

Он враз осознал, что и «грязные танцы», и завлекания Вики, и предложение ночного купания — всё это лишь одна искусно расставленная ловушка для дурака.

Никто и не собирался плавать, тем более обнажённым. Все они пришли лишь посмотреть на то, как его смогла развести Вика.

Но это уже было не важно.

Степан был настолько уверен в себе и самодостаточен, что ни на миг даже не подумал отступить перед этой серой толпой безликих существ.

Вызов был брошен, и Степан поднял перчатку лишь для того, чтобы выйти из схватки победителем.

…Всё только этого и ждали, и тем не менее события развивались со стремительной неожиданностью.

Сначала на сонное и оцепеневшее от ночной прохлады тело пляжа упали белые штаны и рубашка Степана. Поверх всего этого была возложена легендарная шляпа.

Все переглянулись, но смешки стихли.

Мужчины, начавшие было курить, замерли.

Хозяйки острых язычков прикусили их, и лишь одна из них, самая пьяная, издала улюлюканье, но и она вскоре умолкла, уставившись расширяющимися зрачками ниже пояса правнука Казановы.

Степан шёл настолько красиво и завораживающе притягательно, что это было прекрасно!

Самки расступились, а он, даже не приостановившись и ощущая спиной пожирающие его тело взгляды, нырнул в поглотившую его обнажённое тело чёрную бездну.

8.

Вода была холодная, страшноватая — ещё бы! Плыть в полную темноту, ощущая под собой с каждым гребком всё более увеличивающееся расстояние до морского дна и ожидая в любой момент либо судороги, либо того, что какая;нибудь тварь схватит тебя и утащит на поздний ужин, — ощущение не из приятных.

Степан окончательно протрезвел.

Ему уже ничего не хотелось, кроме одного: побыстрее выбраться из воды и вернуться в номер, где его ждала спящая дочка.

Но вот в какой;то миг, незаметно для самого себя, он начал сливаться с этой чёрной бездной, ощущая себя дельфином — одиноким и могучим существом, рождённым матерью в волнах и вскормленным молоком со вкусом рыбы.

Ему нестерпимо захотелось, и он, в состоянии, приближённом к экстазу, нырнул туда, в самую бездну, — нырнул, чтобы вырвать окончательно занозу неудовлетворённого и уязвлённого самолюбия.

Кроме черноты и рези в раскрытых глазах, он ощутил внутри себя свет.

Этот свет внутреннего солнца пульсировал, и оторваться от него было почти невозможно: хотелось нырнуть ещё и ещё глубже. Но Степан, подчиняясь инстинкту самосохранения, вынырнул и сразу же услышал крики.

Его звали.

Он развернулся и с удивлением увидел недалеко от себя плывущую Вику.

— Степан! Степан! Степаааан! Ты тут? Я думала, что ты утонул! Пожалуйста! Давай повернём назад! Степан! Пожалуйста!
— Что;то я не вижу, что ты голая! — И Степан, развернувшись, поплыл дальше в колышущуюся черноту.

— Степан! Пожалуйста! Я не думала, что ты всё примешь так буквально! Я прошу тебя!

— Нет. Не приставай, мне так хорошо!

— Степан! Подожди, дурак! Держи! — И рядом со Степаном упало что;то маленькое и, булькнув, пошло на дно. Только когда через несколько секунд следом за этим булькнула вторая вещь, он понял, что это был Викин купальник!

— Ты довольна, придурок! А теперь давай, поворачивай!

Степан развернулся и подплыл к Вике. Та, ошалевшая от ночной прохлады морской бездны и своей наготы, смотрела на него расширившимися и почти сумасшедшими зелёными глазами.

Степан, изловчившись, обнял её и насильно притянул успевшие посинеть губы к своему рту.

На какой;то миг они скрылись под водой.

— Придурок! Мы же утонем! — захлёбываясь и проклиная всё на свете, выдавила Вика.

…С трудом добравшись до берега, они, вместе держась за руки, вышли из ночного моря.

Их ждали с нетерпением.

И под улюлюканье и аплодисменты изрядно продрогшие ещё не любовники выбрались на песок пляжа, показавшийся обоим манной небесной.

Только сейчас Степан заметил сидящих около его вещей молоденьких турков. Они улыбались и пожирали глазами их наготу.

Вика стыдливо прикрыла груди и лобок, Степан же, наоборот, как ни в чём не бывало, подошёл к своим вещам.

— Мистер! Мистер! Аполлон! Аполлон! — Молоденький турчонок смотрел на Степана с восхищением, как если бы он увидел бога во плоти.


— Вам не стыдно?! — Степан глянул мельком на четырёх русских мужиков, которые со стороны безучастно наблюдали за тем, чем кончится дело.

Степану стало смешно и безразлично. Он упал на песок и, оперевшись на кулак левой руки, стремительно выжал с жутким рыком целых семьдесят раз — более на адреналине, чем на силе, которая к тому времени была окончательно потрачена изнурительным и всёпоглощающим заплывом духа над плотью.

Глубоко дыша, под крики нового, но уже абсолютно иного отношения к нему турок и завоевав окончательный авторитет, он стал одеваться.

— Мистер — супермен! Мистер — Брюс Ли!

И подростки, в подражание новому кумиру, также упали на песок и, стараясь следовать выверенным и пружинистым движениям Степана, опираясь на одну руку, стали комично и с невероятным усердием вилять попой.

— Мистер! Мистер! Дайте на сигареты!

Степан подошёл к своим белым штанам, надел шляпу и вытащил из заднего кармана пачку банкнот. Их оказалось как раз семь — ровно столько, сколько было его случайных зрителей.

Распределив каждому из них по десятидолларовой купюре, он взглянул на Вику, которая уже была одета в лёгкое, даже слишком лёгкое платье для её изящного продрогшего тела с выпуклыми от холода сосками и прилипшими к талии полами платья.

Он подошёл к ней, обнял и сказал на ухо:

— Я хочу тебя!

Она же только отпрянула и вымолвила:

— Отстань! Крези! Нам пора. Мой сынуля спит очень беспокойно! — Но в глазах её светилось счастье!

— Эй, вы, зрители! Пошли домой! — Обратился он к толпе, и все понуро поплелись за Степаном и Викой в сторону отеля.
9.
Зазвонивший будильник мобильного телефона вырвал Степана из забытья — тревожного и краткого утреннего сна.
Три часа за сутки — это не густо!
Какое;то время он смотрел на белый потолок, затем повернул голову и увидел спящую дочь. Она откинулась навзничь и, чуть приоткрыв рот, сладко спала.
Что он ощущал, глядя на эту родную и единственную душу человечка, любящего его искренне, наивно, с ревностью и преданностью — так, как могут любить лишь брошенные дети, именно брошенные, потому как единичные встречи раз в месяц не могут заменить то единственное, что дорого в родителях: постоянное подражание им, эдакое мартышеничество, когда не увещеваниями или тотальным контролем, а всего лишь личным примером выковывается истинное будущее вашего отпрыска — ежедневно, рутинно и без каких;либо прикрас и героических поступков.
Хотя, как знать, что есть героический поступок? Мгновенное самопожертвование или самосожжение, растянутое на годы?
Есть такой анекдот: как;то один из посетителей Ноттингемского дворца, восхищённый качеством и насыщенностью цвета английского газона, стал спрашивать, что именно надобно сделать для того, чтобы вырастить вот такую траву.
И экскурсовод ему охотно ответил, что особенно ничего такого и не надобно, как разве что ежедневно подстригать газон.
— И только;то?! — Любопытствующий был явно разочарован.
— И только;то. Но… На протяжении трёхсот лет, сэр!
Ребёнка же необходимо воспитывать на собственном примере и при этом оставаться снисходительным к его подчас необдуманным выходкам: рано или поздно из этого семечка вырастет взрослый человек, причём целиком слепленный из образа и подобия ваших поступков, а отнюдь не из назиданий!
10.
Степан, проснувшись у себя в номере, с трудом попытался вспомнить, о чём же было вчера.
Дискотека. Пляж. Заплыв. Возвращение в номер…
Как часто мы совершаем поступки неблаговидные, дерзкие, подчас такие, о которых завтра нам и вспомнить стыдно, и думать об этом не хочется, и кажется, что нашло на тебя какое;то временное затмение!
Стоп! Стоп!
Итак, после того как Степан с Викой вернулись в отель, их уже абсолютно не интересовали остальные участники ночного заплыва.
Как оказалось, Вика улетала уже завтра. Автобус был назначен на девять утра.
Узнав об этом, Степан только ухмыльнулся.
А ещё говорят, что перед смертью не надышишься! Ещё как! Если до этой самой смерти остаётся целых пять часов.
Степана охватила волна неповторимости происходящего, и он, прижав ночного провокатора, вырвал у Вики солёный поцелуй.
Но та засопротивлялась, отпрянула, и Степан, не веря себе, заспешил в номер.
Уходить было глупо, но остаться значило превратиться в обыкновенное похотливое животное.
И ещё в какой;то момент Степан почувствовал безраздельную тоску не случившегося в его жизни чувства, от которого действительно идёт кругом голова…
Вернувшись в номер, он под равномерный гул кондиционера разделся, поправил дочкино одеяло и нырнул под прохладную простыню разостланной заранее постели.
Зайти в душ Степан поленился, и теперь его кожу щипала не смытая соль Ак;Дэниса (Средиземноморья).
Он закрыл глаза, стараясь заснуть и прокручивая ещё и ещё раз события сегодняшнего вечера.
В голове его пульсировало, и, кажется, он всё ещё плыл глубоко под водой и выныривать не собирался.
…Сновидение уже почти закрыло за Степаном дверь, когда писк комара над ухом заставил его открыть глаза, включить свет и убить кровопийцу подушкой, размазав серое тельце по белой штукатурке.
Всё.

Он передумал спать, встал и, лишь натянув штаны, босиком вышел из номера.


Стучаться, вернее, скрестись, пришлось долго.

Степан хотел уже было повернуть несолоно хлебавши, но Вика, наконец, открыла.

Она была в белом махровом халате и в таком же белом номерном полотенце, которым она окутала вымытую голову восточным тюрбаном.

Глаза её, уже не чаявшие продолжения вечера, вспыхнули и налились желанием.

Степан видел это и наслаждался.

Он, не говоря ни слова, просто обнял её и в затяжном поцелуе довёл до кровати, властно прижав так, что смог ощущать её жаждущее соития тело.

И в тот самый решительный миг, когда мужчина чувствует, что вот оно, это самое мгновение, когда ты сможешь слиться в единое целое с тем, что так привлекало тебя и что по природе своей сопротивлялось этому долгожданному обоюдному желанию полёта над реальностью, — в тот самый миг откуда;то сзади он услышал детское: «Мама!»

Это звал проснувшийся Кирилл.

Не растерявшийся Степан оторвался от уже готовой к соитию мамы и подскочил к малышу.

— Тихо, тихо! Сладкий ты мой! Мама вот она тут! — И Степан поцеловал Кирилла в лоб. — Давай спать! Спать! Хороший ты мой, мама рядом!

То ли голос Степана завораживал, то ли действительно пятилетний мальчик увидел лежащую рядом маму, но он, лишь повернувшись на другой бок, положив ладони под голову, очень скоро и безмятежно уснул.


— Степан, ты колдун! Что ты сделал с моим ребёнком? Кроме меня он никого не слушается!

— Нет, он слушается только тех, кто его любит!

— Ты же его видел от силы три раза!

— Это ничего не меняет. Главное, у нас с ним наладился контакт, и он, очевидно, почувствовал, что я не тот человек, к которому можно ревновать его маму!

Степан опять лёг на Вику и заглянул в её зелёные глаза.

Но миг безвозвратно ушёл.

Степан также чувствовал её тело, завёрнутое, как в конфетный фантик, в белый халат, но какая;то сила останавливала его начать развязывать пояс.


Вика же схватилась за последний рубеж, отделяющий её от этого всепоглощающего напора энергии.


— Не надо, — шепнул Степан ей в самое ухо. — Я знаю, что делаю!


— Ты думаешь? — И Викины пальцы расслабились.

…Спустя четверть часа ощущений полёта над бездной одиночества Степан смотрел на молодое тело соблазнённой, но так и не взятой им мамы — замужней женщины, которую, и это было очевидно, любит её муж, — и думал о том, как это скверно, когда вот так, ради сиюминутной близости, могут рушиться отношения, которые выстраивались годы.

Вика, как будто услышав мысли Степана, вслух произнесла:


— Знаешь, так пообщаешься на отдыхе с такими вот Степанами, и опять понимаешь, что муж мой всё;таки хороший, несмотря на все его недостатки, главный из которых — тот, что он давно уже за своей нескончаемой работой перестал замечать меня. Да, умом я прекрасно понимаю, что он старается для меня, нашей семьи, но мне в какой;то момент стало глубоко наплевать. Не нужно этих денег, этой нескончаемой суеты, этих его деловых друзей…


Степан слушал, и ему начало претить от слов лежащей с ним рядом женщины!


Ему стало невыносимо тошно оттого, что он, как в зеркале, увидел себя.


И его семейные взаимоотношения с Зоей выстроились в одну нескончаемую цепь взаимных непониманий и обоюдных упрёков, которую он порвал раз и навсегда! И что, всё это ради чего? Ради того, чтобы выслушивать историю этих вот взаимоотношений из уст такой же Зои, которую он чуть;чуть не отымел?

В каждом дому — по кому! Нет, в каждом доме — по коме!

Ещё немного, и Степану бы понадобилась действительно реанимация!
— Скажи, ты хоть раз в жизни любил?
— Да, любил!
— А любишь?!
— Да, люблю!!!
— А кто она? Твоя жена?
— Нет.
— Кто же?
Вместо ответа Степан полушёпотом, медленно и завораживающе прочитал в самое Викино ухо:
Она подчас печальнее меня,
Меня, того, кто всех грустней на свете,
Она подчас прекраснее огня,
Она подчас, как Золушка в карете.
Она умеет — не умеет жить,
Она смеётся, когда плачет даже,
А знаете, так просто не решить,
Какая в сердце у неё пропажа.
И ангел сущий, сущая чума,
И колдовство в ней, и любовь от Бога,
И вечная насмешка и тревога,
И знаете, сам чёрт сойдёт с ума!
И не понять иному, сколько в ней
Намешано всего, в любви моей!
Голова его закружилась. К горлу подступил сухой ком.
Уходить. Бежать. И как можно скорее!..
Он ушёл, скомкано попрощавшись, пообещав проводить и лишь задержавшись, чтобы поцеловать в лоб сонного Кирилла.
11.
…Пульсирующая масса утреннего сна захватила его, и он незаметно для самого себя опять погрузился в прострацию без сновидений — размазанный по простыне и не в состоянии более сопротивляться погружению в иное, ощущая себя резиновой грелкой, в которой перетекает и никак не может замереть налитая в неё жидкость.
…Просыпание через час оказалось не менее болезненным.
Ещё сквозь забытье Степан стал слышать какие;то шорохи и бряканья, пока не раскрыл почти неподвластные ему в этом состоянии веки.
То, что он сумел разглядеть сквозь мутную пелену ещё не до конца раскрывшихся глаз, — была дочка, которая монотонно и последовательно наводила в номере порядок, попутно расчёсывая свои пепельные волосы.
— Папка! Ты долго ещё будешь спать? Я уже встала очень давно! Только тебя не будила! Скоро завтрак?
Степан потянулся за трубкой сотового и посмотрел на жирные во весь экран часы. 6:15 утра. «Боже мой! Она никогда так рано не поднималась! Ещё спокойно можно было бы проспать до полдевятого!»
Но он собрался с духом и поднялся.
В голове пульсировало.
Рот пересох, и из туалетного зеркала на него посмотрело опухшее за какой;то час сна лицо с маленькими щёлочками — всё, что изнурённый бессоницей организм как бы в насмешку выделил для глаз.
— Настенька, ещё до завтрака целый час, но если хочешь, мы можем погулять по территории отеля.
— Давай, так я быстрее дождусь своих любимых сосисок!
— Колбасная ты душа! Пошли на крышу?..
Лифт подъёмника раскрылся на шестом этаже, представив картину сонного зала веранды.
Охваченные полутенью, накрытые шотландской скатертью столы ждали первых лучей уже проснувшегося, но ещё не успевшего подняться достаточно высоко солнца.
Отец и дочь поспешили на балкон крыши.
Из тумана белых дымчатых облаков рассеянными лучами пробивалось солнце.
Оно всходило не из;за моря, а откуда;то сбоку, как будто гигантский режиссёр выносил из;за кулис на сцену этот огненный шар лишь для того, чтобы он жёг и прогревал разморённые и распечённые тела отдыхающих, алчущих этого тепла и страдающих от него же так, как дорвавшийся до водопоя, утомлённый жаждой верблюд.
— Папка! Я хочу с тобой серьёзно поговорить!
— Да, доченька, я слушаю тебя очень внимательно!

Настя посмотрела на отца проникновенно и одновременно испытующе.

— Понимаешь, мне не хватает материнства!
— Ты моя сладкая! — И Степан попытался обнять свою Настёну!
— Подожди, ну подожди, папка! Я же серьёзно! — И она отпихнула хотевшего было прижать её к себе отца. — Понимаешь, ты очень хороший, но мне не хватает мамы, очень не хватает её, — и Настя напряглась, чтобы не расплакаться, — поэтому я решила найти здесь для тебя красивую девушку, чтобы я с ней дружила и чтобы выбрала её я, ладно?
— Как скажешь, — лишь смог ответить обескураженный Степан.
— Вот и ладненько! — И Настя как;то враз повеселела и, напевая какую;то очевидно модную, но незнакомую Степану песенку, пошла, чуть дотрагиваясь до ограничительных перил вдоль всего балкона обозрения.

Её пепельные волосы в лучах восходящего светила стали золотыми, и вся она походила на маленькое солнышко, которое сияло и излучало столько энергии, что у Степана захватило дух оттого, что это существо — его дочь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ПОХОРОНЫ


Он мучился до полуночи, всё никак не мог решиться лечь. Находил какие;то предлоги, чтобы оттянуть время, когда он примет горизонтальное положение и останется один на один со сном. Но нужно было спать. Глаза его слипались, и он лёг.

Степану сразу же со всех сторон, как будто утягивая каждое в свою сторону, навалились сновидения. Но вот победило одно, и его душа безропотно дала себя поглотить серому и тяжёлому месиву потустороннего.

Как будто раскрылся занавес: Степан увидел по;летнему кричащий двор своего детства.


Бабушка. Её лицо, всё в глубоких морщинах, как земля, которую долго не поливали. Она крепко держит его за детскую ручонку и ведёт в магазин. Он вертит головой и видит эти бесконечные, огромные, белоснежные на жарком июльском солнце простыни, пододеяльники, наволочки, пришпиленные почерневшими от времени деревянными прищепками. Ему нестерпимо хочется подбежать и запутаться в белье. Он любит этот запах свежести.


Но бабушка держит крепко, и они выходят сквозь узкую арку, в которой притаились остатки сырой подвальной прохлады, на улицу, насквозь пропитанную звуками машин и гомоном толпы, скрывающейся под размашистой тенью тополей.


Вдоль дороги, напротив гастронома, сидят торговки живой рыбой и зеленью. Бабушка подходит к одной из них и начинает торг. Степан вертит головой и видит урода без ног в сером поношенном пиджаке, который сидит на деревянной самодельной дощечке;каталке. В руках у него два тяжёлых утюга. Серое лицо смотрит щелочками пронзительных буравчиков глаз. Степан отворачивается, ближе прижимается к бабушке — ему становится страшно.


Но вот бабушка наконец;то отходит от торговки и тоже замечает калеку. Она достаёт свой потрёпанный кошелёк, раскрывает крючки замочка и протягивает Степану пятак:

— Держи, Стёпа, подойди, положи в кружку!

Степан зажимает холодный пятак в повлажневшей ладошке и подходит к нищему. Тот испытующе смотрит в глаза, и от этого Степану очень неуютно и страшно. Наконец он нагибается к алюминиевой кружке. Пятак падает в неё со стальным дребезжанием. Калека крестится. Стёпа вспоминает «Христа ради!», выдавливает это, бежит к бабушке и просыпается…

На часах пять утра, и звонит телефон.

— Да, я слушаю, — слипшимися губами пытается произнести Степан.
— Степан? Это Сергей! Умерла баба Дуся! Ты сможешь приехать?..
Три тысячи километров были преодолены за последние четыреста евро три часа утомительного перелета.
В кармане оставалась какая-то мелочь, но думать об этом не хотелось. Как и не хотелось идти на кладбище. К своему ужасу Степан понял, что преодолев такое внушительное расстояние, он не сможет заставить себя прийти на похороны.
Баба Дуся уже долгие годы жила одна и, несмотря на свой девяностолетний возраст, очень даже неплохо обходилась без всей этой нарочитой заботы.
Последние годы она очень переживала именно за него, Степу, но навестить старушку у него так и не нашлось драгоценного времени, времени, которое теперь (и это Степан отчётливо понимал) было безрассудно потрачено на прочее, сиюминутное и давно уже ушедшее в «никуда».
Степан подошел к окну и выглянул через застиранную и почти выцветшую занавеску. Похоронная процессия к этому времени тронулась, и духовой оркестр грянул тарелками, отправляя по реке времени ту, с кем было выстрадано его одинокое, и согретое бабушкой, детство.
И только тут Степан заметил стоявший у окна заветный бабушкин сундучок, то единственное, куда пятилетнему мальчику было категорически запрещено заглядывать.
Степан с замиранием откинул крышку кем-то уже открытого и наполовину разоренного нехитрого добра. Он помнил, что в этом сундучке бабушка хранила деньги, чистое белье и платье, в которое и надлежало её одеть.
Сундучок оказался почти пуст, только на самом дне лежала почерневшая от времени икона Божьей Матери и расшитый рушник, в который очевидно и была завернута толстая амбарная пожелтевшая тетрадь, которую Степан никогда не видел, но раскрыв, с удивлением узнал бабушкин малограмотный и такой неуклюжий почерк.
Это был её дневник!
Держа невероятную находку, он сел на добротно сработанную еще его дедом табуретку и не удержался, чтобы не начать читать первую же запись, а прочитав её, он ошеломленный написанным, так и остался сидеть, не замечая, как перелистывает страницу за страницей, и сам процесс этого прочтения делал его иным; как будто в самых потаенных уголках души он уже был таким, жил этим и только сейчас, в этот момент прозрел, как будто с него слетела эта накипь инородного ему по духу, и только сейчас он осознал, чем для него была его бабушка, и какое оно – это загадочное и непостижимое уму женское счастье!

« … 12 июля 1911 года.
Давеча у меня с моей маменькой был скандал! Я шла с полным кувшином молока и встретила у дороги соседского мальчика. Ему папа из города привёз малиновую рубаху и настоящие хромовые сапожки. Какой он стал хорошенький! Я побежала за ним, споткнулась и разлила молоко,… Маменька за это меня так ругала, так ругала!..

… 17 сентября 1914 года.
У нас тиф. Вымерла половина деревни. Маменька лежит и не разрешает нам с тятей подходить к ней…

… 28 сентября 1914 года.
Третьего дня умерла моя маменька! Приехавшие из города солдаты заставили нас выкопать общую яму, облили всех умерших керосином и подожгли. Я видела, как горела моя маменька!..

… 5 мая 1915 года.
Мой тятя заново отстроил дом и привел в дом женщину. У неё умер её муж и все младшие, осталась только старшая девочка. Мачеха меня очень невзлюбила…

… 15 марта 1917 года.
Говорят, что в Питере революция! Был царь, чтоб ему ни дна, ни покрышки!...

… 28 апреля 1919 года.
К нам в деревню пришли колчаковцы. Они забрали единственную лошадь. На чём же мы будем пахать? Отец ушёл вслед за обозом, чтобы вернуть нашу кормилицу…

… 7 августа 1919 года.
Вчера вернулся мой отец! Он совсем плох. Лошадь пала еще три месяца назад, и он всё это время возвращался пешком. Здоровье его подорвано. Он очень хворает!..

… 6 ноября 1919 года.
Вчера хоронили тятеньку. Мачеха так и сказала, чтобы я убиралась из дому. Кормить меня не будет. Подружка завет меня батрачить к кулакам. Работы много, зато хоть с голоду не подохну…

… 14 июня 1920 года.
В нашу деревню вошли красноармейцы. Мы с подружкой решили убежать в город…

… 23 июля 1920 года.
Первый раз была в городской бане! Срам-то, какой! Все девки и бабы голые! И их так много! У нас в деревне была банька. Но только для своих, а тут!..

… 27 июля 1920 года.
Устроилась посудомойкой при железнодорожном училище. Мне выделили отдельную комнату! Какие это хоромы!..

… 17 сентября 1921 года.
Дорогой мой дневник! Я познакомилась с красивым молодым мужичком, совсем случайно, на улице! Мы с моей подругой гуляли вдоль набережной, а он подкрался сзади и как закричит. Я со страху выронила корзину и рассыпала яблоки…

…19 мая 1932 года.
Я вышла замуж. Муж перебрался ко мне. Кажется, я скоро стану мамой…

…7 января 1933 года. Дорогой мой дневник! Я родила девочку! Кареглазая, она так похожа на мужа! Молока у меня хоть отбавляй!..

…14 марта 1933 года.
Меня бросил муж! Даже не сказал ничего. Просто однажды взял и не пришёл домой. Я сначала кинулась его искать, а потом посмотрела, вещей-то его нет, да еще и моей красной кофточки, и денег…

…3 апреля 1933 года.
Отдала дочку Машу в ясли и вышла на работу. Молоко приходится сцеживать. Работы много, так, что часто оно прокисает. Грудь тянет, и она болит. Обидно до слёз…

… 30 декабря 1939 года.
Уже месяц, как идёт Финская война. На моего блудного мужа пришла похоронка, ведь мы так и не развелись. Теперь, по его смерти, буду получать пенсионные по утере кормильца. Чудно как-то! Надо же ему было погибнуть, чтобы он начал помогать своей семье!..

… 31 августа 1940 года.
Я во второй раз вышла замуж. Какой хороший человек! Добрый и не пьёт! Мою Машеньку он полюбил, как родную. Железнодорожник. Машинист тепловоза. Почти как лётчик, и форма такая красивая-красивая! Мы с ним познакомились случайно. Я вышла после своей смены вместо заболевшей официантки и пролила на него суп…. Подумать только! Завтра мы ведем нашу Машеньку в первый класс. Мы с дочкой взяли фамилию мужа. Господи! Неужели жизнь налаживается!..

… 9 июля 1941 года.
Молотов объявил, что началась война! Страшно–то как! За два дня после этого из магазинов исчезли все продукты, а у нас дома шаром покати! Мешок картошки, и всё. Мой Сеня ушёл добровольцем на фронт! Господи! Ведь я же беременна!..

… 18 ноября 1941 года.
Я вчера проспала! Выскочила на улицу почти голая! Одевалась по дороге. По дороге от меня шарахались люди! Бежать с животом почти пять остановок! Очень боялась, что будет выкидыш! Бог дал, успела, да еще на минуту раньше. Надо будет купить новый будильник. Посадят, как же я буду там!

… 28 декабря 1941 года.
Пришла похоронка на Сеню…. Вот и опять я вдова…

… 2 февраля 1942 года.
Я родила мальчика. Назвала в честь его отца Семеном. Роды прошли удачно, но молока нет. Что делать, не знаю! Хотя, может, это и к лучшему. Вижу детей крайне редко. Работаю в две смены. Сеню придётся сдать в ясли на семидневку…

… 30 октября 1942 года.
На днях пришла помощь от союзников. Больше впечатлил сахар. Он чёрно-серый и очень рыхлый. Мне досталось платье, вроде бы шёлковое. Оно было испачкано капелькой жира. Я решила прокипятить, и оно село, да так, что только-только на Машеньку!

… 23 декабря 1942 года.
Сегодня устроили банный день. На барахолке на буханку хлеба я обменяла приличный кусок хозяйственного мыла. Стала стирать,… а там, в серёдке, деревянная болванка для веса…

… 17 января 1943 года.
В городе развернули огромный госпиталь. К нам в коммуналку подселили эвакуированных. Маша целыми днями проводит с ними время. Постоянно подбегает и просит: «Тётя еврейка! Тётя еврейка! Почитайте мне сказку! Ну, почитайте мне сказку!». Маша, с детской непосредственностью, решила стать доктором.

… 21 апреля 1943 года.
Ходили всем коллективом на суд. Судили мою подружку за то, что она пыталась вынести сливочный суп, то, что обычно остается после слива и предварительной очистки грязных тарелок. Приговорили к десяти годам. Это настоящая беда! У неё же пять детей сиротами останутся….

… 10 февраля 1945 года.
Меня наградили медалью «За добросовестный труд»! Обыкновенной посудомойке! Жалко только, что некуда одеть. Сени уже три годика и он так похож на своего отца…


… 9 мая 1945 года.
Война окончена! Радость-то, какая! Наверно, очень скоро отменят карточки!..

… 7 ноября 1945 года.
Карточки отменили! Ходим с детьми в магазины, как на выставку! На прилавках есть всё, только деньги подавай, а их то у нас и нет, даже пенсионные не спасают. Но жаловаться грех: самое страшное позади, а «голодать» мы уже привыкли…

… 19 июня 1946 года.
Познакомилась с мужчиной. Отдавала сапоги в набойку и разговорилась. Он всё время подкашливает, но в глазах какая-то неразделенная тоска и глубина, и такой весь худющий-худющий.…

… 18 сентября 1946 года.
Степан сделал мне предложение. А ведь мне уже почти сорок пять. Да еще двое детей. И что он во мне нашел? Ни двора, ни кола, да еще вон, сколько незамужних молоденьких девчат! Конечно же, я согласилась: тянуть одной двоих очень тяжело. И, вот еще что, он оказывается только что с Колымы после десятилетнего срока. Посадили, как он сказал, за халатность. У него из продовольственного обоза украли мешок капусты.

… 27 июня 1947 года.
Решили строиться. За Степаном чудом остался дом его покойной матери, почти, что в центре города. Кроме нас, там еще живет две семьи, но мы решили пристроить флигелёк. Маша, которой уже тринадцатый и семилетний Семён, во всю помогают отчиму в этом. Я же опять беременна и уже скоро должна родить. Работаю там же, в столовой при железнодорожном училище.

… 2 октября 1947 года.
Я родила еще одну девочку. Назвали её Светой. Всё бы хорошо, но Степан очень болен чахоткой. Туберкулёз прогрессирует, и муж перебрался жить во флигель. Целыми днями на заказ делает столы и стулья, безотказная душа, поможет всем. Руки, конечно, у него золотые.

… 7 июля 1948 года.
Я опять беременна. Чувствую, что это мой последний ребёнок. Ходить на работу очень тяжело. Получается, что между родами не будет и года…


… 15 сентября 1948 года.
Теперь у меня две девочки и два мальчика. Маша со Светой, и Сеня с Сашей. Так получилось, что у них, почти у всех, разные отцы. Но это ничего. Самое главное, что у них одна мать, которая их очень любит и которая никому и никогда не даст их в обиду.

… 5 марта 1953 года.
Умер Сталин. Мы все плачем. И муж, и я, и дети, даже пятилетний Саша, и тот говорит, что у него в животе сердце колет.

… 4 сентября 1953 года.
Господи, как же времечко бежит! Мои дети уже почти взрослые. Старшей Марии уже девятнадцать, и она учится на стоматолога; Семену четырнадцать, и он поступил в наш же железнодорожный техникум, хочет идти по стопам своего отца. Младшим, погодкам Свете и Шурику по шесть и пять. Скоро опять надо будет собираться с ними в школу. На днях они у меня учудили такое! Решили покататься на городском автобусе. Водитель их не заметил, и они уехали в посёлок Китово. Что тут было! И где их только мы не искали. Наконец, под вечер они бегут живые и здоровенькие к нам, к дому и кричат: «Папа! Мама! Мы в Китае были! Представляете! Мы были в Китае!». Отец бросил ремень, расхохотался до слёз, раскашлялся и только отмахнулся.

… 14 февраля 1954 года.
Вчера меня покинул Степан. Тихо так. Я поднялась к нему, а он уже холодный. И стало мне несказанно грустно и нестерпимо больно. Вот и времечко-то моё бабье закончилось! Жила всю жизнь за мужьями, а что такое женское счастье, так и не раскусила! Видать, бывает и такое!..

… 12 мая 1960 года.
Старшая Маргарита вышла замуж, и уже беременна. Подумать только, скоро я стану бабушкой! Младшему Шурику уже двенадцать, и они постоянно ссорятся с братом из-за их отцов. Старший Сеня постоянно твердит ему, что мой, мол, отец погиб за Родину, а твой на Колыме отсиживался!… Что делать с ними, ума не приложу! Быстрее бы старшего в армию забрали, а то эта отсрочка до добра не доведёт.

… 19 сентября 1969 года.
Мне дали четырёхкомнатную квартиру! Хоромы. Дети счастливы! Семён вот-вот должен отслужить, так что встречать его будем здесь…

… 27 ноября 1979 года.
Сколько же это лет прошло? Мои детки все уже давно выросли, все женаты и замужем, у каждого уже тоже свои дети и свои проблемы…. Нашу четырехкомнатную квартиру я давно разменяла. Мне досталась однокомнатная, на окраине города. Кто-то скажет, что после восьмидесяти жить одной нельзя – сложно, но я не жалуюсь. Чтобы не было так грустно, постоянно пускаю к себе квартирантов, девчата молодые, да и прибавка к пенсии. Одно жаль. Живем в одном городе, а вижу детей с каждым годом всё реже и реже. Мне говорят добрые люди, что сама виновата. Жила бы с кем-нибудь из детей, а внуков к себе бы пустила. Но я так не хочу. У каждого должен быть свой угол, зачем я им, старая…

…3 апреля 1982 года.
Господи, месяц назад я стала прабабушкой, правда, об этом я узнала только сегодня. Знаешь сам, молодым всё некогда, у них дела. Правнучку назвали Акулина. Надо же, как всё изменилось! Опять стали называть прежними, церковными именами. Не знаю, к лучшему ли это? Лучше бы они Бога боялись…

… 30 апреля 1998 года.
Думала ли я, что смогу пережить всех своих деток? Первой ушла Света, моя непутёвая. Всё порхала-порхала, разбежались они с мужиком своим. Уехала она в Москву, да там и остался сиротой её сын Стёпа. Жалко мне его. Всё детство с ним пронянчилась. Добрый он и такой ладный, весь в деда! Как-то он там? Чувствую, видно уж не увижу его боле. Одним глазком бы посмотреть…
После Светы умер Семён. Сердце его, как сказал доктор, просто остановилось.
За ним следом умерла дочь Маргарита, и тоже от сердца.
И последним прибрал Господь младшего моего, Шуру. Жена ему попалась окаянная. Всю душу мужику извела. Вот и сгубил себя водкой, а таким мальчиком-то заботливым был! Всё мне букетики рвал….
.
… 26 ноября 2001 года.
Я стала брюзгой. Всем недовольна. Ничего меня не устраивает. Сама себе не рада. Невыносимая усталость и слабость. Неужели же, прожив такую длинную жизнь, я оказалась сама, по собственной воле в полном одиночестве. Нет, я не жалуюсь. Я сама захотела этого, но иногда так хочется быть слабой…


Отчего на кладбище всегда так много воронья? Ровные дорожки уходили в горизонт, и казалось, это целая планета мертвых.
Степан добрался до последнего пристанища бабушки на перекладных, и теперь узнав от кладбищенских рабочих куда ему ориентировочно надобно пройти, и стараясь запомнить обратный путь, отправился в глубь кладбища.
Осенняя погода была безлика. Только слякоть и каркающие вороны.
Вглядываясь в надгробные фотографии лиц усопших, Степан шел и шел по бесконечной дороге пока, не отыскав нужный участок, повернул в сторону только что выкопанных могил.
Еще не огороженная, приваленная комьями красной, слегка утоптанной глины, увенчанная простым деревянным крестом, бабушкина могилка была так же безлика, как и всё что окружало её в последние годы.
У Степана сжало горло. Он резко повернулся и пошел прочь, не разбирая дороги. Он хотел как можно скорее покинуть это место, этот город, то, что связывало его с Родиной, и теперь было перечеркнуто навсегда.
Ему стало нестерпимо больно, а в ушах, звучал бабушкин певучий голос, как будто не прочитал он, а услышал от самой старушки последнюю запись, датируемую днём её смерти в дневнике такой непростой и выстраданной судьбы.

… 8 февраля 2005 года.
Вчера опять видела этот сон. Моя мама во всём белом улыбается мне и зовёт к себе. Я пытаюсь, но не могу подойти к ней, что-то удерживает меня. Я смотрю себе на ноги и вижу, что на них чугунные ботинки. Я развязываю их, пытаюсь освободиться. Но мне это никак не удается. Тогда моя мамочка говорит: «А ты, деточка, подумай о хорошем, сними камень с сердца!». И я лихорадочно начинаю вспоминать всё то хорошее, что у меня было.
«Господи, помоги!» - Думаю я. Перед глазами проносятся годы, события, люди, и я понимаю, что хорошего то в моей жизни почти не было. Наконец, я пытаюсь сосредоточиться на моих детях, вспоминаю самые сокровенные мои минуточки счастья. Мамочка моя успокаивает меня, гладит меня по голове, и я вспоминаю, как я пролила молоко, и как она меня очень ругала за это. На мои глаза наворачиваются слёзы, и мне становится так хорошо, так легко, я несказанно хочу к маме. Путы мои спадают сами по себе, и я беру её за
руку, и вот я тоже, как и она в белых одеждах, и мы летим над облаками, и как мне хорошо вместе с ней!…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ С ПОХОРОН
Подавленное настроение и ощущение пустоты не покидало Степана — и когда он отправился прямо с кладбища на вокзал, и когда, собрав всю последнюю мелочь, обнаружил, что его денег не хватит даже на плацкарт в общем вагоне, и когда с пятой попытки всё;таки сумел уговорить проводника — конопатого жизнерадостного парня — взять его до Москвы с проездом в тамбуре.
Дело, кажется, разрешилось, и Степан, укрывшись в рабочем купе, не удержался, чтобы снова не достать заветную тетрадь.
И удивительное дело: чем больше он читал и погружался в события и вехи судьбы его покойной бабушки, тем более он проникался трепетом и жалостью к своей собственной дочери.
Степан неожиданно осознал, что, каков бы он ни был как отец, как бы трепетно и без оглядки ни любила бы его восьмилетняя дочь, он всё;таки останется просто мужчиной. И что особенно девочке необходима мама: её руки, её сердце, её настойчивый характер, даже её истерические выпады.
Поезд тронулся, и уже через четверть часа конопатый парень с шумом занял своё место. Ловко и сосредоточенно улаживая билеты по ячейкам дорожной книжки;раскладушки, он, не поднимая головы, только спросил:
— Чай будешь?
Степан был действительно голоден и скрывать этого не стал.
Ему вдруг захотелось высказаться этому незнакомому, пожалуй, лет на пятнадцать моложе его пареньку обо всех своих переживаниях и треволнениях; обо всём, что накопилось в его сердце; о том, что он совсем недавно пережил ужас развода, что потерял общение с любимой дочерью; что судьба подарила ему это общение, упрятав мать его ребёнка в психушку; и что третьего дня умерла его бабушка, которую он так любил и от которой даже не ожидал, что даже смертью своей она поможет ему!
Но вместо этого он с благодарностью посмотрел в лукавые глаза своего дорожного ангела;хранителя и просто ответил:
— Да, спасибо, буду.
Чай оказался заваренным с листьями малины и чёрной смородины. В медном подстаканнике, с дребезжащей от движения ложечкой, он был особенно по;дорожному вкусен!
Степан отложил ложечку, поднёс горячий аромат к носу, вдохнул и аккуратно отхлебнул зауральский букет.
Давно забытый запах и вкус сразу же ещё более расположили Степана к непринуждённо сидящему напротив него и уплетающему за обе щёки проводнику.
Он смотрел на появившееся перед ним изобилие пищи: на сваренные вкрутую и, очевидно, деревенские (так они были крупны) яйца; на шматок тонко нарезанного сала; на упругие, откусываемые с кислым скрипом яблоки; на пузатенькие, с жёлтыми попками огурцы и бордовые, уже немного помятые помидоры; на серый кирпич крупно, наполовину порезанного пористого зауральского хлеба. Всё это лежало россыпью, хаотично, по кучкам, оккупировавшим собой всё немногочисленное пространство откидного столика. И всё это можно было есть. Но Степан, ещё минуту назад голодный, просто пил чай и лишь дожидался, когда проводник насытится.
О чём Степан хотел поговорить с этим парнем, он и сам толком не знал. Но говорить хотелось, и Степан, отхлебнув в последний раз, отставил стакан и, решившись, произнёс:
— За двенадцать лет я так и не смог вырваться к ней. А она меня воспитывала — всё детство до школы! Правда, хотел перевести к себе, но московский климат ей не пришёлся, она слегла, и эту затею пришлось оставить.
— Это вы про свою бабушку? — впервые более внимательно всматриваясь в Степана, определяя его возраст и отчего;то переходя на «вы», поинтересовался проводник.
— Да. Я очень жалею об этом сейчас. Меня гложет то, что я не сделал всё возможное, чтобы отработать ей её любовь и заботу обо мне!
— Что за чушь! — И проводник поморщился. — Знаете, как любит говаривать мой сменщик? «Свой долг перед родителями я отработаю на своих детях!» И я думаю, что он прав. Я, конечно, ещё молодой, и семья у меня ещё в проекте, но когда она будет, я буду точно знать, что это моё продолжение того, что закладывали в меня мои родители…
— Вы давайте кушайте, или что;то не так?
— Да нет… Как тебя зовут;то, спаситель ты мой!
— Странно, что мы ещё не познакомились… Меня зовут Кирилл, а вас?
— Меня зовут Степан, и можно просто на «ты».
— Знаешь что, Степан, сейчас на промежуточной у меня выйдут, и до Казани — а это без малого до завтрашнего утра — у меня будет свободное место. Так что с ночлегом я тебя определю. Единственное, там пассажир шумный попался, но, думаю, ты с ним общий язык найдёшь…
Пассажир — очень крупный, бритый налысо мужчина лет пятидесяти — действительно оказался шумным. В прямом смысле этого слова. В руках у него была старенькая деревенская гармошка, с которой он ловко управлялся, выводя всевозможные мыслимые и немыслимые музыкальные трели.
Увидев Степана, он очень обрадовался и сразу предложил выпить за встречу. Степан, сославшись на то, что вообще не пьёт, начал устраиваться на ночлег, а заглянувший проводник предупредил гармониста, что до утра придётся с его музыкой повременить. Мужичок на это не без сожаления согласился и, положив инструмент на верхнюю полку, начал со Степаном монолог ещё не пьяного, но уже изрядно подвыпившего человека:
— А ты что, парень, вообще не пьёшь? Молодец, а я вот без этой заразы ну никак! Я через неё горькую столько натерпелся! Одна бамбуковая клеточка метр на метр чего стоила… Мама моя мамочка! Зачем меня таким родила рослым? Знаешь, что самое тяжёлое в ней? Сутками не разгибаться в этой мышеловке. Спасибо, что хоть в туалет выводили. Я — майор Советской Армии — и пленник у этих обезьян, японский городовой! Нет, но это полный улёт! Я даже сообразить не успел, как оглушили. Охрана либо сдала, либо её тоже сонную накрыли.
А как хорошо всё начиналось… Нет, не с самого начала. С самого начала ничего хорошего не светило.
Я уже настроился лететь в Ирак, как меня переориентировали: мол, в Эфиопии ты нужнее. А что делать? Откажешься — прощай загранка! Хотя я вам так скажу, что оптимизма это мне не прибавило. Дикая страна! Благо что Пушкин… а так…
Степан, неожиданно заинтересовавшись рассказом, сел на уже разложенное одеяло и не без интереса стал разглядывать рассказчика. Судя по всему, это был действительно человек военный. Да и рассказывал он, видно, не для бравады, не напоказ, а от широты пьяной души своей. Видно, меха старенькой и, очевидно, доставшейся ему по случаю гармоники растревожили его потаённое, и он завтра, может быть, и пожалеет о сказанном, но теперь рассказывал так, что Степан моментально перенёсся в рассказ и заворожённо слушал.
— Что ж, надо было как;то выкручиваться! — продолжал между тем сосед. — Положил я в диппочту ящик спирта (это, считай, два ящика водки… Нет, два с половиной, если умеючи) и вперёд.
Встречают меня наши ребята. Я угрюмый. Прилетел как в вынужденную ссылку. Аэропорт так себе, одно слово — банановая республика!
Сел в машину, меня везут, а я даже головы не поднимаю — так мне тошно!
Въехали в город, и тут такое началось! Я впервые увидел нильчанок! Красавицы! А фигурки?! Точёные, как на станке сработанные! Бедрастые! Ногастые! И всё только для виду прикрыто. А сиськи… Вот это сиськи, я вам скажу! Таких сисек я ещё не видел! Это тебе не вьетнамки и не кубинки, хотя кубинки тоже бабы видные! Но эти!!!
— И много таких у вас? — спросил я у ребят.
— Да весь город, — отвечают спокойно (!). — После семи вечера такие выходят! И всего от трёх баксов!
Но три бакса — это оказалось из первых рук. Таксисты привозили уже за пятнадцать, а если через сутенёра, так и все тридцать долларов. Тут главное — не прощелкать и уметь поторговаться, а то и полтинником не отделаешься!
Короче, как сумеешь сориентироваться, так и получишь!
А какие бесстыжие! И тринадцатилетние, и шестнадцатилетние! А как они под тобой ходят! А какие попки! На такую попу только ляжешь, так на автопилот сразу и переходишь…
Да, а в этом бамбуковом кубе сидеть явно было не по мне. Третья неделя пошла, а я ещё в нём задержался. А хохол, гад, как чмошник, сдал всех ещё на прошлой неделе! Подумать только! Ведь вместе баб снимали!
А как я его на Кубе прикрыл? Прибежал ко мне красный, глаза бешеные!
— Семён Семёнович! Я негра убил!
— Как убил? Когда?
— Да в ресторане! Он с моей бабой увязался танцевать! Взял я его за шею, да и задушил.
Знал бы тогда — не вывозил бы его диппочтой! Каким дерьмом оказался! И суток не просидел, как увидел «Пятиминутку», так сразу и язык развязал!
Знаешь, после укуса этой гадины действительно не более пяти минут корчатся перед смертью? Я, конечно, наверно, выдержал бы и больше! Четверть часа как минимум! Здоровье у меня и сейчас лошадиное! А тогда ни живота, ни жира — одни мышцы. Бывало, придёшь на пляж, разденешься — и все бабы твои! Хотя кто его знает…
Я там в лагере одну тёлочку приметил. Какая мулаточка была! Такую бы трахнуть и умереть!
Есть на этот счёт у меня особое мнение. Не зря казаки наше посольство при царе здесь охраняли. Жили годами, оседло! И улицы в их честь до сих пор сохранились — Казачья, Донская! Всё;таки хорошо, что в те времена презервативами ещё не так пользовались! Каких без них девок наши прадеды на годы заделали!
Удивительно, но и там есть православные храмы. Я сам видел священника;эфиопа! Говорит по;русски. Нам, правда, нельзя было, но я заходил пару раз внутрь.
Храм как храм, только прихожанки сиськами трясут! Я у священника спрашиваю, почему голых впускаешь, а он посмотрел на меня так, колюче;колюче, и пошёл в сторону, кадилом махая…
М;м… Как же мне хреново тогда было в этом обезьяннике сидеть! Как сейчас помню: до темноты ещё часа два остаётся, когда меня в туалет выведут. А уже хочется нестерпимо! Главное, чтобы не забыли. Один раз забыли, так пришлось тут же…
Когда уж совсем хреново было, всё мечтал, как вернусь домой. Пойду в баню. Возьмём с мужиками ящик пива родного, тёлок наших белокожих — и в парную!
Парился я там. Извращение. В эвкалиптовой роще, в эвкалиптовом срубе, эвкалиптовыми вениками. Нет, это не то, извращение одно. Вот берёзовым веничком — да по бокам! И жигулёвского. И в топку чуть;чуть поддать!
Люблю я, парень, в бане и париться, и девок молодых парить! Бывало, и пива бутылок пять выпьешь, и себя, и деваху напаришь — и хоть бы что!
Рассказчик неожиданно умолк, взял пачку сигарет и встал. Степан уже испугался, что не дослушает историю, но Семён Семёнович, дружелюбно посмотрев на него, пригласил:
— Пойдём, покурим!
И продолжил уже в тамбуре, окутывая Степана едким, разъедающим глаза дымом, который Степан не переносил, но ради продолжения истории был готов снести и это.
Так вот, запах от меня такой уже шёл, как от прокажённого… Тьфу… тьфу… тьфу… Тянется к тебе, бывало, такой: «Дай, мол…» Ты его… А он по пальцу своему ударит — фаланга и отвалится! Бросишь ему доллар, лишь бы не плюнул. Проказа! Это, брат, не сифилис…
В Алжире тоже, помню, попал я в переделку, проскочил пост! Так хорошо, что я — метр восемьдесят пять, машины у них низкие. Еду, а голову набок. Пуля на вылет через заднее в лобовое ушла — как раз там, где мой затылок должен был бы быть, будь я на двадцать сантиметров помельче…
— Семён Семёнович, а как же вы из клетки;то?..
— Так вот, дождался я конвоира. Дохлый такой! Калаш перевешивает! Жара на них, что ли, так действует…
Короче, дотерпел я. Глянь — опять эта красотка! И вроде улыбнулась мне… Точно, улыбнулась…
А эта гадина, конвоир, японский городовой, меня как начал подгонять и в спину ещё стволом тыкать, а деваха та смотрит… Короче, я не выдержал: бросок через плечо и контрольный удар. Это я умею!
Что дальше? Начал бабу ловить, чтобы не сдала! А визгу;то сколько! Как будто режут! Но стрелять по тёлкам, да ещё и таким красивым — увольте! У них где;то здесь газик наш был. Я его отыскал, сел, смотрю! Бежит на меня эта моя дура.
— Ну, садись, — говорю, — и поехали! Да пригнись! Fall! Fall! Beauty! Куда ты лезешь! Стреляют же!!! Что? Куда? Куда ты показываешь? Подожди;ка, родная! В той хижине, говоришь? Чилдрен? Чей? Твой? Нет? Ну хорошо! Была не была!
И я рванул на автоматы! Секунд двадцать у нас было! Ребёнка эти суки на верёвку, как собаку, посадили! Звери!!! Как потом выяснилось — девочка!
А мулатка моя — молодцом! Показала мне дорогу вдоль реки, по низине. След сбила! И мы отвязались! А в газике;то не меньше пятнадцати дырок! Везунчики мы, стало быть! Скатили машину в Нил и вниз по реке.
Я помню, в детстве так огурцы воровал! Почему;то только за огурцами и лазили! Ночь. Страшно. Ты полный подол их пупыристых насобираешь — и «огородами»!
Малышке её было года четыре, не больше… Шли мы больше суток. Я окончательно ноги в кровь сбил и всё это время молитву своей бабульки читал. Не поверишь, как;то прояснилось у меня в голове, и я её вспомнил…
Как же это?
«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, да приидёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный дай нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».
Через полчаса ровный храп Семёна Семёновича никак не мог расположить Степана ко сну.
Была ли эта история вымыслом пьяного или удивительной действительностью — сказать было трудно.
Русская душа вообще — потёмки. Найти в ней свет не очень;то и просто, а если и увидел, то идти надобно наугад.
— Ау! — кричишь ты ей, — а она тебя и не слышит и даже не пытается прислушаться.
Русская душа — вся в себе, эдакий пуп самосозерцания и самобичевания. Зачем? Почему? Она и сама об этом толком не знает. Да и надобно ли ей это?
Живёт оная натура. Смотрит на мир, дышит этим миром, а на что смотрит и чем дышит — не понимает. Беда и счастье её в этом… И мечется эта душа, разрываемая сомнениями и желаниями, думающая о понятиях широких, обобщённых, срывающаяся по пустякам, уходящая время от времени в дебри русского запоя (чтобы залить водкой то, что не смогла пережить) и дающая себе время отойти от несусветной боли и невыносимости всего этого, чтобы в который раз выжить лишь для того, чтобы и дальше всё пустить на круги своя!
Сколько таких мужиков по Руси? Сколько душ загубленных и развращённых водкой и серостью будней? А сколько тех, кто всё же сумел подняться над всей этой действительностью, но остался таким же неисправимым и загадочным для всего иного человечества — сутью обыкновенного русского мужика с непременной, живущей у него в крови гусарщиной и пугачёвщиной!!!
— Господи! Помоги нам, сирым! И неужели у нас одних такие испытания? И неужели только мы должны после тяжёлого запоя или развратного загула вспоминать вдруг о душе своей и, вцепившись пальцами в помятое лицо, думать: «Что же это я такое творил вчера? Зачем? И с какой стати?!»
Степан уже почти засыпал, когда для себя решил окончательно, что он во что бы то ни стало вытащит из лечебницы мать своего ребёнка.
От этого решения ему стало спокойно и радостно. Мысли, крутившиеся вокруг похорон, дневника и полуночного рассказа, постепенно успокоились, и он заснул, шепча отчего;то рифму, которая вырвалась из глубины его существа: «Имя Богово на губах у убогого!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
ТРУДОУСТРОЙСТВО В ДУРДОМ
Зарегистрировано РАО произведение Карелина Алексея Анатольевича. Рукопись романа под названием «Массажист» на 217;стр. (А4, шрифт;14) за №;10275 от 28;июня 2006;года. Время создания: с 08.02.05 по 26.07.06.
Не успел Степан перевести дух после приезда, как он уже набирал дочке на сотовый.
— Настёна, это я!
— Папка! Ты где был? Почему не звонил? Знаешь, как я переживала!
— Прости, доча! Я просто улетал на три дня… Но об этом потом, — Степан немного задумался, как лучше сказать. — Знаешь что? Я решил сам освободить нашу маму из этого дурдома.
— А как?
— Я думаю, для начала устроиться туда работать.
— А кем?
— Ты же знаешь, что я массажист. Хороший массажист. Такие массажисты нужны везде, а в дурдоме — тем более.
— Ты только, папка, смотри, чтобы тебя там какой;нибудь псих не прибил! А как ты маму будешь спасать?
— Ещё не знаю…
— Я тебе говорила, чтобы ты её поцеловал, а вдруг бы сработало?
— Ладно, доченька, дай трубку бабушке.
— Её нет, я одна…
— Хорошо, я ещё ей позвоню…
— Папка, а как же я?
Вопрос повис в воздухе, но думать об этом времени не было. Главное ему сейчас — устроиться на работу и, по возможности, перенести время клиентов.
В клинику Степан звонить не стал.
В этом конкретном случае важен был разговор с глазу на глаз, и он, наскоро перекусив, отправился на встречу с Игорем Северьяновичем.
Дорога до клиники заняла у него более полутора часов.
В последнее время Степана постоянно одолевали одни и те же мысли о том, что в действительности он так и не смог что;то в своей жизни сделать нужное и целостное, что всё, к чему он притрагивался, рано или поздно превращалось в пыль времени.
Единственное, в чём он преуспел, — так это в том, как он смог организовать свою работу.
Но и тут был некий подвох судьбы.
Выступая в роли массажиста, он сам себя загонял в невыгодные условия мастера, если хотите — кораблестроителя, который выстраивал очередной белый лайнер лишь для того, чтобы его трудами пользовались другие.
Степан же, потративший на очередное своё детище столько усилий — как физических, так и нравственных, — оставался полностью опустошён. Да, разумеется, в его кошельке за труды его тяжкие лежала толстая пачка банкнот, но здоровье, как известно, можно продать, но нельзя купить.
Кораблёв чувствовал себя загнанным в угол тем, что он физически ощущал боль своего ребёнка — единственного дорогого ему в этом жестоком мире человека, — девочку, которая, конечно же, любила его и, тем не менее, тянулась к маме.
И Степану было глубоко плевать, что, только подумав о том, что сможет вытащить свою жену из её потусторонних грёз, он сам шёл навстречу неминуемой разлуке со своей дочкой.
Степан чувствовал себя виновным в происходящем, он понимал, что миллионы и миллионы людей живут без любви, по этой накатанной годами привычке, и что он слишком прямолинеен для этой хитрой и витиеватой жизни с её закулисной игрой.
Он был открыт, и эта открытость завораживала и одновременно отталкивала от него людей.
Эта вот открытость и бескомпромиссность позволила ему в своё время покорить сердце матери его ребёнка, а потом свести её же с ума.
Входя в кабинет к Игорю Северьяновичу, он не имел ни плана своих действий, ни убедительных аргументов. Он знал одно: что жена его тяжело больна и что помочь ей сможет лишь он.
Игорь Северьянович не без интереса в очередной раз смотрел на этого наглого и напористого человека, который, и это было очевидно, был намного сложнее, чем казался. Даже сам вид его — весь с ног до головы утянутый в кожу, с этой агрессивной шляпой, украшенной зубами аллигатора, — он как бы предупреждал: «Я опасен».
— Сегодня я никак не могу дать вам возможность встречи с вашей женой, — спокойно начал заведующий. Их глаза встретились, Степан окунулся в эту слащавую холодность, и оранжевый галстук вновь начал оплетать его шею. — Ваша жена совсем недавно прошла комплексный курс, и теперь навестить её вам можно будет не раньше, чем в конце следующей недели…
— Игорь Северьянович! — Степан оборвал заведующего резко, и голос его был решителен. — Не хотите ли вы взять в свой штат опытного массажиста?
— Вы имеете в виду себя? — От неожиданности Игорь Северьянович снял очки и сильно сжал большим и указательным пальцами переносицу. — Видите ли, я так понимаю, что медицинского образования у вас нет?
— Да, чего нет, того нет, но если вам когда;либо делали массаж, то вы можете испытать меня…
— Молодой человек! Это медицинское учреждение! Тут диплом надобен, а у вас ни высшего, ни даже среднего медицинского образования нет! Единственная вакантная должность, которая у меня имеется, — это нянечки.
— Хорошо, я согласен, — не веря тому, что говорит, в запале выдал Степан.
— Вы собираетесь работать в нашем учреждении уборщиком?
— Да.
— Позвольте у вас спросить, какова ваша теперешняя зарплата?
— Порядка трёх тысяч евро, — и Степан сглотнул. — Я понимаю, что вы хотите сказать! Мол, у вас я смогу получить не более пятисот рублей, и работать мне придётся через день с восьми утра до восьми вечера, так?
— Нет. Зарплата у вас будет тысяча рублей — это, если я не ошибаюсь, около тридцати евро, — и не через день, а ежедневно, но до пяти вечера.
— Я согласен. Кому я должен написать заявление?
***
Голова в тугой кожаной повязке пульсировала, и каждый шаг, каждое неловкое движение, даже кем;то сказанное негромкое слово — всё вызывало моментальную реакцию усиливающейся и тянущейся, как вязкая резина, всёпоглощающей боли. Уже были проглочены приготовленные на этот случай таблетки, но вся сущность Степана, несмотря на это, всё глубже и глубже погружалась в непередаваемый ужас ожидания самого страшного — очередного приступа, когда он будет попросту скован и распластан на полу в ожидании, когда же боль минует его.
Ощущение было такое, как будто он сейчас расплавится, растворится, и сделанный им с невероятным усилием очередной шаг поведёт его не к дому, а в саму преисподнюю.
Сквозь гул и ощущение нарастающей слабости в ногах он начал читать «Отче наш…», сумел преодолеть немыслимое стометровое расстояние от автобусной остановки через входную дверь и двенадцать гулких ступенек до кнопки лифта. Последнее, что он помнил, — это очень медленно раскрывающиеся двери пришедшей кабины.
…Степан очнулся относительно быстро. Он лежал на кафеле, и ворот его рубашки был расстегнут. Над ним склонилось бледное лицо девушки с неестественно ярко;зелёными глазами. Оно было встревожено.
— Вера?! — прохрипел Степан и попытался подняться.
Вера его придержала и лишь улыбнулась:
— Здравствуй, Степан!
— Вера, — приходя в себя и уже потихоньку начиная выбираться сквозь замутневшее сознание, полушёпотом произнёс Степан, — у тебя же были карие глаза?!
— А, это? Это линзы.
— И кто этот счастливчик, к кому ты сейчас? — Степан окреп настолько, что, опираясь на плечо спасительницы, приподнялся и неуверенно облокотился на перила.
— Сын. Иду забирать из детского сада.
— Значит, ты спешишь?
— К сожалению, я сейчас занята, но, если хочешь, я смогу заглянуть к тебе завтра вечером, часиков в восемь. Ты не будешь против?
— Разумеется, нет, Вера! Я тысячу лет тебя не видел! Как хорошо, что я грохнулся!
— А я, честно говоря, думала, что ты зазнался и просто не желаешь меня замечать после нашей ночи. Ведь мы столько раз сталкивались в подъезде.
— О чём ты? Наверно, я совсем замотался, если не замечал. Слишком много навалилось…
— Тогда давай ты мне завтра сделаешь массаж? Можно у меня опять. Хорошо? Завтра суббота, и я отдаю Тёму маме.
— Хорошо, как проснёшься, позвони мне, — и Степан натянул гримасу улыбки.
Ещё поднимаясь к себе на этаж, Степан услышал визг и отчаянный лай его узника. Нужно было выходить, но Степану было так плохо, что он решил полежать хотя бы минут пять, и, стащив казаки, он растянулся, как был, на полу.
Дворняга жалобно скулил, лизал его лицо, вертелся вокруг его головы; наконец, как будто чего;то понял, тоскливо лёг и положил морду на шею хозяина.
Степан прикрыл глаза. Он слышал, как вздыхает его пёс, который терпел уже больше десяти часов.
Степан сквозь пульсирующую боль заново прокрутил весь сегодняшний день с самого утра.
— Представляешь, Шерри, — жалея пса, начал его непутёвый хозяин, — я сегодня первый раз в жизни выносил горшки за психами.
Шерри фыркнула, приподняла было морду, но опять положила её и, лишь как бы отвечая Степану, периодически поскуливала.
— Как тебе объяснить, подружка ты моя лохматая, чего я сегодня за день только не натерпелся!
Собака продолжала скулить, и Степан, покачиваясь, встал, стиснув зубы, обулся и вышел на вечернюю прогулку.
Воздух, пропитанный предстоящими заморозками, был насыщен умирающими звуками убегающей осени.
Степан сел на отдалённую лавочку в глубине аллеи около пруда.
Пожухшие, ещё неделю назад жёлто;красные кленовые листья сиротливо шуршали под ногами.
В пруду плавали приютившиеся на время утки, крякая и выискивая в воде разбухшие крошки, и Степан подумал, что, когда они улетят, пруд осиротеет, как осиротел он после сегодняшнего дня.
Он чувствовал себя настолько опустошённым, что даже не мог себе представить, как после выходных сможет снова войти в это заведение боли и безрассудства!
Дворняжка носилась вокруг пруда и, повизгивая, лаяла, от чего голова Степана резонатором усиливала и без того пульсирующую боль.
Степан окрикнул пуделя, подозвал к себе и начал гладить.
В его сознании вспышками возникали образы минувшего дня.
Слово, которое бы наиболее точно охарактеризовало его сегодняшний день, было «шок».
Первое, что он увидел, подходя к стенам психиатрической клиники, — был наполовину высунувшийся из окна форточки второго этажа кавказец, который исступлённо кричал и звал на помощь.
Зрелище привлекло прохожих, и Степану пришлось продираться сквозь толпу зевак.
Как выяснилось после, это балагурил Мамагуляшвили, которого положили на освидетельствование вменяемости, но это были только цветочки.
То, что Степан увидел внутри этого заведения и что усиленно скрывалось от глаз посетителей, ввергло его в фатальное уныние. Поначалу он ещё боролся с этим состоянием, но затем впал в такую безотчётную тревогу, что это скорее походило не на его внутреннее состояние, а на коллективный психоз одного огромного термитника. Каждая особь этого отрезанного от внешнего мира анклава, имея мозг булавочного ушка, представляла между тем единое целое сложного и запутанного механизма, который жил, пожирая новые и новые клетки живого тела, и день ото дня таинственным образом выстраивал свои марсианские башни.
Нельзя сказать, что работа в клинике была отлажена: скорее, она текла самотёком. Но всё происходящее в целом, в своей зловещей обыденности, настолько ввергало в трепет душу непосвящённую, что головная боль к концу рабочего дня была минимумом того, что могло свалиться и пожрать новичка со всеми его самыми смелыми представлениями о творящемся здесь.
Уклад психиатрической лечебницы, как, впрочем, и любого другого закрытого учреждения, протекал своей, только ему ведомой жизнью.
Весь персонал клиники состоял в основной своей части из тех, кто не лечил, а занимался обслуживанием и охраной столь неординарного контингента.
Всего работающих специалистов с высшим медицинским образованием было от силы человек семь, половина из которых работала всего лишь на полставки.
Второй эшелон — из медицинских сестёр и братьев — был более многочисленен, но и он делился на тех, кто только работал внизу, занимаясь всевозможными процедурами — от физиолечения до иглоукалывания, — и тех, кто работал с пациентами клиники в более тесном контакте, постоянно наблюдая за ними, делая им уколы, следя за тем, как они проводят своё свободное время.
Хотя свободное время в клинике было вещью относительной. Да, его было много, но, с другой стороны, всё оно было поделено на столько разнообразных, с точки зрения постороннего человека, ненужных на первый взгляд вещей, что этого времени катастрофически не хватало!
Распорядок в «дурилке», как прозвали место своего заточения сами психи, был расписан по мелочам. Подъём объявлялся в семь тридцать утра. Нежелающих подняться практически не было. Если таковые всё;таки находились, то их заносили в чёрный список, и штрафной укол «успокоительного» им был гарантирован.
Вообще, к слову сказать, всего отделений в клинике было три: общее отделение, где лежала основная часть пациентов средней степени расстройства; далее шли тяжелобольные со всевозможными белыми горячками и крайними формами шизофрении; и отдельно находилось коммерческое отделение, где поправляли своё здоровье, как правило, наркоманы — клиенты богатых родственников — или освидетельствовали свою невменяемость уклонисты всех мастей и калибров.
Так вот, после подъёма шёл плановый медицинский обход, где Игорь Северьянович — в окружении как раз всех семи докторов с высшим образованием, плюс двух;трёх сестёр и пары крепких охранников — обходил от койки к койке всех пациентов, сверялся со своими данными, корректировал план лечения, кого;то рекомендовал на выписку, кому;то прописывал более углублённый курс лечения.
Всё это больше походило на посещение студентами зоологической кафедры, во главе со своим профессором, территории зоопарка, где, переходя от клетки к клетке, студенты обменивались мнениями по поводу изменений повадок того или иного зверя, его внешнего вида, того, что он ел и чем испражнялся, а также взаимоотношений оного с остальными зверями, находящимися по соседству.
После медицинского обхода шёл завтрак. Зрелище это было не для слабонервных.
И если ваше воображение рисует картину обезумевших психов, которые при слове «завтрак» летят, сметая всё на своём пути, то это было, мягко сказать, далеко не так.
После объявления завтрака люди просто вставали и шли со второго этажа (где и находились все три отделения) на первый этаж — со столовой и раздаточной.
Крутую, в три пролёта, лестницу суждено было осилить не каждому.
Четыре, а то и шесть кубиков нейролептика аминозина, которые могли подкосить и здоровенного быка, превращали физически здорового человека в урода.
В лучшем случае у бедолаги отказывала лишь одна нога, и он мог передвигаться без посторонней помощи. В худшем яд, попавший в организм, действовал настолько разрушительно, что отказывала вся левая или правая (в зависимости от того, в какую половину кололи) часть тела, и тогда те, кто покрепче и повыносливее, шли на выручку своим обколотым товарищам.
Когда же всё;таки практически все добирались до места, вставала новая проблема. После проводимых над пациентами процедур не все могли держать ложку.
Нарушение вестибулярного аппарата приводило к тому, что некоторые умудрялись есть не ложкой, а двумя руками, нагибаясь и выпивая жиденькую кашу на завтрак или бульон во время обеда просто через край.
Затем, после завтрака и до обеда, проходили ежедневные процедуры. Кто;то спускался вниз на курс физиотерапии, кто;то прятался от очередных плановых уколов, а кто;то, несмотря на запрет, заваливался на койку и спал.
Обед был копией завтрака, как, впрочем, и ужин был копией завтрака с обедом, с той только разницей, что хромали и падали на них разные люди.
После обеда наступал тихий час, который растягивался до четырёх часов. Во время тихого часа разрешалось не спать, но обязательно лежать.
Самое интересное наступало после тихого — или, как тут любили называть, мёртвого — часа. Заточённым включали телевизор, который находился почти под потолком в железной клетке.
Ощущение было такое, что весь мир оказался в психиатрической клинике и смотрит окном монитора сквозь прутья решётки.
После ужина начиналось свободное время. К этому часу основная часть медицинского персонала уходила с работы, и «психи» были предоставлены сами себе.
Что они там делали, Степан точно не знал, так как он заканчивал работу ещё перед ужином и освобождался к пяти вечера.
Первый день его работы стал для него настоящим крещением. В его обязанности входило не только протереть мокрой тряпкой на первом этаже, в холле и в процедурных кабинетах: Степан должен был ещё вымыть два туалета — мужской и женский.
Отчего его обязали мыть женский туалет, Степан понять не мог, но отказываться не стал в надежде, что там он сможет пересечься со своей бывшей женой.
С первой частью своей работы Степан справился удачно. Помог армейский опыт. А вот при выполнении второй возникли непредвиденные трудности.
Стоило Степану появиться на втором этаже, как к нему проявила повышенное внимание группа из молоденьких парней, заводилой которых был тот самый кавказец Мамагуляшвили, который ожидал сегодня успокоительного укола.
Терять ему уже было, собственно, нечего, и он выискивал повод, чтобы заработать очки своей вымышленной невменяемости, сорвавшись на ком;нибудь из персонала клиники. Выбор пал на Степана.
И лишь только тот зашёл в туалет, за ним последовала вся эта больничная шайка. Степану обступили со всех сторон.
Вперёд выступил Мамука и, сложив руки на груди, торжественно произнёс:
— Слушай, дорогой, что;то мне твоя задница понравилась!..
Мамука не успел договорить. Степан, глядя ему в глаза, неожиданно пнул чуть ниже коленной чашечки и, не обращая внимания на то, как кавказец, который был на голову выше и крупнее Степана, согнулся от боли, ударил ручкой от швабры в грудь сзади стоящего. Затем, повернув швабру и перехватив её двумя руками параллельно полу, обернулся вокруг своей оси, чуть присев. Сильно пнув ногой в кадык подкошенному Мамуке, стал ловко орудовать сломавшейся ручкой швабры по спинам и лицам психов.
Те в панике ретировались.
Степан же, ещё раз приложившись казаком по голове несчастного, заорал во всю глотку:
— Встать! Я сказал встать, сука!
Мамука сначала поднялся на четвереньки, затем, стоя на них и смотря на Степана исподлобья, неожиданно сделал стремительный выпад в сторону ног обидчика. Степан, вовремя отскочив, нанёс ещё один, завершающий удар по позвоночнику, поставив в выяснении отношений жирную и окончательную точку.
Окровавленного Мамагуляшвили из туалета вынесли на носилках, а Степана пригласили на разборку в кабинет к заведующему.
Игорь Северьянович, как ни странно, был абсолютно спокоен. Он с уважением посмотрел на этого, на вид хрупкого, но, как оказалось, умеющего постоять за себя, почти сорокалетнего мужчину.
— Да, Степан! То, что вы смогли сделать сегодня, заслуживает, по крайней мере, моего восхищения. Кстати, у вас;то с психикой всё в порядке? Так уделать пятерых из наших мог лишь…
— Настоящий псих? Игорь Северьянович, я же пограничник!
— Ну что, пограничник, с крещением тебя! — И, как бы по;иному взглянув на Степана, добавил: — Всё. На сегодня с тебя хватит. Иди домой. Завтра выходные, а в понедельник я вас жду, как положено, к восьми тридцати утра, и, пожалуйста, не опаздывать!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
ПРОСТО БАНЯ
1.
Чем дальше Степан работал в психиатрической лечебнице, тем более понимал, что в одиночку с поставленной перед собой задачей ему не справиться.
Он долго присматривался и к обслуживающему персоналу, и к пациентам клиники, пока его выбор не пал на одного неординарного, выделяющегося даже здесь человека. Все звали его просто Кеша.
Очень крепкий, мускулистый, лет пятидесяти пяти, он создавал впечатление человека, попавшего сюда по ошибке. Как будто шёл мимо, зашёл на минутку, да так и задержался до сих пор. Причём это ощущение у Степана создалось не случайно.
Всё поведение Иннокентия Корытина, его повадки, то, как он общался с окружающими его людьми, будь то директор клиники или какой;нибудь умственно отсталый, говорило о том, что тут он вовсе не потому, что его изолировали, а потому лишь, что он сам ото всех изолировался.
Несмотря на то что Корытин окружение своё не жаловал, к людям относился и с высокомерием, и настороженно. Степан ему явно понравился — и потому, что, как и он, Иннокентий, Степан был здесь иным, и потому, что этот парень смог в считанные дни завоевать авторитет среди персонала и среди пациентов клиники.
Кораблёв долго выискивал подходящий момент, но случай представился совершенно случайно. Узнав, что Степан неплохо рисует, его попросили к приезду комиссии оформить стенд, а в помощники препоручили Кешу.
В тихий час, когда все пациенты были разведены по палатам, а обслуга закрылась у себя в комнате отдыха, Кеша и Степан отправились в актовый зал, где можно было спокойно и не спеша за два часа нарисовать всё, что угодно.

2.
— Неправильно живёшь, Степан, — и Кеша очень ловко перепрыгнул через железную спинку койки. — Что? Если свободен, если можешь выходить за эти стены, значит, ты — всё и вся?! Нет. Ты лишь подневольный человечишка, ты букашка никчёмная, а всё почему? Потому как стержня в тебе нет.
Вот возьми меня! Ты думаешь, это они меня спрятали в этой психушке? Это я от них спрятался! — Кеша подлетел к стеклянной, заляпанной жирными пальцами балконной двери, схватился за ручку и дёрнул что есть сил. Под треск рвущейся бумаги зимнего утепления он буквально продрал себе выход на воздух.
Вырвавшись на обнесённую витиеватой кованой решёткой лоджию, он, как мартышка, вскарабкался на самый верх и, издавая характерные звуки с визгом и уханьем, с необычайной ловкостью пробежался из одного конца ограждения в другой. Затем спрыгнул, сильно оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, и, приземлившись на четвереньки, вскочил и снова подбежал к Степану.
— Они думают, что я придурок, — ну и пусть себе думают. А я, Иннокентий Корытин, выдающийся писатель, покруче, может, чем Акунин, буду! Не веришь? Нет?! Вот сейчас… сейчас… — И Кеша, торопливо подбежав к углу залы, где в неподъёмной кадке стояла разросшаяся монстера, легко, как будто она ничего не весила, отодвинул её в сторону, задрал край линолеума и достал из тайника завёрнутый в целлофан свёрток. Он торопливо и нервно скорее сорвал, нежели развернул его, и высыпал на одеяло несколько уже изрядно помятых рукописей. Затем, торопливо осмотрев их, он выбрал одну и протянул изумлённому Степану.
— Вот. Возьми, прочитай. Там немного, и про тебя будет… Ведь ты же массажист! Только этому, — и Кеша сморщил лицо так, что Степан понял: речь идёт об Игоре Северьяновиче, — только ему не показывай…
Степан взял рукопись и выхватил титульное название: «Просто баня».
— О чём это?
— Э… Да что там… Давай я сам тебе прочитаю, — и Кеша, оседлав спинку стула, торжественно произнёс: — «ПРОСТО БАНЯ». Затем выдержал паузу, испытующе посмотрел на Степана и начал размеренно, вдохновенно — так, как будто не в дурдоме он вовсе, а там, в его мире Пара, Веника и заветных ста граммов.
3.
— Баня в жизни русского человека — это больше, чем баня, это судьба! Космос, полнейшая прострация от иной, остальной жизни! Остров надежды и соломинка утопающего, пещера для вымирающего мамонта, куда можно уйти, укрыться, забыться и послать всё к чёртовой бабушке!
Нет, я сейчас не веду речь о той исконной русской баньке, что стоит почти у каждого на даче и куда ходят всей семьёй, и парятся постепенно, долго! Иногда даже (я знаю и о таком) до сих пор по;чёрному, когда густой и едкий дым осаждает всё и вся, и нужно быть чрезвычайно осторожным, чтобы не испачкаться!
Нет! Друзья мои! Нет! Я хочу вам рассказать об иной бане. О той обыкновенной городской бане, которую почему;то либо незаслуженно стесняются, либо стараются стыдливо умолчать, что ходят именно туда, а не в эту маленькую и душную сауну в служебной пристройке для внутреннего пользования. В эдакую лжебаньку с электрическими тэнами и с залётными потными девками, которых расплодилось сейчас, как саранчи. Куда обычно ходят не для того, чтобы отвести душу, а «банально повеселиться» — с вытекающими отсюда всевозможными вялотекущими инфекциями.
Я вам хочу рассказать о той бане, куда я хожу сам и куда годами, раз, а то и два раза в неделю, приходят такие же мужики, страждущие не только чистого тела, но и душевного равновесия.
Правда, времена меняются, и вот уже и телевизор повесили над головами отдыхающих, и иногда забегают непонятные субъекты с целью банальной помывки — ну там командировочные или басурмане, спустившиеся с гор лишь для того, чтобы привести в наш городок мандаринов да грецких орехов. Что ж, на это я, друзья мои, смотрю философски: на то она и городская баня, чтобы пришёл человек, заплатил сто восемьдесят рублей и помылся.
Но это далеко не главное — это та назойливая муха, с которой лучше смириться сразу и не обращать никакого внимания: себе же дороже будет…
Итак, как правило, в воскресный день, часов этак в одиннадцать, когда ты уже можешь продрать глаза после куролесья предвыходной пятницы и бессонной, часиков до трёх, интернетовской ночи, не спеша собираешь нехитрые свои пожитки: термос с душистым чаем, приготовленным по бабушкиному рецепту; спитой кофе для чистки кожи, который ты заваривал всю неделю, кажется, лишь для этого торжественного момента; яблоки, которые, слава богу, теперь можно покупать круглый год; разумеется, сандалии, банную шляпу, варежки, подпопник и главное — ковш!
О! Это нечто! Подлинное произведение искусства! Двухколенный, раскладной, с откидной ручкой, со стальным нержавеющим черпаком на полтора литра и держателем в рабочем состоянии на метр, обтянутым толстой коровьей кожей и испытанным в духовке у себя на кухне, — залог того, что баня состоится при любой погоде!
Остаётся последний штрих — веник, который ты ещё вчера с вечера замочил в ледяной воде, и теперь он пахнет так, как будто бы его только что срезали с плакучей берёзы в последних числах июля.
Кажется, всё готово, и можно собираться в путь.
Заветные всепогодные джинсы, вязаная шапочка, поеденный молью свитер, пуховик, видавшие виды кроссовки — вещи, в которые ты облачаешься, кажется, к делу не относятся, хотя они и хранятся исключительно для похода в баню, но это всего лишь прелюдия.
Итак, ты выходишь, садишься в городской автобус и под удивлённые и насмешливые взоры пассажиров, которые не без интереса смотрят на непоместившийся в рюкзак черпак банного ковша, весь таешь в предвкушении предстоящего, того заветного момента, о котором ты мечтал, начиная со вторника.
Но вот, не доезжая до остановки, ты громко, на весь салон, как бы объясняя окружающим, куда ты едешь и зачем такой ковш, торжественно просишь водителя: «У поворота на городскую баню, пожалуйста!» или: «У баньки тормозни!» Или молчишь, потому как водитель тебя знает, сам с тобой не раз парился и, остановив там, где нужно, смотрит на тебя глазами, полными тоски, и, не взяв денег, желает тебе: «Лёгкого пара…»
До бани ещё метров сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Ты с лёгкой завистью наблюдаешь за идущими навстречу — теми, кто уже напарился, — и твои ноги непроизвольно ускоряют шаг. Тридцать. Десять. Неужели?! Всё, ты у цели!
Тебя встречает всегда жизнерадостная тётка;кассир и, принимая деньги, сообщает, что народа сегодня не очень;то и много. Ты её слушаешь краем уха, тебе так не терпится туда, где запах распаренных веников и пара, что, не выдержав, ты кидаешь ей через плечо, чтобы она передала билет банщику, и спешишь по ступенькам наверх.
Народу действительно немного. Кто;то уже напарился до исступления и собирается уйти; кто;то, как и ты, только что пришёл; а кто;то, кажется, здесь имеет постоянную прописку, потому как в любое время, когда бы ты ни пришёл, они всегда тут — они «завсегдатаи», любители пара, пива и весёлой компании.
Поздоровавшись со знакомыми за руку (а знакомые — это почти все) и пожелав всем «Лёгкого пара!», ты наконец;то разоблачаешься, надеваешь щегольскую банную шляпу, сандалии и, взяв свой легендарный ковш, заходишь в помывочную.
Тут главное — отыскать свободный тазик и занять гранитную лавку получше.
Затем ты окатываешь облюбованное местечко несколько раз кипятком, далее опускаешь свой заранее приготовленный веник в тёплую воду (температуру которой непременно проверяешь локтем), после чего завариваешь принесённые с собой сухие листья хрена кипятком и впервые заходишь в парную. Это настоящая разведка боем.
Очень редко бывает такое, чтобы парная оказалась пустой. Обычно в ней человека четыре, и два из них непременно парятся.
«Лёгкого пара!» — радостно, как пароль, произносишь ты, взбираешься по крутому пологу во влажную и обжигающую температуру, занимаешь
свободное местечко — и дышишь!
Кто;то вот;вот до тебя поддал «пихтой» (пихтовой настойкой, которую, очевидно, купил в аптеке). Но это не то: чувствуется привкус химии, и ты выходишь, чтобы вернуться в парную со своим ковшом и тазиком, в котором уже успел распариться и завариться хрен.
Ты открываешь топку. «Господи, благослови! Помоги и дай нам хорошего пара!» — и, перекрестившись, вводишь ковш в самую её глубину, так, чтобы можно было ухватиться только за краешек ручки. Буффффф… Пшшшшш… Буффффф… Тссссс… Мгновение — и бодрящий хреновый лист заполняет уже собой всё пространство, вытесняя иное, искусственное, насыщая воздух своей природной благостностью.
«В парной запах хрена, яко запах ладана в храме», — любил говаривать мой духовник, и как же он был прав, потому как у неподготовленного человека, сидящего в парилке с православным крестом и впервые ощутившего на себе эту вот благодать, нет;нет да и слетит с губ грязное ругательство. Сквернослова тут же одёрнут и снисходительно добавят: «Это из тебя, браток, нечистый выходит!»…
Я же не унимаюсь и продолжаю поддавать ещё и ещё… Наверху слышны возгласы недовольства и оханья, нарекания меня злодеем, и, наконец, топот торопливых ног, хозяева которых, не выдержав испытания температурой, выскакивают из царства пара, чтобы с гиканьем и с разлетающимися брызгами нырнуть в леденящий душу бассейн.
Но вот топка закрыта, и можно вволю насладиться обжигающим очарованием русского пара. Тех, кто осмелился остаться, пар прибил к самому полу. Ты же, кажется, пытаешься достать до потолка — так тебе хорошо.
Но вот и ты замираешь, потому что пар, пропитанный непередаваемым запахом хрена, отдалённо напоминающего собой нечто среднее между душистой корочкой свежеиспечённого деревенского хлеба и ядреным забродившим квасом, потихоньку начинает осаждаться.
Наконец ты ухаешь и выскакиваешь из парной лишь для того, чтобы облиться непременно семью ушатами охлаждающей воды и вернуться назад, но уже с веником.
Пар уже осел настолько, что можно париться.
Приступаешь ты с ног, с самых ступней — то поглаживая, то похлёстывая, а то и просто водя мягкой и лижущей тебя листвой берёзового целителя. Затем, поднимаясь всё выше и выше, начинаешь уже всерьёз и со знанием дела обхлёстывать свои бока, спину, живот и, наконец, шею.
Спустя час, измождённый, как труженик после ратного труда, ты уже сидишь около открытого окна в комнате отдыха с красными от лопнувших сосудиков глазами и «дымишься». «Дымишься» всем разгорячённым пурпурным телом — от ступней до ушей, как правило, минут двадцать, а то и все тридцать, постепенно и незаметно остывая. Тебе так хорошо, что кажется: с этим вот исходящим из тебя паром уходят все твои проблемы и несчастья, и так тебе легко и хорошо дышится!
Спасительный чай утоляет безграничную жажду, и ты, распластанный, ловишь себя на том, как же это тонко подмечено, что «у русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье это для него неполно». О, Фёдор Михайлович!
Такие вот сокровенные мысли приходят к тебе после физической экзекуции над бренным телом, и ты воистину думаешь о том, что душа бессмертна; что парить ей и парить, преодолевая боль физического несовершенства, страдания и унижения!
И ещё, наблюдая за такими же распластанными по лавкам мужиками, думаешь о том, что русский действительно долго запрягает; что загнанный судьбой в эту обыкновенную городскую баньку, наш мужик лучше и чище, нежели про него думают. Потому как болит сердце у него за судьбу России. И даже сквозь пьяный угар — напарившийся и доведший себя почти до исступления — говорит он с товарищем не о своей мизерной зарплате и о давно опостылевшей жене, но о Родине, которую ему нестерпимо жалко! Говорит затем, чтобы хоть кому;то высказаться, напариться, увы, напиться, чтобы забыться и уйти домой пьяным и счастливым оттого, что не один он таков, что есть ещё остров надежды для души русской, соломинка утопающего; что после храма первая она на счету — обыкновенная городская баня: сто восемьдесят рублей — и всё удовольствие!
Корытин закончил на одном выдохе. В его повлажневших глазах отражалась такая невероятная грусть, такая подавленная печаль, как будто этим своим рассказом он вывернул наизнанку свою душу, и душа эта оказалась на поверку такой утончённой, такой изысканно возвышенной, что Степану стало неловко за то, что относился он к Иннокентию как к Кеше, и вот рассказ этот как бы перевернул его отношение к тому, кто ещё четверть часа назад скакал перед ним макакой.
И ещё Степан думал о том, что, одень этого сумасшедшего по;иному, убеди его жить соразмерно с законами тех, кто за этими стенами, и, может быть, тогда… (И тут Степан сам осёкся в своих мыслях.)
Нет, будь он таким, то, наверное, и не писал бы так проникновенно.
Воистину, всё в нашей жизни либо наказание, либо предупреждение, либо награда. Наградой же этому человеку было его безумие, которое и подарило ему такой слог.
4.
— Иннокентий, — Степан внимательно посмотрел в блуждающие глаза своего нового знакомого, и в этот самый миг он, кажется, усомнился, а может быть, не стоит… Но положение было безвыходное. Кирей до сих пор не появился, а провернуть задуманное в одиночку было практически невозможно. — Иннокентий, вы, наверно, уже знаете, что тут у меня лежит жена, бывшая жена, мать моего ребёнка?
— Правильно говоришь, Степан, жёны бывают бывшими, дети — никогда!
— У меня такое ощущение, что тут её просто закалывают. Я хочу её забрать домой, хотя бы на месяц, чтобы она пришла в себя от всего этого дерьма, которое уже успели влить ей. Но официально у меня это не получится…
— Степан! Ты хочешь её выкрасть?
— Да.
— И тебе понадобится моя помощь?
— Да.
— Хорошо, я помогу. Только скажи, что я должен делать?
— Я и сам пока не знаю «что?», но уже скоро буду знать. Моя интуиция ещё никогда меня не подводила!
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
ГАРПУНКУЛС (ЧЁРНАЯ ВДОВА)
1.
Интуиция Степана не подвела: на следующий день его вызвал к себе заведующий.
— Степан, мне нужна будет ваша профессиональная помощь! Только это должно остаться между нами, — и Игорь Северьянович посмотрел как;то по;особенному. — Прошу вас, сядьте!
Степан сел и внимательно стал наблюдать за тем, как этот крупный мужчина вертит карандашом так, как будто он не главврач психиатрической клиники, а заправский жонглер.
— Степан! У меня есть одна денежная и очень больная пациентка с посттравматическим психозом крайней формы. Странно, но это очень похоже на белую горячку или на раннюю стадию шизофрении! Видите ли, она везде видит одно странное существо, которое отчего;то называет Гарпункулсом.
Мы вынуждены постоянно обкалывать и давать ей всё более сильные транквилизаторы, но это мало помогает делу.
Дело в том, что она, как я уже упомянул, очень богата. У неё есть сын — уже взрослый молодой человек, который абсолютно не интересуется наследством своей матери.
Я пробовал несколько раз ввести её в транс, чтобы под гипнозом она выдала свои банковские реквизиты и пароли. Ведь, милый мой, пропадают такие деньги, и кому, как не нам, попытаться вырвать их из этой бездны сумасшествия? Определённая сумма пошла бы на ежедневные расходы нашего заведения, какая;то — на улучшение её состояния. Небольшая часть осела бы за труды наши тяжкие, как аванс, у нас… — И Игорь Северьянович очень внимательно стал изучать реакцию Степана на сказанное.
Степан, почувствовав это, попытался расслабиться и с отрешённым видом лишь поинтересовался:
— Что же требуется от меня? Чем я, как вы сказали при моём трудоустройстве, человек без высшего и даже среднего образования, могу помочь вам?
— А вы не так просты, как кажетесь! — И Игорь Северьянович, видимо удовлетворённый сказанным Степаном, облокотился на спинку кресла. — Вы, я навёл справки, действительно блистательный массажист. Я желаю, чтобы вы ввели эту женщину в транс не наркотиками, которые перечёркивают воздействие моего гипноза, а массажем.
— И что я с этого буду иметь?
— Во;первых, гарантированно пять процентов от всего того, что я сумею вытащить, плюс я разрешу встречаться с вашей женой и даже делать ей массажи. И, разумеется, я дам вам должность массажиста.
— Нет, этого мало. Вернее, это совсем не то, чего я хотел бы. Я хочу единственного, и вы это прекрасно понимаете: то, ради чего я здесь, — вытащить свою жену отсюда.
— Хорошо. Если вы поможете мне, то я смогу приобрести одно редчайшее и очень дорогое лекарство, которое, безусловно, сможет помочь.
— Теперь как вы всё это представляете?
— Думаю, мы начнём сеансы вечером в нашей процедурной. Подойдёт для этого наша процедурная кушетка?
— Исключено, Игорь Северьянович. Если вы хотите результата, то мы должны начать работать у меня в массажном кабинете на Старом Арбате. Там есть всё необходимое для этого, и потом исключается всякая возможность помешать нам.
— Да, вы правы. Я думаю, что смогу доставить её к вам, скажем, завтра вечером?
— Давайте послезавтра. Как раз я сумею подготовиться и перенесу ряд сеансов. Нам хватит пяти дней?
— Вполне! — И в глазах у Игоря Северьяновича Степан увидел опять этот животный взгляд хищника, цепко держащего в когтях свою жертву.
Следующий день у Степана ушёл на то, чтобы как можно лучше подготовиться к сеансам. Он обзвонил своих клубных клиентов и в который раз перенёс их, расчищая временной промежуток для работы с Чёрной Вдовой.
Он знал про эту женщину немного — то, что она всё время находилась в каком;то отрешённом состоянии, но не покоя, а как будто выжидала чего;то. Её всегда сопровождали два санитара.
Сначала Степан не мог понять, отчего такую хрупкую и на редкость спокойную пациентку оберегают два таких лба, но вскоре Степан убедился в физической силе этой тихони.
Как;то оба отделения — мужское и женское — спустились со второго этажа на первый, где находилась столовая. Ничего не предвещало разыгравшейся драмы.
В тот день суп был приготовлен из фигурных макарон в виде букв алфавита.
Чёрная Вдова уже было занесла ложку в рот, как в последний миг она разглядела то, что зачерпнула, — а зачерпнула она несколько макарон, из которых можно было сложить словесную абракадабру «гарп».
Сначала она отшвырнула ложку — и та пролетела в сантиметре от уха Степана, — затем она опрокинула тарелку и, вскочив, стала это проделывать со всеми остальными тарелками.
Кто;то завыл, кто;то завизжал, кто;то стал слизывать расплескавшийся суп со стола и даже с пола. Два верзилы еле схватили её, но она, ударив одного из них тарелкой, другого пнув в пах, всё продолжала метаться от тарелки к тарелке, исступлённо крича: «Гарпункулс!» Наконец она спряталась под стол, откуда её и подняли — опять вялую и отрешённую…
2
Маргарита, или, как её все по жизни звали, Марго, слыла удачливой женщиной. Ещё бы: из обеспеченной семьи с пуританскими нравами она с молоком матери успела вобрать то, что иным не суждено постичь за всю их жизнь.
Удивительно, но её мать до замужества была певичкой в небольшом кабаре. И если бы не молодой красавец;военный, который безумно влюбился в эту длинноногую бестию, закончить бы ей жизнь на театральных подмостках. Но она страстно полюбила, бежала, не разорвав контракт с режиссёром, который её так и не отпустил, из южного, благоухающего фибрами любви приморского городка в суровый северный гарнизон — чуть ли не на берегу Ледовитого океана.
Попав в иную обстановку, она быстро наскучила мужу, но нашла утешение в религии. Бабушка Марго была католичкой, и, родившуюся на следующий год дочь, мать Марго стала воспитывать в строгой воздержанности, не забывая грамотно подсказывать в сложных ситуациях, как лучше поступить.
Нет, чем хороша была мама, так это тем, что она никогда и ничего не навязывала, а просто давала добрый совет, говоря в заключении: «Дочка, решать, конечно же, тебе, но я бы на твоём месте поступила так;то…»
Школа актёрского мастерства, как называла её сама Марго, продолжилась в Москве, куда отца с повышением перевели через десять лет службы в дальневосточном гарнизоне под Хабаровском.
Синеглазая Маргарита с очаровательным личиком, которое украшали белокурые волосы, ниспадающие на хрупкие плечи, и точёная фигурка уже успевшей созреть пятнадцатилетней девушки потрясала! В тонком школьном шерстяном платье, изящно обтягивающем её фигуру, и в белоснежном кружевном переднике, который папа привёз из рижской командировки, Марго была неотразима. В неё влюблялись все мальчики школы, и она могла поклясться в том, что и сам директор школы смотрел на неё далеко не как на школьную воспитанницу.
Ещё в младшей школе в Марго влюбился задиристый мальчишка, который очень походил на взъерошенного петушка. Андрюша Ившин дрался за Марго по любому поводу, а подчас и совсем без повода. Сначала он отстаивал право быть рядом с ней, а когда добился девичьей благосклонности, стал физически наказывать говорунов и дразнил, которых в классе было предостаточно. Марго это безумно нравилось. Любила ли она Андрея? Конечно же, нет. Но она трепетала перед его отчаянной смелостью и тем, как он добивался её. Настоящий мальчишка! Её не смущало то, что она была на хорошем счету: отличница, а он — двоечник и прогульщик. Напротив, этот дикарь притягивал Марго и своей одержимостью, и тем, что он выбрал именно её.
Наконец настал день первого сеанса.
Степан приехал в массажный кабинет заранее, намного раньше необходимого, и теперь, когда все приготовления были завершены, он, включив телевизор, бездумно переключал каналы.
Время близилось к восьми, и лишь в четверть девятого сработал сигнал домофона.
В комнату вошло четверо. Первыми появились в дверном проёме дурдомовские охранники. Степану было непривычно видеть их не в белых халатах, а в джинсах и спортивных куртках. Вдова была одета тоже в джинсы и вязаный бордовый свитер, который ей очень шёл. Последним закрыл за собою дверь Штиль.
— Пришлось одолжить вещи моей жены, надеюсь, с ними ничего не будет. Давайте, раздевайте её! — обратился он к охранникам.
Раздевать долго не пришлось. Вдова была одета на обнажённое тело. Она совсем не сопротивлялась и безропотно выполняла все команды.
Штиль с опаской и недоверием переспросил у охранников:
— Вы случайно ей сегодня ничего не кололи?
— Как сказали, последний раз неделю назад.
— Хорошо. Укладывайте её на стол. Как, Степан, укладывать?
— Давайте на спину. Головой к окну.
Как;то в классе девятом у Марии с Андреем зашёл разговор о будущем. И Марго без лишних сантиментов, свойственных её нежному возрасту, указала Андрею на его рабочее происхождение, на его унизительную бедноту и на то, что она никогда не выйдет за него, такого бедного и бесперспективного! И если бы она и вышла за кого;нибудь, так это за Кирилла Юлина, у которого папа — генерал КГБ с хорошими связями.

В тот же день Кирилл Юлин ушёл домой с разбитыми очками, с приличным фингалом под левым глазом, а Андрей исчез из школы.

Казалось, роман, который так романтично продолжался без малого шесть лет, закончился ничем. Но это было далеко не так. Вскоре Андрей снова появился в жизни Марго, и теперь уже всерьёз и надолго. За те полгода, что она его не видела, юноша успел как;то разом повзрослеть. О! Если бы Марго только могла знать, каких невероятных усилий и изобретательности ему стоило перевестись в вечернюю школу и устроиться в некую сомнительную фирму его старших друзей. Дело тёмное, но у Ившина появились и деньги, и новенькая «копейка», на которой он и подъехал к порогу школы, вызвав негодование учителей, зависть бывших одноклассников и восторг Марго. Она опять была в центре внимания.

Роман бывшего двоечника Андрея и без пяти минут золотой медалистки Марго закрутился с новой, невиданной силой.

Но и Кирилла, которому она несказанно нравилась, девушка тоже не собиралась отпускать с крючка своих далеко идущих планов.

Бедный парень, воспрянувший было после неожиданного исчезновения Ившина, теперь уже окончательно сник.

А ведь как хорошо оборачивалось для него исчезновение этого дегенерата с обезьяньими кулаками. Кирилл, искусно обработанный Марго, наивно полагал, что именно он уговорил Марго, и та была приглашена в дом для более близкого знакомства с родителями.

Марго на этом вечере блистала как никогда. Придя в скромном, но очень ей шедшем розовом платье, которое ей сшила мама, девушка сумела покорить присутствующих двумя своими неоспоримыми достоинствами: юностью и здравым умом. Девственная, только что сформировавшаяся фигурка была безупречна, а повлажневшие глаза светились такой наивностью и вместе с тем обожанием, когда речь заходила об их сынуле, что мама Кирилла так и хотела выкрикнуть одно лишь слово: «Верю!»

И это дорогого стоило, ведь мама Кирилла была бывшая студентка театрального. Правда, она так и не успела стать профессиональной актрисой, но и что из того? Антонина в своё время слыла лучшей на курсе, а её главная роль была — роль жены генерала, поэтому;то она вполне смогла оценить здравый смысл и уже такие зрелые амбиции столь юного воробышка.

— Вот какая невестка нам нужна! — сказала она после ухода девочки супругу. — С ней;то наш неприспособленныш уж точно не пропадёт. Понимаешь, Ваня, не по возрасту она умна и уже точно знает, что ей надо в этой жизни!

«Прямо как я в её возрасте! — продолжала думать бывшая несостоявшаяся актриса, вспоминая, как грамотно Марго попрощалась с ней, не забыв кокетливо состроить глазки её увальню. — Хотя, впрочем, и стерва же она порядочная будет! Ну что из того? Жена — стерва, муж — генерал!»

Иван Кириллович не возражал: он сам был не прочь стать свёкром такой невестки.
Как;то незаметно пролетел год. Марго с блеском сдала выпускные экзамены и поступила в университет на юридический факультет. Золотой медалистке, обладающей такой эффектной внешностью, это было несложно.

Ившин неожиданно быстро пошёл в гору. Сначала он стал главой своей маленькой фирмы, заменив безвременно ушедшего от пули киллера своего старшего товарища и руководителя кооперативного предприятия по производству аудио- и видеопродукции, а потом, нагло, как когда;то дрался за обладание своей Марго, Андрей стал прибирать к рукам и бизнес своих конкурентов. Это беспокойное время конца восьмидесятых, казалось, буквально было создано для него!

Огромный (метр восемьдесят девять), солидный (восемьдесят пять килограммов), со спокойными, казалось, стеклянными выцветшими зелёными глазами, он не по годам внушал уважение и авторитет.

Андрей приезжал теперь на Ленинские горы за Марго на крутом шестисотом «Мерседесе», которого звал «мой мерин», и ужинал со своей любимой только в небольших приличных ресторанчиках.

Марго это безумно нравилось, как нравилось ей и бриллиантовые безделушки, украшающие её шею, и натуральные шубки, и квартира в центре, которую Андрей сначала снимал, а потом и выкупил для неё. Но она никогда не воспринимала Андрея реально в плане секса. Она даже не могла представить себе, как это у неё будет с ним.

Но это произошло — скверно и грубо, когда после очередной вечеринки у неё дома Андрей буквально изнасиловал её. Сказать «изнасиловал» — это ничего не сказать. Эта безумная пытка продолжалась с двух ночи, когда разошлись гости, до семи утра. Андрей как будто обезумел. Как будто бы он решил оторваться за все годы боли и унижений, за всё то, что привнесла эта роковая женщина в его жизнь. В жизнь, сделавшую его таким; в жизнь, где он чувствовал себя полноценным хозяином и где все, даже его любимая женщина, должны были подчиняться этим суровым законам.

Как ни странно, хотя Марго и была буквально разорвана по частям и потом очень долго приходила в себя от всех тех сексуальных выходок, которыми, как выяснилось, уже неплохо к этому времени овладел Андрей, но в целом, страшно сознаться, ей это безумно понравилось.

И лишь только раны на её теле покрылись тонкой плёнкой новой кожи, это безумие повторилось, но спровоцировала его уже сама Марго.

Выкуп Андрей заплатил немалый. Марго был подарен новенький кабриолет марки «Ягуар», и через три месяца они решили сыграть свадьбу, которая благополучно состоялась в самом на тот момент дорогом и престижном ресторане.

Двести человек трое суток пили, ели, гуляли, чествовали новобрачных, в то самое время, когда эти самые новобрачные мечтали каждый о своём.

Андрей мечтал о том, что очень скоро его молодая жена и женщина всей его жизни, которую он сам выбрал и сам добивался всю свою сознательную жизнь, подарит ему мальчика; а Марго мечтала лишь о том, что рано или поздно — лучше, конечно, раньше, — когда на её счету осядет не одна тысяча зелёных, её дорогого-раздорого муженька приберёт какая;нибудь шальная пуля. Ведь у него же такой серьёзный и очень опасный для здоровья бизнес.

Одним из первых, кто связался с ней и поздравил Марго с законным браком, был Кирилл. Он позвонил ей на сотовый (свадебный подарок мужа; эти электронные игрушки только что появились и стоили целое состояние). Номер Кириллу дала мама Марго, которая, как и сама её дочь, разрывалась между выбором двух этих перспективных женихов.

Кирилл к тому времени, не без протекции отца, поступил в Академию Комитета государственной безопасности имени Дзержинского на юго;западе столицы.

Он был явно расстроен, но сказал значимую фразу, в его жизни оказавшуюся роковой: «Если что у тебя случится с Андреем, я всегда буду рад быть подле тебя!»
Это существо, по древнему преданию, существует во всех людях и питается исключительно лишь тем злом, которое их хозяева приносят своим ближним. Рано или поздно, в зависимости от того объёма скверны, который совершают хозяева Гарпункулса, это отвратительное создание вырастает настолько, что уже не может помещаться в теле своего господина, породившего его, и выбирается наружу. Но как только это происходит, Гарпункулс начинает преследовать своего прародителя и, в конце концов, пожирает его.
Ночь, когда книга была прочитана, стала для Марго самой кошмарной ночью в её жизни. Ей снилось, как будто она где;то в пустыне. Ослепительной белизны песок режет ей глаза, она распластана, чуть живая, на этом раскалённом песке, а подле неё, глаза в глаза, смотрит на неё пучеглазый Гарпункулс. Марго чувствует, что только родила и что вместо ребёнка она под своим сердцем все эти девять месяцев носила этого отвратительного мифического уродца. Ей очень плохо, она чувствует, что часы её сочтены и что она не в силах даже пошевелить пальцем, и что она вот;вот погибнет.
Уже потом, спустя годы, она никак не могла забыть о том, как проснулась на полу каюты и сквозь круглый глаз иллюминатора на неё бесстрастно смотрела бледно;жёлтая луна.
Марго попыталась встать, и это ей с трудом удалось. Плод в животе забился и заворочался. Будущая мать села на привинченный к полу металлический стул и посмотрела в пустоту. Сон её потряс.
Жизнь шла своим чередом. И уже через несколько месяцев, в самый разгар настоящей русской зимы с метелями и крещенскими морозами, у четы Ившиных родился очаровательный карапуз. Назвали его в честь деда Антоном.
Мать из Марго, казалось, получалась потрясающая. Роженица, как кошка, буквально вылизывала своё сокровище. Роды ей пошли на пользу. Она засветилась внутренним светом той непередаваемой очаровательности, которую источают молодые мамочки.
Но, наверно, больше всех рождению первенца радовался Андрей. Он, несмотря на занятость и свой юный возраст (принято, что молодые папы не очень;то воспринимают своё отцовство), готов был часами сидеть около Антошки! Удивительно, но новорождённый это чувствовал. У них с отцом с самого начала установились необычайно трогательные и нежные отношения. Стоило Андрею взять плачущего сынулю на руки и прижать к груди, как тот моментально успокаивался. Огромный исполин со своим античным торсом, в свете розового ночника державший на руках крохотное родное ему существо! В эти мгновения Марго ловила себя на мысли, что она как;то в душе более смягчилась к Андрею…
Дни пробегали, незаметно складываясь в месяцы и вырастая в годы. Трёхлетний Антон превратился в крепенького голубоглазого младенца с доброй и такой очаровательной улыбкой на открытом и притягивающем взоры окружающих лице.
Первая эйфория материнства давно уже прошла, уступив место обыденной рутине, которая буквально пожирала Марго, засасывая всё глубже и глубже в трясину быта и обустроенности.
Марго уже год тяготилась сыном. Не спасла положение даже молоденькая няня, которую специально выписали из глухого украинского хутора ради того, чтобы Марго могла выйти из декретного отпуска и возобновить учёбу в университете.
Все эти пелёнки и подгузники, бессонные ночи и упрёки мужа в том, что она не заботится должным образом о сыне, выводили Марго из себя. Она начала курить. И это был ещё один повод, чтобы тайно мстить мужу за то, что он, как казалось окружающим, больше любил их сына.
К этому времени бизнес мужа уже вырос до такой степени, что он смог открыть свой небольшой банк. Удивительно, но человек без высшего образования, двадцати пяти лет от роду, мог держать под собой сотни человек в подчинении и в нужный момент, о котором каким;то невероятным образом мог знать только он, Андрей нажимал на нужную кнопку — и машина его доморощенного капитализма, зачастую через головы и ломая судьбы людей, продвигалась с успехом вперёд.
Марго давно уже привыкла к роли жены мафиози. За её спиной шушукались в парикмахерской и в концертном зале, где она непременно сидела в первых рядах вместе с московской элитой. Её не смущало то, что, подчас попадая в щекотливую ситуацию на дороге, она просто набирала номер мобильного телефона и передавала трубку. Это давно уже вошло в её жизнь, в её мир.
Муж знал, что она начала курить, но лишь развёл на это руками. Ему до сих пор нравилось появляться с ней в людных местах и даже на деловых встречах, где он приятно отмечал ум и природные качества своей возлюбленной — дикой кошки, которая с годами лишь становилась всё норовистее и непредсказуемее. Но такая она ему ещё больше нравилась.
Правда, прошло уже два дня, как он изменил своей необузданной пантере с этой деревенской хохлушкой, но это было абсолютно другое.
Так получилось, что, заехав домой переодеться, он застал Оксану, купающую Антошку. Вся в пару и брызгах, с промокшим почти насквозь ситцевым халатиком, который выгодно облегал её тугие женственные бёдра и открывал вид на белые вздёрнутые груди, Оксана была такая желанная, что Андрей, влекомый похотью, вытащил её из ванны, и, пока ничего не подозревающий сын плескался, плавая в надувном круге, взял её тут же, нагнув и зажав такой сладкий и чувственный ротик.
Оксана искусала его пальцы в кровь, а потом, на удивление, когда Андрей уже хотел было остановиться, повернулась и, встав на колени, этим же ротиком ещё раз заставила его испытать непередаваемые ощущения близости с темпераментной женщиной. Работа в тот день так и осталась отложенной до вечера.
Первая эйфория материнства давно уже прошла, уступив место обыденной рутине, которая буквально пожирала Марго, засасывая всё глубже и глубже в трясину быта и обустроенности.
Марго уже год тяготилась сыном. Не спасла положение даже молоденькая няня, которую специально выписали из глухого украинского хутора ради того, чтобы Марго могла выйти из декретного отпуска и возобновить учёбу в университете.
Все эти пелёнки и подгузники, бессонные ночи и упрёки мужа в том, что она не заботится должным образом о сыне, выводили Марго из себя. Она начала курить. И это был ещё один повод, чтобы тайно мстить мужу за то, что он, как казалось окружающим, больше любил их сына.
К этому времени бизнес мужа уже вырос до такой степени, что он смог открыть свой небольшой банк. Удивительно, но человек без высшего образования, двадцати пяти лет от роду, мог держать под собой сотни человек в подчинении и в нужный момент, о котором каким;то невероятным образом мог знать только он, Андрей нажимал на нужную кнопку — и машина его доморощенного капитализма, зачастую через головы и ломая судьбы людей, продвигалась с успехом вперёд.
Марго давно уже привыкла к роли жены мафиози. За её спиной шушукались в парикмахерской и в концертном зале, где она непременно сидела в первых рядах вместе с московской элитой. Её не смущало то, что, подчас попадая в щекотливую ситуацию на дороге, она просто набирала номер мобильного телефона и передавала трубку. Это давно уже вошло в её жизнь, в её мир.
Муж знал, что она начала курить, но лишь развёл на это руками. Ему до сих пор нравилось появляться с ней в людных местах и даже на деловых встречах, где он приятно отмечал ум и природные качества своей возлюбленной — дикой кошки, которая с годами лишь становилась всё норовистее и непредсказуемее. Но такая она ему ещё больше нравилась.
Правда, прошло уже два дня, как он изменил своей необузданной пантере с этой деревенской хохлушкой, но это было абсолютно другое.
Так получилось, что, заехав домой переодеться, он застал Оксану, купающую Антошку. Вся в пару и брызгах, с промокшим почти насквозь ситцевым халатиком, который выгодно облегал её тугие женственные бёдра и открывал вид на белые вздёрнутые груди, Оксана была такая желанная, что Андрей, влекомый похотью, вытащил её из ванны, и, пока ничего не подозревающий сын плескался, плавая в надувном круге, взял её тут же, нагнув и зажав такой сладкий и чувственный ротик.
Оксана искусала его пальцы в кровь, а потом, на удивление, когда Андрей уже хотел было остановиться, повернулась и, встав на колени, этим же ротиком ещё раз заставила его испытать непередаваемые ощущения близости с темпераментной женщиной. Работа в тот день так и осталась отложенной до вечера.
На похороны мужа прилетел Кирилл Юлин, но сейчас ей было не до него. Недавний выпускник Дзержинской академии, перспективный военный в штатском, он уже не прельщал эту прожжённую жизнью, эффектную и состоятельную двадцатитрёхлетнюю вдову.

Марго быстро и без труда разобралась в делах банка. И, имея контрольный пакет, закрепилась там всерьёз и надолго.

Служащие и партнёры её покойного мужа смогли лично убедиться в том, что дела она вести умеет! Разумеется, у Марго были свои методы воздействия на несговорчивых кредиторов, но вряд ли они казались гуманнее и мягче тех, какими обычно любил оперировать бывший председатель.

Порой, когда наступал тупик и все известные способы были уже исчерпаны, Марго, захватив пачку презервативов, шла на деловой ужин в умопомрачительном шёлковом платье. Оно было надето, как и положено, на обнажённое тело дикой кошки, жаждущей первой крови.

9.

Третий сеанс был клоном предыдущих, с той только разницей, что во время сеанса Штиль распорядился включить специальную музыку, которая представляла собой несуразицу из случайно собранных нот и компьютерного моделирования звуков.

Степану удалось и в этот раз довести вдову до экстаза, но теперь, когда наступала высшая точка сексуальной эйфории, она начинала дрожать всем телом так, как будто находилась на морозе.

Гипноз Штиля опять не подействовал.
10.

Прошло ещё восемь лет. Марго было чуть за тридцать. Свой третий десяток она разменяла выгодно и с умом, сочетавшись законными узами с одним из ведущих австрийских толстосумов.

Глянцевые журналы того времени наперебой пестрели сенсационными сообщениями о том, что самой значимой победой в карьере удачливой выпускницы Московского университета и блистательной бизнес;леди, а также единственного держателя основного пакета акций «Пионербанка», тридцатилетней красавицы Марго явился сказочный брак с хозяином «Парадиз Файзенбанк» и, как следствие, слияние их активов.

Окружающим казалось, что Марго на вершине Олимпа.

И действительно, муж;иностранец большую часть времени будет находиться в Вене, австрийское гражданство у Марго в кармане. Она обеспечила не только себя, но и своих внуков от бедного существования…

Но Гарпункулс, мифический Гарпункулс, жил в ней и не давал покоя. Этот когда;то карликовый хищник постепенно превращался в настоящего монстра, а сама Марго из его хозяйки давно уже превратилась в жертву своих неукротимых страстей и амбиций.

В жизни Марго пронеслось ещё три года.

Октябрь в Вене выдался на редкость удачным. Приехав сюда со своим четырнадцатилетним сыном на школьные каникулы, Марго наконец;то могла отдаться долгожданному отдыху.

Прогуливаясь по венскому лесу, посещая многочисленные достопримечательности, она, тем не менее, больше смотрела не на прекраснейшие виды, а на своего так возмужавшего за год Антона. За те шесть лет, которые она провела в новом браке, Антон отдалился от неё окончательно.

Может быть, он не смог простить ей того, как она поступила с его нянечкой, которую Марго, так и не отпустив, все эти годы буквально держала на коротком поводке. Рассудок бедной крестьянки не выдержал, она окончательно тронулась и находилась сейчас на излечении в одной из ужаснейших городских психиатрических клиник, где гречневая каша и интенсивная терапия обеспечивают несчастному пожизненный уход в никуда. Может быть, Антон чувствовал, что истинная причина смерти отца кроется в его матери…

Высокий, такой же крупный и жилистый, как Андрей, с открытым лицом и одухотворённым светом в печальных глазах, этот мальчик казался человеком значительно старше своих лет.

Марго это чувствовала и с удовольствием подыгрывала окружающим, вводя их в заблуждение: ей так нравилось казаться не матерью, а подругой! И в какой;то момент она перешла грань дозволенного и слишком откровенно прижалась к такому родному телу — да так, что Антон её одёрнул, сказав, что если ещё раз она это сделает, то он вернётся в гостиницу. (Останавливаться в доме у отчима юноша отказался наотрез.) Марго, разумеется, вспылила (её нервы были на пределе).
Убийство произошло у неё на квартире, где и остановился Жорж. Причём с ним вместе оказалась некая девица лёгкого поведения, которую он (это было подстроено) вызвал к себе. Два трупа лежали так, как будто только что собирались к любовным утехам, но их застукали и накрыли, безжалостно исполосовав (это тоже было оговорено контрактом) острым предметом, предположительно кинжалом. А спустя сутки после этого двойного убийства в своей квартире был найден сутенёр этой девицы, который повесился на собственных подтяжках. В его вещах был найден роковой кинжал. И дело благополучно закрыли.

Безутешная вдова получила пятьдесят процентов акций «Парадисфайзенбанка», право контрольного голоса и загородный дом в Вене.

Но над Марго повисла одна конкретная проблема. К тому времени она уже достаточно узнала о слежке, которую за ней устроил её милый покойничек, но фотографии исчезли. Их не было ни в рабочем столе, ни в сейфе. Марго оставалось ждать, и она не ошиблась.

Но как! Как красиво и зловеще они всплыли! Думала ли она, что родная Федеральная служба безопасности может уделять её скромной персоне такое внимание?

Терпение у федералов есть — они выжидали ровно два года, но зачем? Марго уже почти забыла о том, что она висит на крючке и что рано или поздно её подсекут… А что ей оставалось делать? Ждать и надеяться на всемогущество Гарпункулса…

11.

Настала очередь пятого сеанса.

Этот сеанс оказался ключевым, так как впервые после безуспешных попыток вдова заговорила. Сначала бессвязно, но после — всё более и более отчётливо.

Уши Степана становились свидетелями таких откровений, что он, видавший виды и знавший многое о женщинах, с каждым словом вдовы понимал, что эта тайна за семью печатями пока ещё ему не доступна. Всё, что связано с этими, на первый взгляд хрупкими, а на поверку оказывающимися хищными созданиями, не может быть подвластно уму мужчины.


12.

Одним из солнечных ноябрьских дней, когда в Москве уже холода, а в Вене — бархатный сезон, когда так нестерпимо хочется жить, Марго сняла трубку своего сотового и услышала до боли знакомый голос. Это был Кирилл — тот самый отвергнутый мальчик из её детства и отрочества. Она поняла всё сразу и моментально, без лишних церемоний. Марго назначила Кириллу свидание в Венском лесу, около часовни «Семи плакальщиц», и, захватив одну нехитрую вещицу, которую она всегда держала при себе, выехала на встречу.

Не прошло и часа, как бывшие одноклассники сидели в уютном ресторанчике за кружкой забористого местного пива.

Кирилл посмотрел в глаза этой бестии, которая так хладнокровно и цинично разделалась со своим вторым мужем, и неожиданно детские воспоминания ушедшей далеко в прошлое юности подступили к горлу — и он уже не был тёртым подполковником внешней разведки, человеком, умудрённым опытом. Этот тридцатисемилетний мужчина, видавший виды и знающий, почём фунт лиха, снова ощутил себя тем закомплексованным мальчиком, который так нежно и по;детски наивно был влюблён в очаровательную девочку — девочку, из которой выросло чудовище.
И тем не менее, Кирилл её по;прежнему безумно желал. Все эти годы образ Марго не растворился, как это бывает обычно, в ежедневке надвигающихся одно за другим событий, — он креп. И в яркие мгновения мастурбаций, и в мучительные часы опустошённости, особенно когда он стал выездным и работающим под легендой, Кирилл грезил и жаждал только Марго. Так и не женившись, имея на руках неоспоримый компромат, Кирилл впервые ощутил себя сильным человеком, который может мечту своего детства воплотить в реальность. И пусть это будет стоить ему карьеры!

А с кем безответная любовь рано или поздно не делает такого? Кто может поручиться за себя, что умудрённый и убелённый, ты в один прекрасный момент начхнёшь на всё и не решишься сыграть в русскую рулетку? Пусть и шанс один к семи, пусть и заранее знаешь результат… А попытаться? А взять да и попробовать? Есть такое слово: «ХОЧУ», которое рано или поздно выстреливает в самый неподходящий момент, и подчас этот момент бывает… Как это у медиков? «Нанесённая рана оказалась несовместимой с жизнью». Вот;вот!

Кирилл попробовал.

Чего ему стоило замять это дело и, выждав два года, стать единственным обладателем этих фотографий!

Господи! Как он, умудрённый опытом, так искренне, по;мальчишечьи верил, что эта женщина — главный приз его такой серой жизни!

И всё это завязалось в такой тугой узел, что единственный способ развязать его стал для Кирилла идеей фикс!

Женить на себе Марго. Впервые в жизни у Кирилла представился такой шанс, и он не собирался его пропустить!..

…Он умер у себя в номере от сердечной недостаточности. Марго успела подсыпать ему в кружку.


И всё;таки она поступила гуманно. Эту ночь они провели вместе. Первую для Кирилла ночь с идолом его страсти.

Вот уж действительно: «Взять и умереть!»…

13.

Москва встретила Марго первым снегом и депрессией. Пришло время, и она, по совету подруги, легла в психиатрическую клинику для восстановления душевного равновесия и создания, на всякий случай, отступной позиции по поводу её невменяемости.

Её лечение возглавил молодой перспективный психоаналитик Игорь.

После первой же пятичасовой беседы с новой пациенткой он настолько был обескуражен и подавлен, что отменил все намеченные на этот день мероприятия и уехал домой. На следующий день он, с красными после бессонной ночи глазами и в несвежей рубашке (что ранее за ним не замечалось), буквально ворвался в палату класса люкс, где и лежала Марго.
— Где вы всё это вычитали? Этого вашего Гарпункулса нигде нет. Я вчера просматривал электронную версию «Гойи» и не нашёл того, о чём вы мне вчера так волнующе рассказывали! То есть само существование мистического существа в романе есть, но Гойя, как известно, был шизофреником, и Лион Фейхтвангер вводит безобидного Гарпункулса, чтобы показать, как болен художник, и никакими сверхъестественными силами писатель эту тварь не наделяет! Вот… — и Игорь положил на тумбочку в глянцевой жёлтой обложке обшарпанную книгу Фейхтвангера. — Почитайте, и вы сами всё поймёте, я там даже для вашего удобства закладки сделал.

Марго, увидев книгу, отодвинулась от неё подальше и только сказала, не сводя с обложки расширившихся глаз:

— Уберите! Я всё поняла и верю вам на слово! Значит, это плод моего больного воображения? Я что, все эти годы была больна шизофренией?

— Марго, успокойтесь, — Игорь подсел к ней на кровать, бросил роман в портфель и взял испуганную женщину за её ухоженную и такую холодную, как ледышка, руку. — Марго, у вас просто очередной срыв. Смерть вашего мужа вывела вас из себя…

— Какого мужа? — Марго саркастически ухмыльнулась. — Вы знаете, что это мой второй муж? Это мой третий труп? Я для них всех стала как тот, как вы сказали, несуществующий Гарпункулс! У вас есть сигареты? Можно я закурю тут?

— Нет, то есть сигарет нет — я некурящий, но я их сейчас постараюсь достать!..

Игорь вернулся через минуту. В руках он держал пачку «Kent» и зажигалку. Это были не её сигареты, но главное — можно было закурить.

— Но прежде чем закурить, выпейте это, — и доктор протянул ей цветную капсулу.

— Что это? — удивилась, уже заглатывая таблетку, Марго.

— Это хороший антидепрессант, — и Игорь с напряжением следил, когда заветное зелье будет проглочено.

Запив сильнейшее психотропное средство, именуемое ещё народом «приворотным», и не подозревая, какую мину уготовила ей судьба, Марго жадно затянулась.

Она выдохнула дым и повторила затяжку. Только после этого измождённая женщина подняла глаза и пристально посмотрела своим синим гипнотическим взглядом на юное дарование:

— Так вы что думаете, я сбрендила? Может быть, вы полагаете, что эти антидепрессанты помогут мне, доктор?


— Да нет, причём тут это, — Игорь, не выдержав взгляда, отвёл глаза. — Вы верите в Бога? Может, вам в храм сходить?


— В храм? — и Марго от души расхохоталась, показав удивительные и давно уже наполовину искусственные зубы. — Когда погиб мой первый муж, я впервые ходила в храм. В ваш храм, православный (мой отец — атеист, но мать и её род — католики). И что? Грязные старухи у входа. Внутри толкотня, священник, который, кажется, год не мылся, духота от этой гадости — ладана, которая не давала мне вздохнуть… Короче, я не смогла даже поставить за упокой свечку.
— Сколько вам лет? Двадцать семь? Тридцать?

— Мне тридцать два, а что?

— Хотите, я вам скажу? Мне кажется, что весь ваш опыт — это первокурсница, которую вы зажимали в парадной, да будущая жена ваших детей, за которой вы ухаживали по всем правилам этикета. И ещё часы и часы, которые вы провели в мастурбации. Ведь вы же такой темпераментный, а темпераменту нужен выход… — Марго устало улыбнулась. — И ваше счастье, что на вашем пути не попалась такая, как я…

— Уже попалась… — как;то по;особенному, с бархатистым тембром ответил Игорь. И от этих слов Марго ощутила невероятное влечение к этому мальчику.

— Что вы сказали? — Гарпункулс проснулся в ней, и она медленно, как в замедленном фильме, стала протягивать свою изящную и такую цепкую кисть, затем взяла Игоря за оранжевый галстук и жадно поцеловала.

Мужчина не сопротивлялся, но не потому, что был полностью в её магической власти, — он просто банально знал, что будет дальше…

Через пару часов воскресшая из небытия Марго уже выходила из ворот клиники. И первое, что она сделала, — это позвонила сыну. У того вовсю шла сессия, и нужно было хотя бы словом поддержать ребёнка. Она давно уже относилась к сыну как к двадцатилетнему перезрелому юноше, который покоряет женские сердца своим недюжинным, в отца, ростом и смазливой, скорее необходимой девушке, внешностью.

На самом деле Антон был давно уже оторван от неё и вёл самостоятельную жизнь, полностью и окончательно перебравшись на яхту и живя там круглогодично.

Это судно для младшего Ившина было то немногое, что связывало его с погибшим отцом. Господи, как же он нуждался в нём все эти годы! С матерью Антон всегда говорил спокойно, и по его голосу трудно было догадаться, что у него на уме.

На самом деле мать Антона давно уже тяготила. Получив прекрасное образование в Париже и проведя отрочество вдали от дома, он для Марго давно уже был отрезанный ломоть.

Вся её работа, многочисленные мужчины, увлечения, безумные игрища для сына Марго были настолько далеки и чужды, что, если бы не маленькая местная церквушка, в которую он заглянул по случаю и с тех пор продолжал ходить, неизвестно ещё, как бы это всё на нём отразилось.

Марго позвонила сыну как раз в тот момент, когда он уже собирался выключить сотовый перед входом в храм.


Небольшой, с белокаменными стенами и слегка обшарпанной штукатуркой, с почерневшими от времени медными куполами и чёрным окном звонницы, храм притягивал Антона самим своим видом. На паперти сидели непременно две;три старушки, которых Антон никогда не обижал. «Христа ради!» — говорил он и раздавал припасённую на этот случай мелочь. Бабульки крестились, низко кланялись и провожали его взглядами, полными обожания.

Размашисто перекрестившись, Антон заходил внутрь, и ощущение благости, и то, как будто он переносился в другое измерение, не покидало его. Юноша любил стоять под самым куполом, возле иконы Божией Матери; смотря в её бесстрастные и полные скорби глаза, он ощущал всем своим существом значимость и необходимость быть здесь.
Сын молился за грехи своей матери, которая дала ему жизнь и которую он, не понимая умом, любил всем своим сердцем. Ощущение того, что ей сейчас очень плохо, и того, что он не в силах ничем ей помочь, угнетали его всегда и везде, но только не здесь, в Божьем храме. Это помогало ему жить. Это спасало его и ограждало от дурных мыслей.

…Позвонив сыну и совершив сделку со своей совестью — мол, с мальчиком всё в порядке, — Марго неожиданно для самой себя почувствовала непреодолимую тягу к этому странному педанту в пёстром, как у петуха, галстуке!

Она набрала номер его сотового.

Как ни странно, Игорь уже её ждал.

Постепенно, незаметно для самой Марго, их встречи переросли рамки дозволенного, и вот она уже повсюду — сначала в рестораны и на презентации, а затем уже и на деловые встречи — стала возить с собой Игоря как личного психоаналитика.

Это шокировало, вызывало удивление и даже непонимание, но эксцентричной Марго это было позволено: к её дурацким выходкам давно уже все привыкли, предполагая, что на её бизнес роман с этим выскочкой не имел никакого влияния.


Но это было далеко не так! Ровно через пять встреч со дня их первого свидания у Марго с Игорем состоялся серьёзнейший разговор, в котором прожжённая красотка предложила тридцатидвухлетнему Штилю выгодную сделку.

Он ни с кем больше не встречался, она же в обмен на его содержание ежемесячно будет платить приличные гонорары.

Игорь отказался и спокойно ей объявил: «Хочешь меня безраздельно — тогда выходи замуж, и без всякого брачного контракта!»

Марго была в бешенстве. Она уехала, истерично хлопнув дверью. Что с ней произошло такое? Отчего она позволила себе сорваться, да ещё так, не уважая себя? И что вообще такое это возомнившее о себе ничтожество?

14.

Седьмой сеанс не предвещал ничего, что указывало бы на то, что именно сегодня Чёрная Вдова раскроет свою тайну.

Всё шло своим чередом, но вдруг Степана осенило.

Он отвёл Штиля в сторону и взволнованно предложил следующее: «Раз Вдова до безумия боится Гарпункулса, то почему бы не начать обращаться Штилю от его имени?»


Штиль, сначала было вспыливший оттого, что его учат, и задавший вопрос: «Кто?», — затем метнул в Степана взгляд удивления, смешанный с восхищением и завистью: как же это он сам до этого не додумался!

Интуиция Степана не подвела! Чёрная вдова настолько панически боялась Гарпункулса, что выдаваемые счета сыпались так, как будто Штиль сорвал джекпот, и золотой дождь этого потока уверенно оседал у него в карманах.
15.

…Свадьба, третья по счёту в жизни Марго, состоялась без лишних свидетелей и пышных церемоний. На ней не было ни родителей, ни сына, которые так и не доехали к назначенному часу. По правую руку от Марго сидел очень спокойный и слишком уверенный в себе Игорь, по левую — подруга Натэлла. Высокая и рослая, она уплетала кальмары, прихлёбывая из фужера столичную водку:

— Ребята, я вас люблю! Подумать только, вот уж, правда, говорится, что любви все возрасты покорны!..

— Нет, — Марго перевела взгляд с Нателлы на Игоря, — мне на ум приходит абсолютно другое: «Любовь зла, и козлы этим пользуются»!..

Медовый месяц решено было провести на Сейшельских островах. Чувство подавленности и предрешённости не покидало Марго. Но, на удивление, она делала всё со спокойствием зомби.

Коралловые острова в самом центре Индийского океана встретили их дружелюбно и весело. Уже на выходе с трапа небольшого частного самолётика на молодожёнов надели гирлянды из лепестков тропических цветов, а час спустя буквально чуть ли не внесли в номер бунгало, которое находилось в пятидесяти метрах от спокойного и величественно;голубого океана. Белый песок потрясал своей зеркальностью и гладкостью. Прекрасная погода, мягкий морской климат и удивительное благоухание незнакомой островной растительности создавали то непередаваемое настроение, от которого немножко кружилась голова и возникало неописуемое желание проснуться!

Три дня;близнеца, один повторяющий другой, они провели вместе, наслаждаясь днём негой океана, а вечером предаваясь любовным утехам. Кстати, немногочисленные местные жители могли наконец сделать вывод о темпераменте русских.

Четвёртый день, роковой в жизни Марго, наступил удивительно и непередаваемо красиво.


Она проснулась от ароматнейшего запаха жареной рыбы и мягкой музыки, состоящей из ударов тамтама и перебора смычковых. Всё это звучало и готовилось прямо на пороге их скромного жилища. Игорь постарался на славу. Но это было ещё не всё. Пожелав ей доброго утра, он вручил ей ключи от «Ягуара», который ждал её тут же. Господи, ещё вчера она обмолвилась ему о том, что если весь этот остров опоясывает приличная трасса, то где;то должен быть обязательно и прокат авто.

В Марго проснулась страсть. Двухместный седан ждал её, и она, безрезультатно поискав глазами Игоря, который, очевидно, ушёл нырять, села за руль и нажала на газ.

Жажда скорости и необычность пейзажа буквально захватили её. Она неслась по пустынной трассе, огибая этот сравнительно небольшой остров, и ей казалось, что она неуязвима!

Она добилась всего, и это всё ещё не сожрало её.

…Сильный толчок и последующий за ним хлопок заставили Марго сделать сильный крен влево, затем вправо, и несущийся на предельной скорости «Ягуар» буквально выбросило с трассы…

…Марго открыла глаза. На неё смотрел страшный пучеглазый Гарпункулс. Женщина попыталась подняться, но всё её ватное тело перестало её слушаться. Тогда Марго набралась мужества, вдохнула в лёгкие насыщенный океаном и раскалённый жаром воздух и, как могла, дунула в самую морду уродца. Ещё мгновение — и Гарпункулс рассыпался в мельчайшую пыль.

Через несколько мгновений Марго уже почувствовала силу в руках и ногах. Она перевернулась на живот и встала.
Её покачивало. До ближайшего отеля было километра два. Марго вышла на дорогу и осмотрела себя. Чудо, но после такой аварии женщина отделалась небольшой шишкой на лбу и слегка испачканным от подушек безопасности платьем. Подумать только! Её только что хотели убить. И кто? Человек, которого она впервые в жизни полюбила без оглядки. Разумеется, он всё будет отрицать. Но ей нужно как можно скорее выбираться с этих чёртовых островов.
Она шла по одинокой, занесённой песком дороге, еле перебирая ногами. Перед её глазами проносились образы тех людей, которые её любили и которых она бросила. Перебирая, как колоду карт, она выхватывала то один, то другой образ; от этого ей становилось ещё тяжелее идти, но она не могла не думать об этом.
Неожиданно инстинкт самосохранения заставил её обернуться. В пяти метрах от неё своей зловещей переваливающейся походкой плёлся Гарпункулс. Не в силах уже противиться ему, Марго как;то вся сжалась, улыбнулась и с иронией вымолвила:
— Алакрез… зеркало!
…На другой день во всех средствах массовой информации прошло сообщение о загадочном исчезновении самолёта около Шри;Ланки. Совершавший прямой коммерческий рейс с Сейшельских островов до Мюнхена, он неожиданно исчез с радаров. На его борту, помимо членов экипажа, находилась молодая чета из Москвы, только что отпраздновавшая медовый месяц.
Спустя ещё двое суток несколько человек было найдено в открытом море на спасательном плоту. Но все они, очевидно, в состоянии посттравматического синдрома, утверждали в один голос, что некая таинственная тварь, очень похожая на ящера, взявшаяся невесть откуда, буквально растерзала пассажиров, после чего их машина потеряла управление. Единственное, что они смогли вразумительно объяснить, — так это то, что кричала женщина, которая находилась тут же в таком состоянии аффекта, что её пришлось связать. Она всё время твердила перед неминуемой смертью: «Гарпункулс».
16.
Штиль заполучил счета, банковские реквизиты и все пароли доступа к ним. Дело удалось.
Степан, помогающий охранникам одевать Чёрную Вдову, думал о том, что неужели Гарпункулс, которого она боялась и образ которого преследовал её, оказался ничем иным, как её собственным отражением. И неужели эта женщина, лишившаяся того, что она выращивала в себе годы, просто превратилась в растение — в то, что без своей тотальной сущности представляло из себя жалкое и унизительное зрелище некогда вершительницы судеб Марго, а ныне — сумасшедшей из жёлтого дома.
И в тот самый момент, когда Степан думал об этом, произошло удивительное.
Марго, как бы очнувшись от долгого сна, осмотрела всех ясными и просветлёнными глазами, без посторонней помощи встала и отчётливо спросила:
— Что со мной? Отчего я в этом хламье? Игорь! Где мы?!
— Что вы стоите? Хватайте её! — Штиль аж взвизгнул от неожиданного воскрешения ещё мгновения назад безнадёжной пациентки, а теперь вполне здравомыслящей и исцелённой, как будто, отдав все свои богатства, она бросила кость кровожадному Гарпукулсу, и он отпустил эту заблудшую душу!
Но не успела эта душа воскреснуть ото сна сумасшествия, как новые четыре кубика сильнодействующего транквилизатора ввергли её назад — туда, откуда она с таким трудом пробилась на свет!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
СКИНХЕД
1.
Знаете ли вы, каково это — каждое божье утро просыпаться с мыслью: «Зачем я живу?» Каждое божье утро не думать о чём;то светлом и радостном, а, преодолевая себя, вставать с кровати и начинать заново никому не нужные манипуляции с собственным телом. И где, спрошу я вас, эти многочисленные психологи, которые везде и всюду — то тут, то там — уверяют вас, мол, по утрам чистите зубы, а по вечерам не смотрите ужастиков, имейте желание добиться успеха, и всё будет в порядке!
Как объяснить это девятнадцатилетнему парню, который уже ровно полгода «косит» от армии, просыпаясь в замятой и дурно пахнущей постели только лишь для того, чтобы ночью опять лечь в неё же?
Так началось и это утро, ничем не отличающееся от вчера и позавчера. Никита с трудом проснулся. Ещё сквозь сон он чувствовал, что выспался, но, прежде чем открыл глаза, ещё несколько раз погружался в сладкое забытье. Наконец он сел на кровать, нащупал холодные и липкие тапочки, шлёпая, вышел на балкон. Тёплый майский ветер обдул его бледное, как у курёнка, тельце.
Неожиданно для себя Никита сладко потянулся и зевнул. С двенадцатого этажа его давно уже разваливающегося панельного дома открывался живописнейший вид на лежащий прямо через дорогу лес. Но он обратил внимание совсем на другое. Там, вдалеке, чуть правее леса, была железнодорожная станция.
Никита отчётливо вспомнил эти большие, загорелые, мозолистые руки таджика. Вот он лежит и закрывает голову, как может, а Никита бьёт и бьёт, стараясь попасть непременно в голову. Вокруг — возгласы окруживших рабочего таких же, как и Никита, подростков. Крики и улюлюканья сливаются в голове с адреналином и жаждой ударить ещё и ещё. Удары сыплются горохом.
На противоположной платформе скучающие в ожидании электрички безучастные люди скорее обрадовались происходящему, нежели возмутились. Наконец, не выдержав, истошно визжит какая;то бабка:
— Да что же вы это, окаянные, делаете! Креста на вас нет! Совсем озверели!
Нужно уходить. Но таджик, услышав возглас в его защиту, что;то пытается пробормотать, открывает всё красное от кровоподтёков лицо и получает ещё пару безответных ударов.
Через минуту семь полутеней по узкой тропинке удаляются в сумерки. Сердце готово выпрыгнуть. Никита, не выдержав, оборачивается. У края платформы, освещённый искусственным светом, стоит, чуть покачиваясь, таджик. «Жив», — мелькает в голове, и как;то дышать становится легче.
Пока жива была бабушка, она, когда он был ребёнком, каждую субботу водила его в храм. После её смерти что;то подкосилось, разрушилось.
После школы он пытался поступить в архитектурный институт, но экзамены провалил с треском. Его подруга детства Аннушка поступила, а он — нет. По;глупому всё получилось.
Экзамены Никита провалил с треском! Председатель экзаменационной комиссии, по национальности осетин, предложил юноше попытать счастья в следующем году.
Тогда;то он и озлобился на весь мир и, вместо того чтобы взяться за учебники, поступил работать на цементный завод и отчего;то перестал ходить в храм.
2.
Никита ещё раз сладко потянулся. Сегодня у него вторая смена. Хорошо! Можно поваляться подольше! Да и мать на работе — некому на мозги капать! После того как его отец погиб в Чечне, она как;то быстро сдала. Эти чёрные круги под глазами… Работает в две смены. Дома совсем не бывает. «Лучше бы мужика завела, чем так корячиться!»
Неожиданно послышался поворот ключа в замке, и дверь хлопнула.
— Никита! Ты дома! Иди сюда! — послышался торопливый голос матери.
— Чего тебе?.. — Никита выглянул. Мать была не одна. С ней стоял какой;то тип.
— Представляешь, я тут нашла нам рабочего: он взялся за двести рублей доложить плитку в ванной, а то я так больше не могу. Папа не успел доделать, а тут такая удача… Да вы заходите, заходите, посмотрите, может, ещё и не возьмётесь? У меня всё есть там, под раковиной: и плитка, и смесь… Уже второй год, как мужа похоронили, так всё там и лежит с тех пор. Удача;то какая! Так не забудьте двести рублей — у меня больше;то нет. Я обратно на работу побегу, а с вами сын мой останется. Никита! А ты, если что надо будет, то помоги, хорошо, сынок?
Рабочий включил свет и вошёл в ванную. Никиту пробил озноб: это был вчерашний таджик. Его лицо превратилось в один сплошной синяк, а левый глаз, куда Никита ударил напоследок, заплыл и вообще не открывался.
— Так вы начинайте, — обратилась мать к таджику и пальцем поманила Никиту в комнату. — Его вчера хулиганы отметелили, представляешь? Так его наш хозяин базы выгнал, мол, какой из него работник, а у него семья там, двенадцать детей, вот он и взялся за двести рублей нам плитку положить. Вот только я боюсь, как он с одним глазом;то справится, как ты думаешь?
— Справится, — сам не зная, что говорит, выдавил из себя Никита. — Они, говорят, живучие.
— Так и я подумала. Ну ладно. Вот тебе двести рублей. Как сделает, ты ему заплатишь, а я побежала. Напарница заболела, так я и за неё должна буду два этажа перемыть…
Дверь захлопнулась, и Никита остался один на один с неизвестностью. Ситуация была глупая, и в голову не приходило ни одной стоящей мысли. «Ладно, пускай выложит плитку, а там видно будет», — решил юноша и стал смотреть, как таджик готовится к основной работе. Несмотря на вчерашние побои, работа у того спорилась. Не прошло и часа, как первый ряд плитки лёг на тщательно загрунтованную поверхность.
Никите вдруг стало обидно. Он, можно сказать, вчера этому субъекту бил морду, а сегодня таджик, как ни в чём не бывало, клал плитку у него в ванной!
— Слушай, ты, плиточник, кто это тебя так? — решил поддеть Никита, но таджик молчал и знай делал своё дело.
Но Никита не собирался униматься, его понесло:
— Знаешь что? Валил бы ты в свой Туркестан;Таджикистан! Плитку он кладёт! Хрен моржовый! А то…
— А то что? — На Никиту смотрел один полуоткрытый, как будто обложенный половинками сливы, глаз. — А то что? Ты мне опять, как вчера, тумаков навешаешь? Думаешь, я тебя не узнал? — Таджик повернулся и стал продолжать свою работу. — Правда, это стоило мне разбитого носа и глаза, но я тебя хорошенько запомнил… А ты знаешь, что я ещё пять лет назад работал в школе учителем русского языка и литературы? И если бы не развал Союза, то работал бы до сих пор!
Таджик остановился, положил мастерок, снял рубашку — вернее, то, что от неё после вчерашнего осталось, — и молча продолжил свою работу. Его жилистый торс играл мышцами, и в целом он не походил на человека, не могущего постоять за себя. Взгляд Никиты скользнул по его плечу, и юноша во второй раз за последние два часа оцепенел от неожиданности. У таджика на плече была та же самая армейская татуировка, как и у его отца: пограничный столб, лента и номер части — всё совпадало.
Никита молча ушёл в комнату и вернулся с большой, переснятой им фотографией отца.
— Извините, вы случайно не знаете этого человека?
Таджик удивлённо обернулся и посмотрел уцелевшим глазом на портрет. С портрета на бывшего рядового разведроты
Магомета Хачипулина смотрел его боевой друг — Комаров Мишка, весёлый, бравый, отчаянный сержант зелёных беретов.
— Так ты сын Мишки?! А Миша умер? Когда…
Разговор продолжили на кухне. Весело, с надрывом засопел чайник. А Магомет слушал и слушал сумбурный, суетливый рассказ сына человека, с которым его свёл Афганистан.
— Значит, Мишка подорвался в Чечне на фугасе?
— Да, два раза съездил нормально, а в третий раз не повезло… Мама просила его не ездить, но разве тренером в спортивной школе много заработаешь?.. Дядя Магомет, а почему вы вчера, ну, нас не разбросали? Вам же это ничего не стоило? — Никита давно уже смотрел на этого покалеченного им же человека другими глазами. Так когда;то, ребёнком, он смотрел на своего отца, когда тот приезжал из очередной боевой командировки.
— Вырастишь — поймёшь. У меня же дома двенадцать таких же, как ты. Средний на год постарше будет — Михаил, в честь твоего отца. А вчера, когда я вас встретил, не поверишь, твоё лицо мне показалось до боли знакомо, что;то ёкнуло. Может, поэтому только и стал защищаться, хотя был момент, когда я еле сдержался, — тот самый, когда я раскрыл лицо…
Наступил вечер. Обыкновенный тёплый июльский вечер. Смеркалось. Скоро должна была прийти с работы Никитина мама, а сам юноша стоял на балконе и впервые после смерти отца плакал. Ему было очень больно и легко одновременно. А на кухонном столе лежал адрес дяди Магомета и нетронутые им двести рублей.
Никите стало невыносимо душно, и он, буквально задыхаясь от спёртого воздуха, сорвался на улицу. Не обращая ни на кого внимания, он, опустив голову, проскользнул мимо заходивших в подъезд и устремился к лавочке в глубине двора, почти у самой кромки берёзовой рощи.
Юноша поёжился. Наконец туман опустился, принеся с собой долгожданную прохладу. Повеяло сыростью. Густые, холодные капли росы осели на всё, что ещё недавно так безжалостно раскалялось, молча терпя полуденную жару, а сейчас, так же молча, но с благоговением, отдавая её.
Незаметно для глаза всё, между тем, менялось на глазах, открываясь в совершенно иной, прекрасной, непробудно спящей днём красоте! На фоне тёмно;синего неба, с жёлтым, высоко поднятым пятаком луны и вытянутыми вдоль всего горизонта чёрными сигарообразными облаками, пыхтя усердием, заливался громкоголосый хор неугомонных лягушек; где;то там, в берёзовой роще, щебетал соловей; уже поднялось стрекотание и жужжание ночных насекомых; испуганно каркала где;то над головой, растревоженная собачьим перелаем, ворона. Всё это происходило независимо друг от друга и, казалось, лишь объединялось временем суток, называясь обыденно и всеобъемлюще — сумерки. Никита заслушался, и постепенно все его дурные мысли ушли сами собой.
Он только что понял, что жизнь намного сложнее, чем «чёрное и белое», что зло не в тех, кто снаружи, а в том, что внутри нас; что побрить голову и избить человека, пусть даже и отличающегося от тебя цветом кожи, — самое простое; что, прогони в конце концов всех неугодных твоим убеждениям — и вокруг тебя воцарится вакуум, пустота; и что сама природа сделала нас такими разными; и что сама она — пример того, что, на первый взгляд, такие до абсурда разные вещи, однако, сосуществуют и объединяют её в единое целое — то целое, которое капля за каплей вливается в один единый оркестр летней ночи!

3.


Никита снял трубку и в порыве набрал Аннушке. Он не звонил ей больше месяца.

На том конце провода раздалось её нежное: «Алло!»


— Аннушка, это я!

— Ой, Никита! Ты мне нужен! Может понадобиться твоя помощь! Ко мне звонил отец моей крестницы — помнишь, мы детьми были у них на венчании? Так вот, там большие проблемы. По телефону говорить не могу, но мы можем с тобой завтра встретиться?

— Да, можем, Аннушка. Я вот что звоню. Я решил возобновить хождение на подготовительные курсы — ты не могла бы узнать их расписание? И ещё: когда ты в храм идёшь?

— Никита, я не узнаю тебя! Иду как обычно. Так давай в субботу в храме и встретимся? Хорошо?

— Хорошо! — повторил Никита и положил трубку, а в ушах у него стоял голос покойного отца Александра: «Надо верить с силой, добротой и с доброй смешливостью…»


— С доброй смешливостью над собой! — добавил Никита и ощутил себя заново рождённым.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
НИКА. ВОЗВРАЩЕНИЕ
1.
— Папка, ты как там? — голос дочки был не по;детски внимателен.
— Не получилось и сегодня.
— Ты пробовал поцеловать маму?
— Ещё нет.
— Настя, у меня проблема. Я сегодня спину на массаже потянул, останусь сегодня у себя, ты у бабушки заночуешь, ладно?
— Бедный папка! Как в прошлый раз, ну, ты помнишь, когда ты ещё корчился от боли?
— Почти… — Степан вспомнил, как было в прошлый раз, два года назад, когда он чудом остался жив.
Возвращаясь однажды глубоко за полночь, Степан не заметил проезжавшей машины и был сбит. В тот миг, когда правое крыло старенькой «Победы» скользнуло по его бедру, он ощутил мощный воздушный толчок и стал переворачиваться.
Совершая немыслимые кульбиты, он думал только об одном: как бы упасть, не угодив под колёса машины. Падение пришлось на зелёный газон.
Степан моментально встал и осмотрелся. Ставшая серой от дождя и грязи машина остановилась метрах в двадцати, и из неё наблюдали, чем же закончится дело.
Всё это происходило как в замедленном фильме, и, постояв ещё немного, Степан рухнул, потеряв сознание.
Вообще;то Степан родился в рубашке, так как ни переломов, ни сотрясений на его порядочно поцарапанном теле так и не нашлось.
«Победа» скрылась, а Степан, ещё находясь в шоковом состоянии, дошёл до дома, и первое, что он сделал, — закрылся в ванной и добрых полчаса простоял под душем.
Затем, переодевшись в спортивный костюм, несмотря на июльскую жару и не желая говорить ничего жене, стал помогать ей развешивать гардины.
Куртка костюма приподнялась, и Зоя увидела свежую с кровоподтёками ссадину.
Что тут началось! Жена стала допытываться: «Что это?»
А узнав правду, затеяла очередной скандал, смысл которого был в том, что если Степан скрывает от неё такую малость, то что же тогда будет, когда произойдёт большее!
Слово за слово, и Степан, хлопнув дверью, уехал в массажный кабинет. Там;то у него и случился радикулитный приступ уже ночью, когда он спал.
Боль была такая, что он всё;таки позвонил жене. Но та, выслушав, лишь пожелала ему: «Быстрее сдохнуть!»
Степан сглотнул, взял себя в руки и перезвонил, на удачу, знакомому хирургу в госпиталь. Тот дежурил.
Так Степан узнал о готовых шприцах «Амбен».
Когда уже ближе к утру ему через интернет;аптеку наконец;то доставили всё необходимое, Степан практически был никакой.
Но самое страшное его ждало впереди. После укола последовала неожиданная реакция, и его свалило разом посреди комнаты. Правая половина тела просто отказалась его слушать.
Степан упал, как подкошенный, беспомощно пытаясь хоть за что;то зацепиться. От нестерпимой боли у него брызнули искры из глаз, и перехватило дыхание.
Любого другого на его месте охватила бы паника, а он, осознавая всю свою беспомощность, неожиданно для самого себя рассмеялся.
Степан отчего;то вспомнил о недавнем скандале с женой, представил её увеличивающиеся, как на дрожжах, груди, и ему на ум пришло стихотворение, написанное под Маяковского:
Мы, онанисты, народ плечистый,
Нас не заманишь сиськой мясистой,
Нас не заманишь бабой прелою,
Устала правая, работаем левою!
Продекламировав эту пошлятину раз пять, ему удалось, зацепившись за край массажного стола, подняться.
После этой Варфоломеевской ночи боль держала его ещё не менее месяца.
И вот сейчас, по прошествии нескольких лет, у Степана случился рецидив.
Разумеется, как отец, он мог солгать и не сказать дочери, что у него произошло, но это было не в правилах Степана. Он считал, что незачем от Насти скрывать что;либо и что она уже достаточно взрослая для того, чтобы понять и посочувствовать.
Так и случилось. Настя сразу расстроилась и заплакала:
— Вот, папка, если ты умрёшь, то с кем я останусь? Кто спасёт маму?
— Настенька! Я не собираюсь умирать, просто я честно объясняю, почему не могу взять тебя домой сегодня. Ты поняла?
— Да, поняла! Ты завтра за мной приедешь?!
— Конечно! После работы! Договорились?
— Договорились…
— Ну вот и умничка! Спокойной ночи, дочка! Завтра я буду как огурчик!
— Лучше как бананчик!
— Хорошо! Как бананчик!
И они обменялись чмоканьями в трубку.
Через пять минут Степан делал первую инъекцию в правую ягодицу. Он решил начать с малого и ввёл себе два кубика витамина В;;.
Жидкость цвета вишни плавно перекачалась сначала из двух ампул в шприц, а из шприца — в ягодицу.
Степан медленно лёг на пол. Шерри тут же примостилась около него и недовольно стала подсовывать свою морду под ватную руку хозяина. И человек инстинктивно стал гладить животное за хохолок.
«Мы в ответе за тех, кого приручили!»
И вдруг Степан ясно так осознал, что дело совсем не в Зое, не в этой так и не ставшей для него родной женщине, затравленной и жизнью, и собственными амбициями, и всё ещё мечтающей о том, чтобы её любили; что дело только лишь в нём и что он пытается «воскресить» жену не сердцем, а умом!
Сердце же Степана до сих пор не желало, чтобы та, которая причинила ему столько бед и лишений, поправилась. Всё его существо, и даже эта нарастающая поясничная боль, заставляло думать и думать об обратном.
Прошло полчаса. Степан попытался повернуться на бок, но укол не помог. Боль только нарастала.
Степан попытался встать. Это ему удалось. Нужно было действовать. Завтра он обязан стать абсолютно здоровым.
Настала очередь «Мильгаммы».
Степан отчётливо понимал, что в случае передозировки самое безобидное — это отёк гортани.
Второй, более сильный укол прошёл успешно настолько, что уже через час Степан решился вывести на прогулку свою дворнягу. Каждый шаг резонировал в спине и звоном отдавался у него в ушах.
В какой;то момент Степан даже побоялся потерять сознание, но прогулка закончилась благополучно.
К одиннадцати вечера ему стало легче настолько, что он начал готовиться ко сну.
Спать нужно было на жёстком. Степан бросил на пол пожелтевший от времени, с ржавыми подтёками, ватный матрас. Его пора было давно уже выкинуть. Но тогда, ещё в той жизни, на этом матраце отдавалась ему Ника. Выкинуть его Степан так и не смог.
«Мильгамма» всё ещё действовала. Степан провалился в сон…
Но уже через час проснулся от нового приступа нестерпимой боли. Тогда он попытался перевернуться на бок и невольно придавил Шерри. Та, ещё сонная, взвизгнула и, прихрамывая, отпрянула в сторону.
2.
Степан не встаёт, он хорошо помнит первый плачевный опыт укола «Амбене» и, лёжа, дотягивается до заранее приготовленной упаковки. Далее идёт извлечение массивного, на четыре кубика, шприца, хранящегося в прозрачном пластиковом «гробике».
Степан срывает предохранительную плёнку и извлекает шприц. Стеклянный, с иглой не менее семи сантиметров, он ужасен.
Инъекция состоит из двух составов — прозрачного и красного. Степан, постучав пальцем по стеклу, поднимает капельки воздуха и начинает выдавливать их из шприца. Жидкости смешиваются.
Небольшой фонтанчик — и несколько капель «живой воды» медленно стекают по острию иглы. Степан, откинувшись, протирает ягодицу и прицеливается.
Игла входит в тело своим срезанным остриём, как гильотина. Но вот она полностью погружена. Одна из мышц судорожно вздрагивает. Она убита.
Степан начинает вводить инъекцию медленно, очень медленно, как может. Ощущение разрывающейся глубинной бомбы на время выбивает из сознания всё остальное, прочее, кажущееся сейчас ненужным и пустым.
Но вот первая реакция проходит, и Степан начинает ощущать, как от этого нового болевого порога у него начинает темнеть в глазах, боль перетекает в теплоту, которая распространяется по всему телу, и он снова проваливается в сон.
Какое;то время он ничего не помнит, но вот потустороннее открывается ему, и он видит, что попал в дремучий лес. Очень холодно. Он пробирается наугад.
Раздираемый голодом, не замечая того, что ноги его в болотной жиже, а одежда почти превратилась в лохмотья, он упрямо идёт вперёд. Наконец его изнурённый организм не выдерживает, и сильнейшая поясничная боль находит его даже во сне.
Он падает на терпкий мох и проваливается в сон во сне, а когда веки его снова открылись, то первое, что он увидел, — выцветшие глаза на земляном, как будто вырубленном из топора лице, лице, спрятанном в чёрную тряпку почти истлевшего платка.
Маленькая сгорбившаяся женщина в полинявшей бархатной душегрейке, с руками, как у мумии, смотрит на него и молчит. Но он всё понимает — что она ему хочет сказать этими своими остатками выцветших глаз.
И он готов к этому.
Степан принимает из рук старухи появившуюся у неё в руке церковную свечку и раздавливает её на мельчайшие частички. Образовавшуюся пыль он нервно и торопливо разглаживает на ладони и, поднеся её к губам, начинает раздувать, вращаясь вокруг своей оси:
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Как этот сук сох и засыхал,
Сгинь и пропади!
Тьфу… тьфу… тьфу…
Степан проснулся рано утром. Его разбудило непреодолимое желание. Это было желание женщины. Всё его существо, каждая его нервная клеточка вожделела! А крайняя плоть надулась настолько, что, кажется, могла в любую секунду разорваться, лопнуть от нескончаемого напора, шедшего изнутри.
Он повернул голову и увидел рыжее ржавое пятно — и вспомнил Нику. Он вдруг отчётливо понял, что девять лет назад совершил самую глупую в своей жизни ошибку, разорвав отношения со своей Клеопатрой!
Почти не осознавая, что он делает, он опустил руку и с невероятным ожесточением стал онанировать, но это не помогло, а лишь распалило.
Тогда Степан подполз к ноутбуку и зашёл в интернет. Её адрес он знал наизусть.
«Ника!
Ты даже не представляешь, через что я прошёл и через что мне ещё предстоит пройти! Но это пустое, я сильный и смогу преодолеть всё. Проблема не в этом! Проблема в том, что мне нестерпимо хочется тебя.
Сколько раз на протяжении этих лет я прокручивал одно и то же. Моя фантазия настолько разрослась и стала в моём воображении явью, что я, поверивший в это, хочу, чтобы и ты смогла ощутить то, что испытываю я в самые мои сокровенные мгновения вожделения нашей близости!
В моих грёзах отчего;то я непременно приезжаю к тебе и с нетерпением жду, когда откроется входная дверь, за которой ты.
После того моего дурацкого письма и выдуманной мной разлуки с тобой я тебя не видел, кажется, вечность (наверно, так оно и есть!). Я даже не представляю, какой ты стала…»
Что я пишу?!
Мне глубоко плевать, какова стала твоя оболочка!
Уже после разрыва с матерью моего ребёнка я искал утешения в прошлом и жестоко ошибся! Но я не устану обжигаться вновь и вновь, потому как верю, что истинный человек не может измениться для того, кому он был дорог. А если вдруг тот человек (не важно — мужчина или женщина) всё же изменился, что ж, то он не истинный, а так — проходной этап в твоей жизни, новогодняя игрушка, которая давно уже поблекла и лишь блистает в твоём воображении до поры, пока ты, с трудом вспомнив, где она, не достанешь её и не поймёшь, что праздник минувших дней либо давно поблёк!
Ты же все эти годы жила во мне, и я не хотел с тобой ни встреч, ни разговоров, и одновременно я желал этого страстно оттого, что я боялся услышать от тебя разрушительную правду! Правду моего рассудка!
Когда;то я пренебрёг высказыванием моей покойной бабушки, что «коровушку — по молоку, а девку — по породе: какова мать, каков отец; а то иная намажется да накрасится, а внутри такое дерьмо, аж не перешагнёшь».
Теперь я не хочу ничего, я желаю только одного — рассказать тебе мои фантазии…
Итак, вот они! Лови!
Звонок… Я слышу твои шаги и… Ты одна…
(Отчего;то в моих фантазиях ты всегда одна!)
Ты видишь меня, узнаёшь, и это для тебя сюрприз! Я прижимаю тебя к себе и целую жадным, голодным поцелуем. Ты таешь в моих руках и, помогая наскоро снять мою потёртую куртку и шляпу, смотря на меня глазами, полными желания, говоришь нежно, открывая свой такой любимый мной ротик:
— Степан, ты сумасшедший! А если приедет муж?
Я хватаю тебя на руки и заношу в спальню. Ты, брыкаясь ногами, смеёшься, уже вся в предвкушении страсти.
Я кладу тебя на кровать и развязываю пояс халата. Белое, такое забытое мной тело предстаёт передо мной. Сколько же я тебя не видел? Девять лет. Девять лет моих странствий в поисках себя…
Круг замкнулся, и я в твоей власти! Жадно и одновременно нежно я начинаю слегка покусывать, лизать и целовать твой живот, опускаясь всё ниже и ниже…
И вот я там, где твой истинный запах — запах, который меня так возбуждает…
— Я тебя люблю!
Я поднимаюсь по твоему телу нежно и, осыпая тебя поцелуями, как фокусник, сбрасываю с себя одежду и остаюсь обнажённым. Ты расслаблена и одновременно напряжена. Я обнимаю тебя своими жилистыми сильными руками и чувствую, как ты подо мной таешь! Ты скользишь рукой и дотрагиваешься до него.
— Кажется, ты отвыкла от моей длиннофокусности!
— Ещё бы!
Он весь в твоей сладкой руке, которую ты жадно сжимаешь, а потом, откинувшись и положив голову на мой мускулистый живот, нежно и страстно начинаешь наслаждаться им!
Я чувствую, как ты покусываешь и держишь его во рту, и от экстаза я обхватываю твои длинные и такие желанные волосы и наматываю на руку.
— Сильнее! Сильнее! Прошу тебя!
— Укуси его, ему не больно.
Но вот я чувствую, что волна захватывает меня, и я в экстазе выбрасываю в тебя свою плоть.
Я поворачиваю тебя на спину и жадно целую в губы, в такой удивительный мой носик!
Затем опять вхожу в тебя. Ты слегка постанываешь и водишь бёдрами, управляя глубиной и темпом.
Четыре быстрых, один медленный… Пять коротких, два глубоких.
Я сгибаю твои ноги в коленях и руками давлю на спину, чтобы ты прогнулась.
— О! Как я долго ждал этого прогиба!
Вытянув руки, ты прогибаешься, и я вижу твою круглую и такую желанную мной луну. Я обхватываю тебя за бёдра и устремляюсь в тебя!
Затем на секунду останавливаюсь, наматываю твои волосы себе на руку и, удерживая их, слегка хлопаю тебя, как заправский наездник!
— No! No! — вырывается у тебя…
— Господи! И как же нам хорошо!
Степан остановился в эротическом экстазе. В его груди защекотало, и он, судорожно сжав кулаки, откинулся на спинку кресла.
Опоясывающая боль опять резанула его по пояснице. Степан сжал желваки до зубной боли и опустился на колени. Лёг на пол. Упёрся кулаком левой руки в паркет. Помедлил мгновение. И, как выдохнул, разжал руку в упор.
Нестерпимая боль обожгла его спину и пробила мозг, как будто в него попал раскалённый гвоздь. Степан вскрикнул и отжал в локте руку:
— Один.
Затем:
— Два.
— Три.
— Четыре.
— Пять.
— Шесть.
— Семь.
— Восемь.
Невыносимая боль в затылке почти остановила его:
— Девять…
Обессиленный, он упал. Из ноздрей потекли тёплые струйки крови. Степан с каким;то наслаждением смотрел, как тёплая кровь запросто льётся на паркет, и ему стало отчего;то легче.
Затем он сделал последний, отчаянный рывок и снова встал на колени. Боль обожгла его! Кровь через подбородок потекла по груди.
Девять лет его жизни!
Степан поднялся и, зажав нос, подошёл к монитору. Затем мышью навёл курсор на «ОТПРАВИТЬ» и спустил курок времени.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА. ПЛАН ПОБЕГА

1.


Старые механические часы били с оттяжкой и с глухим призвуком. Один… Пять… Девять… Десять. Уже десять вечера. Впереди ночь, и до утра, когда он встанет и поедет на работу, ещё восемь часов. Целая вечность!

Степан попытался расслабиться. Кто же всё;таки сможет из его знакомых помочь ему в столь рискованном деле?

Степан почувствовал, как он всё;таки одинок, что, несмотря на такое невероятное количество знакомых и пациентов, положиться ему практически не на кого!

Эх! Был бы Кирей, и все проблемы рассосались сами собой! Но номер телефона, оставленный другом, молчал.

Степан почувствовал, что ему необходимо посоветоваться. Но с кем?! Кому он мог доверить свою тайну?

Стоп!

Степан снял трубку:

— Алло! Вера! Это Степан! Ты дома? Я могу сейчас к тебе подняться?

2.


Вера встретила его с заспанными глазами и в пожёванной пижаме синего цвета. Короткая стрижка на голове была уже прилично замята, и в целом весь её облик напомнил Степану хомячка, которого потревожили, но он всё ещё так и продолжает спать на ходу.

При мимолётном взгляде на эту соню у Степана отпало всякое желание говорить, но он пересилил себя и, пройдя на кухню, под звук закипающего электрочайника, начал излагать всё с самого начала.

Вера слушала, не перебивая, поджав ноги и вертя где;то на затылке локон волос.

Когда Степан дошёл до места о том, что Зою на протяжении всего этого времени обкалывают сильнейшими антидепрессантами и что, пока это происходит, надежды на её выздоровление нет, то Вера перестала крутить локон и посмотрела просветлёнными и неожиданно проснувшимися глазами:

— Так ты что, хочешь свою бывшую жену выкрасть? Стёпа, какой ты молодец! Как я тебя уважаю за это! А от меня;то тебе чего нужно?

— Машину.

— Машину? У;у;у, ты какой! — И Вера, прищурив глазки, прикусила нижнюю губу. — Дай;ка мне подумать… Я же всё ж как;никак адвокат! Ты вообще в курсе, что я поменяла машину?

— Ты продала свои «Жигули»?

— Да, и сейчас у меня M;tis.

— M;tis?

— Да, M;tis, знаешь, такая маленькая дамская машинка, похожая на божью коровку, с такими испуганными, выпуклыми фарами?

— Вера! Ты меня убила! Ты представляешь, как пять человек смогут разместиться, а затем незаметно проехать сквозь ворота охраны? — И огорчённый Степан поднялся, чтобы уйти.

— Степан, да подожди ты! — И Вера опять начала крутить локон волос. — А ты подумал о том, куда ты привезёшь Зою? А?
— Честно говоря, нет…
— Вот. Домой к себе ты её привезти не сможешь — её будут искать, как, впрочем, и тебя! Единственное правильное решение — это пока она не придёт в себя, её где;то спрятать. Давай я дам тебе ключи от своей квартиры. Мой ребёнок на даче, а я могу пожить у мамы. По крайней мере, недельку я тебе гарантирую. И не вздумай искать квартиру на стороне. Велик шанс, что могут настучать властям…
— Вера! Спасибо тебе! — И в порыве чувств Степан сделал шаг навстречу к Вере и прижал её голову к груди.
— Да ладно тебе, я ещё ничего такого не сделала, а смогла бы! — Вера даже не попыталась освободиться, а, наоборот, облокотилась на грудь Степана.
— Слушай, а кто у вас в дурдоме главврач? Не Игорь ли Валерьянович?
— Северьянович!
— Да?! — Как будто нашла клад, воскликнула Вера. Степан утвердительно кивнул. — Тесен мир! Ты знаешь, что он был последним мужем Марии Ившиной? Тёмная история!
— Вера! Я не только знаю, но и вынужден был участвовать в его махинациях! — И Степан было хотел уже подробнейшим образом рассказать про то, как Игорь Северьянович шантажом привлёк его к массированию Чёрной Вдовы и как после нескольких неудачных попыток этот пройдоха всё;таки узнал ключевые пароли к её миллионам, но отчего;то воздержался.
— Слушай, Стёпа! Единственный способ выйти из этой ситуации с наименьшими потерями — суметь посадить этого доктора за решётку, и тогда просто некому будет охотиться за тобой!
— Вера! Я ещё ничего такого не сделал, а ты уже готовишь план моего спасения! Единственный человек, которому сейчас нужна помощь, — это Зоя!
3.
От Веры Степан спускался с раздвоенными чувствами: с одной стороны, она дала ему спасительную мысль по поводу шантажа Игоря Северьяновича, но Степан интуитивно ощущал, что любые заигрывания с этим мерзким человеком могут плачевно закончиться именно для Зои, а это автоматически означало, что его дочка навсегда могла бы остаться без матери.
Решение попросить о помощи Нику пришло к нему само собой.
Во;первых, у него появлялся случай снова завязать отношения с той, кого он так до сих пор жаждал! «Что имеем — не храним, потерявши — плачем!»
Во;вторых, Степан знал — и это основное, — что Ника по природе своей авантюрна и что эта операция будет для неё чем;то вроде детективного приключения, эдаким свежемолотым красным перчиком!
В случае же неудачи выкрутиться, имея в сообщниках такую крутую птаху, будет для заговорщиков намного проще.
В;третьих, Ника, за стеклянной стенкой своей событийной, но лишённой адреналина светской жизни, не могла не согласиться, хотя бы для того, чтобы пощекотать свои нервы!

В любом случае Степан мог придумать ещё тысячи примеров, почему он должен позвонить именно Нике. Ведь он до сих пор хотел эту удивительную женщину, мечтал о её теле и грезил о простых разговорах с ней.

Длительный перерыв в их отношениях лишь подвёл жирную черту под тем, что он глубоко ошибался, и что сейчас он неминуемо возвращается к тому состоянию, когда истинные чувства десятилетней давности опять возвращаются к нему лишь для того, чтобы он доделал то, от чего скрывался и гнал, — как будто он понял простую и значимую своей простотой мысль о том, что никогда нельзя оставлять недосказанность: рано или поздно она вернётся к вам и ударит в самый неподходящий момент, в тот самый миг, когда вы меньше всего ждёте этого.

Недосказанность — это тот самый положенный на рельсы железный болт. Если его вовремя не убрать, то он сможет пустить под откос целый состав радужных надежд вашего прекрасного и вымученного завтра!

Номер он помнил наизусть.


— Ника! Это Кораблёв! Ваш массажист!

— Да, я узнала, — голос холоден и официален. — Я перезвоню вам, как только освобожусь…

И всё! Полнейшая прострация!

В эти мгновения Степан корил себя за то, что он позволил себе позвонить. Ему стало невыносимо. Он ощутил всю свою беспомощность и то, что называется раздвоенностью личности.

Одна его половина успокаивала его и самоуверенно говорила, что если надо, то Ника перезвонит, и что если это всё;таки не случится, то строить трагедии из этого не стоит. Другая же, лучшая, упрекала его до самобичевания в том, что он предал эту женщину и что только безумцы возвращаются в одну и ту же реку дважды!

Но Степан и был тем безумцем, который шёл напролом предложенным обстоятельствам, не останавливаясь ни перед чем, даже если бы это стоило ему самого его существования, ибо он был из тех людей, редких в нашем подлом и продажном мире, которые если любят, то до глубины, если ненавидят, то до крови, если же заблуждаются, то искренне, и когда вдруг осознают это своё заблуждение, то так же искренне каются в содеянном, — и поэтому сердиться на них грех.

Это особенные люди, для которых жизнь — не конечная намеченная цель, а упоительный процесс самого достижения. Поэтому для Степана в данный момент, может быть, как ни парадоксально это прозвучало бы, важен был не сам звонок Ники, а его ожидание, за которое он будто бы заново прожил все те страсти, всю ту глубину чувств, которые захватывали его и которые держали его до сих пор и от которых отделаться он уже был не в состоянии.

И в тот самый момент, когда Степан поднялся на самый пик своих переживаний и готов был сорваться в тягучее и оттого ещё более опасное болото разочарования, раздался телефонный звонок.
— Да, Стёпа, это я! — звучащий голос в трубке был мягок и озабочен. — Прости, не смогла сразу ответить, я вела очень важные для меня переговоры. Что у тебя? Я получила твоё эротическое письмо! Ты меня порадовал, — в трубке засмеялись, — честно говоря, я даже пожалела, что нахожусь одна! Такие письма просто нельзя читать одной! Ты хочешь, чтобы я возобновила сеансы? Я это сделаю с удовольствием, потому что, конечно, ты самый лучший не только массажист, но и человек. От тебя идёт такая энергетика, что этого хватает надолго, а потом я постоянно, все эти годы ощущала, что ты думаешь обо мне, и это, не скрою, меня всегда радовало… Подожди, у меня вторая линия… — И Степан услышал длинные гудки.
Он был в смятении, и что;то забытое защекотало у него в груди.
Впервые за столько лет он почувствовал, что, однажды уйдя с дороги, все эти годы лишь блуждал по дремучему лесу своих фатальных грёз, и вот сейчас круг замкнулся, и он чудом выходит опять на то же самое место, от которого когда;то по собственной воле, если не по глупости, он так безрассудно свернул в семейную жизнь с нелюбимой женщиной. И сейчас он вынужден спасать эту женщину, обращаясь за помощью к той, кого он, по сути, предал.
— Алло, Степан! Прости! Заставила тебя ждать! Так что там у тебя?!
И тут Степан понял, что попросить у Ники то, ради чего он и звонил, он просто не мог, да и с какой стати она должна была помогать ему?
— Ника, я могу с тобой встретиться? У меня к тебе деловое предложение, от которого ты вряд ли сможешь отказаться!
— Интересно! С каких это пор ты, Стёпа, начал заниматься бизнесом?
— Ника! Мы можем встретиться с тобой? Это возможно? Уверен, что это будет нужно тебе!
— Ну, очевидно, в первую очередь это будет нужно самому тебе! Хорошо. Только давай где;нибудь на нейтральной территории? В каком;нибудь небольшом кафе? Знаешь, где мой новый офис? Недалеко от него есть чудное местечко. Сегодня пятница? Ты сможешь быть там в понедельник в десять утра?
Степан не мог, но он уверенно и, не задумываясь, ответил: «Да!»
4.
Степан был абсолютно счастлив. Ника решилась на встречу, но согласится ли она участвовать в таком авантюрном мероприятии, как подготовка и участие в побеге — и кого? Зои, женщины, по большому счёту разделившей их? И теперь, когда Степан наконец;то обрёл долгожданную свободу, она должна помогать ему в этом деле. Это было, во;первых. А во;вторых, Степан должен был прийти на встречу с Никой уже не с пустыми руками. У него уже должен был быть подробнейший план, в котором Нике в случае её согласия отводилась определённая роль. Но чтобы придумать этот план спасения, он должен был собрать свою команду (это уже, в;третьих) — людей проверенных, нужных, а главное — способных на поступок.
Всем этим он и занялся в субботу.
Действовать нужно было очень осторожно и продуманно. Неправильно выбранный человек в лучшем случае мог подвести в решительный момент, а в худшем — просто выдать готовящийся побег властям. И то и другое было чревато серьёзными последствиями как для Зои, так и для всех тех, кого Кораблёв вовлекал в эту авантюру.
После долгих размышлений Степан выбрал четверых: Михаила Михайловича Фирсанова, Анатолия Копчёного, крёстную мать его Насти и Веру. Этих людей разного возраста, положения и статуса объединяло одно — способность на поступок.
Первой Степан дозвонился до Аннушки. Та, узнав, что нужно спасать мать её крестницы, согласилась помочь, да ещё и привести своего друга Никиту. Степан не возражал.
Затем Кораблёв дозвонился до Копчёных, но, к сожалению, Толя оказался в рейсе.
Последним в списке был Михаил Михайлович. Степан надеялся, что он на даче, — и не зря. После непродолжительного разговора Фирсанов пообещал приехать завтра к часу дня на квартиру в Филях.
5.
Кораблёв окинул тревожным взором собравшихся.
С Шерри возилась Аннушка — очаровательная восемнадцатилетняя девушка с зелёными, удивительной чистоты глазами. Она громко смеялась и совсем уже не походила на того ребёнка, оскорблённого поведением его жены.
Рядом с Аннушкой сидел щуплый, бритый наголо парень — Никита. Он растерянно смотрел, как дворняжка приносит резиновый мячик, и что;то тихо объяснял пришедшему с ними таджику.
Аннушка уже успела рассказать Кораблёву про невероятную историю с дядей Магометом, и сейчас Степан, глядя на этих двоих, думал о том, что пути судьбы действительно неисповедимы, что от веры до безверия — один шаг и что, ежели в тебе есть искра божья, то высшее предательство перед самим собой — задушить в себе эту искру!
6.
— Ну что, чай пить будем? — В комнату вошла Вера.
— Подождём ещё кое;кого… — И Степан взглянул на часы. — Человек должен появиться с минуты на минуту.
Человек пришёл вовремя.
Степан посмотрел на него и в первый же миг пожалел, что пригласил. Лицо осунулось, глаза ввалились, щёки впали, и лишь плешь рыжих волос и торчащих моржом усов напоминало в нём прежнего Михаила Михайловича.
— Здравствуй, Степан, — и Фирсанов протянул ему руку, — не думал, что мы встретимся, да ещё при таких обстоятельствах.
— Михаил Михайлович, здравствуйте! — Аннушка приподнялась с места.
— Вы знакомы? — не смог скрыть своего удивления Степан.
— А как же! Михаил Михайлович очень часто бывает у нас в храме. Он многим смог помочь приходу, особенно после смерти батюшки…
— Да ладно тебе, Анюта, будет…
— Действительно, мир тесен… — И Степан ещё раз более внимательно всмотрелся в выражение лица бывшего любовника его жены. Теперь оно ему отчего;то уже не показалось «страшным». Да, разумеется, оно постарело, осунулось, но глаза… Они прояснились. В них не стало того нахальства, того нахрапа человека, который считает, что ему всё дозволено, всё разрешено.
— Ну что? Теперь все?
— Нет, не все. Копчёный со своей дальнобойной фурой должен вернуться лишь завтра. По телефону я ему ничего объяснять не стал — мало ли, — но он мужик толковый и смекалистый, разберётся на месте, что да как!
— Тогда я несу чай!
— Подожди, Вера, сначала о деле. — И Степан сел так, чтобы всех было видно. — Как вы уже все знаете, мать моего ребёнка оказалась в психиатрической клинике. Есть все основания предполагать, что попала она туда не случайно. Разумеется, можно было бы просто обратиться в милицию, но я не уверен, что органы смогут помочь оперативно и без промедлений. Речь же в нашем случае идёт даже не о днях, а о часах. Зою в любой момент могут просто напичкать наркотиками, и она уже навсегда превратится в обыкновенный овощ!
— Степан, давай без предисловий! — И Михаил Михайлович достал записную книжку. — У тебя есть уже конкретные наработки?
— Думаю, что да! — И Степан интригующе осмотрел присутствующих.
7.
Не прошло и часа, как заговорщики выработали план совместных действий.
После этого на общем подъёме прошло задушевное чаепитие, и все разошлись по домам в ожидании часа «Х».
Взволнованный Степан в ту ночь долго не мог заснуть. Завтра, спустя девять лет, он снова увидит Нику.
Чтобы хоть как;то отвлечься, Степан прокручивал и прокручивал в голове план спасения Зои.
В клинике полным ходом начался капитальный ремонт по случаю её годовой аттестации. Этим;то обстоятельством Степан и его команда решили воспользоваться.
Комиссия должна начать работать уже на следующей неделе, а в мужском туалете после прорыва канализации обвалилась часть плитки.
Сначала Степан устраивает на работу Магомета.
Чтобы выложить плитку полностью, таджику понадобится как минимум часов двенадцать, а это значит, что Игорь Северьянович его непременно оставит на ночь, а он, Степан, сделает так, чтобы помогал Исмаилу именно он.
Где;то в четыре утра, когда более;менее будет спокойно и к рабочим звукам уже успеют привыкнуть, Степан обработает кислотой оконную решётку.
За час соединительные штыри будут разъедены, а к этому времени под окнами их уже будет ждать Никита, который по сигналу должен подняться по пожарной лестнице и помочь им спустить ослабленную женщину. (То, что жена сможет самостоятельно преодолеть два этажа, Степан исключал полностью, поэтому оставалось одно — её транспортировка.)
Для этого Зою необходимо будет одеть в смирительную рубашку и, воспользовавшись альпинистским снаряжением, перетащить на пожарную лестницу, а оттуда уже — на землю. В этом Степану должен помогать Корытин.
Далее на территорию клиники по липовым накладным въезжает Копчёный, который и вывезет всех участников побега.
Через два квартала, чтобы запутать следы, Зою пересадят в машину Фирсанова, а Михаил Михайлович доставит её на квартиру к Вере, где в первые дни, пока действие наркотика не ослабнет, за ней и будет ухаживать Аннушка…
8.
Великий Фантазёр Степан Кораблев спокойно засыпал в своей филёвской квартире.
Завтра у него будет тяжёлый день.
Завтра он увидит свою возлюбленную Нику — и не только…
Наверно, так и надо, наверно, это необходимо, чтобы прошедший огонь, воду и медные трубы мужчина оставался до глубокой старости немного мальчишкой, иначе он уже не мужчина, а так — "смухорченный" годами и обстоятельствами, никому не нужный занудливый сухофрукт.
Доброй ночи тебе, Великий Фантазёр! Завтра тебя ждут великие дела!
1.
Отыскать кафе Степану не составило особого труда.
Удобно устроившись на мягких пуфиках и раскрыв ноутбук, он стал ждать.
Время шло, а Ника не появлялась.
К Степану подошёл предельно вежливый официант и поинтересовался, чего он желает. Степан заказал лимонный сок и стакан со льдом.
Дожёвывая последний кубик льда, Степан, наконец, почувствовал вибрацию своего мобильного телефона и прочитал короткое сообщение: «Степан, я задерживаюсь, закажи мне, пожалуйста, стакан свежевыжатого морковного сока, сливки и венский кофе с ванильным сиропом и корицей. Буду через 10;минут».
Как ни вглядывался Степан в прохожих, Нику он всё;таки пропустил.
Она появилась — эффектная, может, чуть поправившаяся, но полнота ей даже шла, — в алом брючном костюме из натурального шёлка.
Степан жадно проглотил вместе с возникшей слюной её формы, по которым он так истосковался, и невольно встал.
— Степан, здравствуй! Хорошо выглядишь! Спасибо, что заказал мне сок и кофе! — Ника села чуть вполоборота и, прогнувшись спиной, как пантера, посмотрела на Степана синью своих, подведённых голубым карандашом глаз, от чего её взгляд казался ещё более живым и неповторимым.
И, как будто не было этих лет, как будто всё, что случилось со Степаном за эти девять лет, казалось Кораблёву лишь страшным, но таким далёким сном.
Вместо ответа Степан раскрыл книжку компьютера и начал цитировать написанное им в ожидании Ники стихотворение:
Я не хочу признания, что проку
В признаниях твоих ко мне в любви,
Я не хочу напоминать сороку,
Когда шепчу: «Люблю тебя я» — и
Не вижу смысла в планах, Бога ради!
И в том, что я могу ещё с тобой,
Закрывшись, оторваться на кровати
И знать, что для тебя не «Плейбой»!
Я не желаю ревновать без смысла,
Со смыслом — то больнее мне вдвойне!
Я не хочу ни радостно, ни кисло
Делиться нашим только лишь — родне!
Я не хочу искать кого получше
Иль поспокойней, или там ещё,
Я не хочу быть для тебя ни тучей,
Ни солнцем, ни судьёй, ни палачом!
Я лишь хочу быть пред тобою голым,
Хочу услышать я из этих уст:
«Стакан со мной наполовину полон,
А без меня — наполовину пуст».
— Знаешь, Степан, я устала как;то изнутри… Как вымороженная пустыня… Даже привычные фантазии не греют меня!
— Ника, это не главное! Главное, что я засею всю твою пустыню цветами моей любви!
— Кораблёв, ты совсем не изменился, но я до сих пор помню один твой забавный стишок, — и Ника легко и непринуждённо процитировала творение Степана:
Моя голубка!
Тебя люблю!
Мечту из кубка
Я пригублю.
Мечту из кубка
Моей любви!
Моя голубка,
Лишь позови,
Лишь только крикни,
Я прилечу!
И поцелую,
Задув свечу!
И тело к телу,
И платье прочь!
И одеялом
Нам будет ночь!
— Помнишь, когда ты мне его написал?
— Конечно, помню! Разве можно такое забыть? Много воды утекло, я изменился, хотя бы потому, что я здесь!
— Знаешь, Степан, все эти годы ты был для меня Солнышком! Солнце… Его же не всегда можно увидеть. Ночь. Ненастный день. Или в закрытом помещении. Но ты всегда знаешь, что оно есть. Оно светит. И пока будет земля, будет и солнце. Так и ты для меня. Я тебя не видела, но мне уже было хорошо оттого, что ты где;то есть, и рано или поздно я смогу увидеть тебя. Вот и увидела! Так, какими судьбами? Ты что;то от меня хотел?
— Ника, я даже не знаю, с чего начать…
— А ты начни с самого начала, — и Ника пододвинула к себе стакан морковного сока со сливками.
2.
— Стёпа! Какой ты смешной! Ты хочешь вырвать эту сумасшедшую из дурдома?
Пока Кораблёв рассказывал Нике про все свои треволнения и переживания, случившиеся за эти годы, она уже успела выпить чашечку кофе, заказать ещё чашечку и ещё чашечку. Теперь же она просто слушала и курила любимые им лишь на её губах сигареты с ментолом.
— Тебе никто не может запретить это! Да, вы в разводе, но сейчас, как я поняла, воспитанием вашего ребёнка имеешь право заниматься ты! И потом, этот ваш Игорь Северьянович, по;моему, должен за благо считать, чтобы ты со своей Зоей убрался из его клиники поскорее и навсегда!
— Ника, во;первых, я не бывший муж, потому как я ещё не развенчался, а во;вторых, этот Игорь Северьянович — такая сука, что его легче просто «замочить в сортире».
— Ну хорошо, а у тебя есть уже какой;нибудь план?
Вот оно! Степан знал, что Ника спросит об этом! Какой он молодец, что организовал свою команду и пришёл на встречу к ней не с пустыми руками! Есть ли у него план? Конечно же, есть! И Степан молча, с довольной усмешкой, выложил перед Никой лист с полным изложением намеченных действий.
Ника просмотрела бегло, затем ещё раз — более внимательно, затем просто энергичным движением скомкала листок и, откинувшись на пуфик, громко и от души рассмеялась!
— Стёпа? Что это? Что это за бред дешёвого детектива? Какие решётки? Какая пожарная лестница? Ты в своём уме? Это что, розыгрыш?! Тебе в этом плане ещё не хватает вертолёта и пары машин морских пехотинцев! Единственное, что мне тут понравилось, так это то, что Зою необходимо на время будет спрятать не у тебя, а на квартире Веры. Всё остальное — полный бред!
Расстроенный Степан не знал, что и сказать.
— А знаешь что, — и Ника игриво посмотрела на этого большого ребёнка, который сейчас надулся на неё, как мышь на крупу, — поехали!
— Куда? — Степан даже опешил.
— В клинику. У меня есть неодолимое желание познакомиться с этим вашим монстром поближе!
Ника встала, и Степан только сейчас разглядел её беременность, и у него отчего;то сжалось сердце.
— Ника! Ты ждёшь ребёнка?!
— Уже пять месяцев. Эх ты! Стареешь, Степан! Теряешь нюх! Раньше бы ты это заметил вполоборота!
Степан смолчал. Это был неожиданный удар по его самолюбию. А чего он, собственно, хотел? Должна же была Ника когда;нибудь родить! Но он дорого бы отдал за то, чтобы в этом чреве рос именно его ребёнок!
Ника также управляла «Хаммером». Правда, это уже была другая машина, более компьютеризованная и продвинутая в плане комфорта, но Степан не заметил этого. Абсолютно подавленный, он лишь думал об одном — нет, не о спасении матери его ребёнка, а о том, что во чреве его любимой женщины билось сердце не его малыша.
Уже практически на подъезде к психиатрической клинике Ника задала неожиданный вопрос:
— Степан, а этот твой Кирей, почему его;то не было в твоём прикольном плане?!
— Кирей куда;то делся.
— Как это делся? Не поняла.
— Исчез.
— Не верю. Человек не может так просто исчезнуть. У него что, телефона нет?
— Телефон есть, но он не отвечает.
— Почему?
— Либо вне зоны, либо просто молчит.
— И давно ты звонил?
— Последний раз вчера…
— А можно я попробую набрать?
— Пожалуйста!
— Восемь. Пятьсот один. Пять двоек. Двенадцать.
— Классный номер.
— Да, как из мультика про Карлсона, помнишь: «Два… два… два… ноль… ноль… два… два…»
— Алло, это Кирей? Здравствуйте. Я сейчас еду с вашим лучшим другом, и, пока он не наломал дров, передаю ему трубку.
Степан не верил своим ушам. Ника действительно полностью оправдывала своё имя.
— Кирей! Привет! Нет, это Ника, моя пациентка. Ты где? Мы можем встретиться?.. — И, обернувшись уже к Нике: — Ника, ты располагаешь временем?
— Как я могу располагать временем, если я не служу, а делаю свой бизнес? Степа, знаешь, чем отличается обыкновенный служащий от хозяина бизнеса? У служащего есть два дня выходных и вечера после работы. У меня их нет: я всегда думаю о своём деле, я всегда напряжена, но это моя жизнь, и она мне нравится. Я понимаю, что ты хотел спросить. Ты хотел узнать, смогу ли я помочь тебе сегодня? Да, смогу. Сегодня у меня запланирована одна очень важная встреча, но она должна состояться лишь во второй половине дня. Что ты хотел?
— Нужно встретить Кирея!
— Где он?
— Только что прилетел и сейчас в Шереметьево;2.
— Отлично! Как раз по дороге обо всём с ним и потолкуем. — И Ника резко взяла вправо.
3.
В лабиринтах и развязках портала Шереметева;2 найти Кирея оказалось не таким уж простым делом.
Наконец Степан заметил друга. Его хорошо потрепало за эти три месяца. Он весь как;то осунулся и выглядел очень бледным. В довершение букета неприятных впечатлений Степан заметил в левой руке Кирея трость, о которую он основательно упирался, стараясь максимально облегчить нагрузку на ногу.
— Что с тобой случилось, братишка? Да, познакомься: это Ника, моя старинная подруга, а это — тот самый легендарный Кирей.
— Очень приятно! — Ника вызывающе откровенно оглядела Кирея. — О вас Степан столько уже понарассказывал!
Кирей, в свою очередь, посмотрел на Нику и, глядя ей в глаза, ответил с его простодушной прямолинейностью:
— Степан, где ты таких красавиц находишь! Что ни подруга — то бриллиант!
— Спасибо! — И Ника удовлетворённо вздохнула полной грудью женщины, которой всегда бывает мало.
— Да, ребята, помотало меня за эти три месяца. Опуская все подробности моего неожиданного отъезда за границу, скажу одно. Бывают моменты, когда нужно просто исчезнуть, лечь на дно. Иногда бывает полезнее прикинуться дохлой собакой, чем живым львом. Что, собственно, я и сделал.
Но, как говорится, «не буди лихо, сиди тихо, а то привлечёшь на себя беду». Так оно и получилось. Я попал в серьёзную аварию. Как в том анекдоте, — и Кирей заранее рассмеялся, — «Штирлиц упал со скалы и чудом зацепился за сук, чудо распухло и долго болело!» — так и у меня. Столкновение получилось лоб в лоб; если бы не подушки безопасности, то настала бы мне хана, а так выковыряли меня из всего того, что осталось от моего «Мерина», забрали и отвезли в больницу. У меня оказалось сотрясение мозга и травма плюсны стопы.
Короче, провалялся я там без малого пятьдесят девять дней. Ещё повезло, что операцию делал мэтр. В Бремене есть отделение сосудистой хирургии, известное на всю Германию, так что мне постарались собрать лапку поточнее, пригнать кости друг к другу по максимуму. Потом наступил очень долгий период регенерации организма. Тут;то, Стёпа, я и вспомнил о твоих руках! Очень бы они мне тогда пригодились! Помнишь, когда я подвывихнул руку, тогда ты мне так быстро помог? И вообще, я уверен, что лучше тебя массажиста не сыскать!
— Да, Кирей, простите, что перебиваю, но это точно! Несколько лет назад я тоже попала в тяжёлую автоаварию, после которой вообще неуместно было строить планы на будущее, — долго восстанавливалась. И только золотые руки нашего Степана вернули мне радость движения без боли, а теперь я могу даже кататься на лошади и горных лыжах.
— И рожать, — пробубнил себе под нос Степан, но его никто не услышал, так как он сел на заднее сиденье, уступив управление и машиной, и его дальнейшей судьбой тем, кого он считал лучшей женщиной и лучшим другом.
4.
Ника и Кирей решили действовать по обстоятельствам.
Время приближалось к трём дня.
— Степан, а Игорь Северьянович вообще консультирует?
— Да.
— А он может проконсультировать беременную женщину, которая желает попасть к нему на приём?
— Смотря какая это будет женщина.
— А ты, Стёпа, позвони ему сейчас и попроси, чтобы он немедленно принял твою массажную пациентку, владелицу заводов и пароходов. Сможешь?
— Без проблем! — И Степан набрал номер Штиля. Тот, очевидно, только пришёл с обеда и занимался рутинными делами у себя в кабинете.
— Игорь Северьянович! Простите меня! Я сегодня не вышел на работу, но у меня очень серьёзная проблема. Моя пациентка только что вернулась из Токио, где у неё свой Дом моды, и ей просто необходима ваша профессиональная помощь. Да… Да… Хорошо… Мы будем через полчаса. Она не одна. Да. Хорошо. До встречи! — И Степан закрыл книжку сотового телефона. — Ника! Но у тебя и мозги работают! У вас с Киреем хороший дуэт получится!
— Только давай, Степан, договоримся сразу, что ты ни во что не вмешиваешься!
— Да, Стёпа, а то мы тебя в машине закроем! Темпераментный ты наш!
— Да ладно вам!
— Ты ещё, Кирей, его план побега не читал! Вот где я от души посмеялась! Да, кстати, Степан, позвони этой девушке, Вере, пусть она уже освобождает нам площади под твою ненаглядную!
— Запасные ключи от её квартиры уже у меня, — буркнул Степан и отчего;то очень остро ощутил, что он иной, что совсем непохож на таких деловых и прожжённых Нику и Кирея!
5.
В клинике их уже ждали. Ощущение того, что вот сейчас произойдёт что;то очень важное, значительное, не оставляло Степана.
Первым в кабинет вошёл Степан, за ним, выстукивая каблучками по кафелю, — Ника, и последним, закрыв за собой дверь, — Кирей.
Штиль из уважения встал из;за стола и предложил всем присесть.
Какое;то время царило изучающее друг друга молчание.
Первым не выдержал Штиль:
— Чем могу быть полезен, э;э;э…
— Можно просто Ника.
— Как вам будет угодно.
— Игорь Северьянович! У меня очень мало времени, поэтому я хочу сразу перейти к делу.
— Очень хорошо! Я весь во внимании.
— Игорь Северьянович, не кажется ли вам, что лечение Зои Валентиновны Кораблёвой несколько затянулось?
— Вот вы про что! — И директор откинулся на широкую спинку вращающегося кресла. — Я думаю, что это не в вашей компетенции. Любая моя пациентка будет находиться в клинике столько, сколько понадобится до полного излечения от недуга или, по крайней мере, до наступления хотя бы ремиссии.
— Игорь Северьянович, все мы прекрасно знаем, что в вашей клинике происходят противозаконные манипуляции с некоторыми из ваших пациентов. Мне бы не хотелось выносить сор из избы. У меня достаточно связей… — и Ника, раскрыв свою записную книжку, что;то быстро написала в ней, вырвала листок и протянула Штилю.
Тот взял, прочитал, вспыхнул и уже другими, злобными глазами посмотрел на Нику. Желваки его скул играли.
— У меня достаточно связей, чтобы вы после одного моего звонка не смогли устроиться не только по своей специальности, но и приобрести билет в ад.
— У вас связи даже в небесной канцелярии? — мужественно выдержал удар Штиль.
— Пока нет! — Ника деланно улыбнулась. — Но если надо, будут. Наш разговор на этом закончен. — Ника встала. За ней встали и остальные. — Я буду ждать в «Хаммере». Надеюсь, вам на улаживание всех формальностей хватит получаса. Нет, — Ника взглянула на часы, — двадцати минут. Мой заместитель и Степан помогут вам сопроводить Зою Валентиновну в машину. — Ника уже было пошла к выходу, но развернулась. — Да, и, пожалуйста, не забудьте выдать нам документ, что состояние Зои Валентиновны Кораблёвой уже перешло в период этой самой… ремиссии.
«Вот это женщина! — Степан смотрел на Нику с нескрываемым восхищением. — Как Цезарь! Veni, vidi, vici!»
6.
Ворота психиатрической клиники уже находились далеко позади, когда Степан обернулся на заднее сиденье. Кирей, бережно обняв за плечо Зою, нежно гладил её по спутавшимся жирным волосам. Степан, скорчив гримасу, отвернулся.
— Ника, скажи, если это не секрет, что ты всё;таки написала там на бумажке?
— Нет, Степан, не секрет. Я написала фамилию, имя и отчество моего мужа.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
ОПОМЯТОВАНИЕ
1.
То, что выздоравливающую спрятали на конспиративной квартире, оказалось не лишним. Спустя недели две её стали разыскивать какие;то подозрительные субъекты.
Зоя удивительно скоро пошла на поправку. Лекарство ещё действовало, но рецидивы с каждым днём становились всё реже и реже, и уже к октябрю женщина могла самостоятельно передвигаться и осмысленно выражать свои желания.
Первое из них оказалось — желание принять горячую ванну и вымыть волосы.
Но самое сильное впечатление осталось от того, как впервые после стольких месяцев забвения к Зое наконец;то стала возвращаться память, и она узнала Настю.
Это произошло как;то буднично и само собой.
Зоя сидела у окна. Настя играла в куколки. Степан разделывал на кухне курицу. Около его ног поскуливала Шерри.
— Ой, Настя! Смотри, какая забавная собачка, — вдруг подозвала мама истосковавшуюся по любви дочку.
Настя подскочила к подоконнику, и они обе стали наблюдать за очаровательным щенком, который вертелся, пытаясь схватить свой же собственный хвост. Затем Зоя резко повернулась и посмотрела на дочку.
— Настя, кто тебе так безобразно заплёл косички?
— Кто;кто! Папка, конечно!
— Давай;ка я тебе их переплету.
2.
Ровно через месяц Зоя уже чувствовала себя настолько хорошо, что перебралась с дочкой к родителям и вышла на работу. С переездом и с восстановлением в должности ей помогал Кирей.
ЭПИЛОГ
«Здравствуйте, Антон!
Пишет вам человек незнакомый и, тем не менее, заинтересованный в спасении вашей матери.
Пишу вам для того, чтобы поставить вас в известность, что мать ваша здорова и что те видения, которые преследовали её, уже три месяца как оставили её. Вы не поверите, но Марго выздоровела у меня на глазах.
Я сам видел, как она здраво говорила и всё отчётливо понимала. Но злой гений вашей семьи в лице Игоря Северьяновича Штиля опять вверг её в пучину болезни. В этом — его корыстная заинтересованность.
Не буду вас утомлять дальнейшими объяснениями, тем более что все семь сеансов мне удалось записать на цифровой диктофон (диск с записью вложен мной в это же письмо).
Я понимаю, что для суда эта запись юридической силы иметь не будет, но для вас и для спасения вашей матери она, наконец, прояснит многое.
Пожалуйста, спешите! Я сам видел, как закалывают в этой клинике вполне здоровых людей.
Единственное, о чём я буду вас простить, так это о том, чтобы вы мне не звонили. Свою миссию я выполнил и больше вмешиваться в это дело не желаю.
Степан Кораблёв».
Степан встал из;за письменного стола и подошёл к термометру. Глаза с трудом различили электронные цифры. Кажется, минус двадцать. Он отодвинул жалюзи и посмотрел на унылую картину падающего хлопьями снега, подумав ещё раз о том, что ему необходимо выйти на улицу. Тёплые ватные штаны, грубый шерстяной свитер, валенки на босу ногу, пуховик и шапка;ушанка. Всё, он готов. Осталось прихватить два пластиковых ведра: в одном — тапочки, в другом — полотенце.
Снег, снег, снег. Он, как назойливые белые мухи, лезет в глаза, в рот, мешает дышать. Ноги с трудом двигаются по снежной целине там, где вчера ещё так звонко хрустела утоптанная им же тропинка.
Наконец он у цели. Колонка замёрзла, и матовые сосульки из её крана свисают, как сталагмиты. Он пинает и разбивает эту красоту, расчищает валенками сугроб, снимает с вёдер крышки, кладёт на них тапочки и полотенце.
Затем он терпеливо и сосредоточенно смотрит, как тонкой струйкой набирается ведро: попадающие в него снежинки тают, успев пройти по водовороту и исчезая навсегда.
Наполненные вёдра ждут, и он начинает раздеваться. Самое сложное — снять валенки и надеть тапочки; остальное слетает моментально, и вот он ощущает всем телом, как сотни снежинок тают на нём.
«Господи, помоги! Прости мои грехи тяжкие и дай силы! Во имя Отца, Сына и Святого Духа!»
Он заносит над собой первое ведро и опрокидывает. Колючая масса обрушивается и, стекая, уходит в снег. Второе ведро он уже не чувствует. Затем долго и тщательно вытирается, втирая в себя новые и новые снежинки. Тело жаждет этого холода, ему становится хорошо, и он, разбежавшись, падает в обжигающий сугроб. Затем, прихватив пригоршню снега, втирает его в грудь и лицо. Красное, пульсирующее тело ожило. Он возвращается к одежде и ещё раз вытирается уже успевшим замёрзнуть и закостенеть полотенцем. Затем свитер, шапка, штаны, валенки и пуховик отделяют его от этого огненного блаженства до глубокого вечера, когда он заставит себя снова взять вёдра.
Обратный путь занимает меньше времени, и падающий на лицо снег уже не кажется таким враждебным. Он слизывает с губ тающую снежинку и думает: «Сколько же раз ему суждено Богом облиться, пока он так же не растает и не уйдёт в водоворот вечности?»
2006;07;06
...
Человек — существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит один процесс достижения цели, а не самую цель.
Ф. М. Достоевский   
               
Роман «Массажист» опубликован в 2008 году в канадском журнале «Американка», и в 2009 году в издательстве «серебряные нити» отдельной книгой. Зарегистрировано РАО произведение Карелина Алексея Анатольевича. Рукопись романа под названием «Массажист» на 217 стр. (А4, шрифт 14) за №10275 от 28 июня 2006 года. Время создания: с 08.02.05 по 26.07.06