Азбука жизни Глава 2 Часть 132 Природный каприз!

Глава 2-А? 132. Природный каприз!

Гостиная пуста, тишина обманчива — она всегда предвещает бурю мыслей. Диана прикована к телевизору, где уже месяц без перерыва льётся одно и то же. Вижу, как она морщит лоб, и знаю: ей невыносимо разбираться в этом одной.

— Виктория, — наконец не выдерживает она, не отрывая глаз от экрана. — Я хочу понять только одно. Все эти эксперты, политики, министры… Они говорят часами, а в голове — каша. Но удивление во всей этой истории вызываешь только ты. Как в двух словах, по-твоему, сказать правду? Прокомментируй вместо любого из них.

— И даже министра! — раздаётся звонкий голос с порога.

Тина входит, и лицо Дианы мгновенно озаряется. Они как две части одного целого — там, где я вижу абстракцию, они ищут опору в фактах.

— Хочешь сказать, что всем трудно объяснить происходящее, а Виктория сводит всё, как в математике, к простейшей функции, — улыбается Тина, устраиваясь рядом. — Как же жалела наша Ирина Игоревна, что Вика не пошла по стопам бабушки. Не стала преподавателем. Помнишь, как она описывала решения в контрольных? Так красиво, что наши работы исчезали, а Ирина Игоревна вежливо просила: «Виктория, напишите ещё раз, пожалуйста». И давала новое задание.

— Тина, меня это радовало, — признаюсь, и внутри теплеет от этих воспоминаний. — Я и писала их с удовольствием. Как чистый лист — там не нужно было подстраиваться под чьё-то ожидание. Только логика, только формула.

— Как и свою «Исповедь»! — раздаётся голос Олега.

Братик стоит в дверях, и в его глазах знакомый огонёк — смесь любопытства и вызова. Он стал чаще появляться здесь, отрываясь от своих дел, будто эти политические шоу, от которых мы не можем оторваться, стали для него своеобразной интеллектуальной дуэлью.

— Верно, братик, — киваю. — А когда ты, наконец, напишешь настоящую историю? Не ту, что в документах, а ту, что остаётся в людях?

— А мне любопытно другое, — парирует он, присаживаясь в кресло. — Зачем ты публикуешь свою историю по параграфам? Как головоломку какую-то.

— Может, сама хочу создать историю в картинках, — отвечаю, ловя его взгляд. — Чтобы дети однажды изучали её с удовольствием. Чтобы видели не даты, а жизнь.

— Ты свои старые книги не хочешь дописать, — не отступает он. — Как и тот шедевр двадцатилетней давности.

— Хочу, братик. Но надо поменять имена. И некоторые диалоги. И монологи.

— А зачем? — удивляется он. — Ты же всегда была против правок.

— Потому что я в восторге от своей «Мелодии любви», — говорю тише. — Но там — вы все. И я теперь вижу вас иначе. Глубже. Имена должны соответствовать сути, а не просто быть ярлыками.

— Ты же доказывала мне и Владу, что исполнишь мечту Бальзака, — напоминает Олег, и в его голосе звучит что-то вроде гордости. — Написать столько, сколько он хотел. У него был сквозной герой. Вот и сделай себя главной во всех романах.

— Любопытно, — улыбаюсь. — А другой главной героини и не может быть. Я ведь пишу только то, что прожила. Или то, что проживаю сейчас.

— Но я успел прочитать твою «Мелодию любви», — продолжает он. — Молодец. Относительно себя сдержанна, но о Тиночке… с такой нежностью. Красивые отношения с Михаилом.

— Олег, беда её в том, — смеётся Тина, но в её глазах — глубокая серьёзность, — что она, описывая наши отношения абсолютно точно, даже мои сомнения, внедрилась в меня! Я читаю и думаю: «Боже, это же я». Как будто она подсмотрела мои мысли.

— А я могу и в любого мужчину внедриться, — говорю легко, но внутри ловлю себя на мысли, что это не совсем шутка.

— Но что-то с Соколовым тебе никак не разобраться, — ехидно замечает Олег, и мы все невольно оборачиваемся к дверям.

Эдик стоит там, появившись так тихо, что никто не заметил. Его лицо — маска спокойствия, но в глазах мелькает та самая, знакомая с детства искорка.

— Как ты внезапно появляешься, Соколов! — восклицаю я, и сердце на мгновение замирает.

— Точно так же, как и ты исчезаешь, — парирует он, и в его голосе нет упрёка, только констатация.

— Куда исчезаю? — играю в наивность, хотя знаю, что меня не провести.

— Сестричка, не кокетничай хотя бы перед нами, — качает головой Олег. — Эдик тебя с детства знает.

— Нет, Олег, иногда я и правда теряюсь, — говорю уже серьёзно. — На концертах, например. Когда музыка забирает всё.

Эдик улыбается, и в этой улыбке — глубокая вера, которую я всегда чувствовала, даже когда не верила в себя.

— Он ещё улыбается, надеясь на мой профессионализм на сцене, — продолжаю, глядя на него. — Что не подведу. Ни его, ни ребят в оркестре.

— Но тебя не подставишь, — говорит Эдик, и его слова звучат как приговор. — Ты сама кого угодно загонишь своими эмоциями. В музыку, в текст, в тишину.

— Иначе бы так не пела, — соглашаюсь. — А вы, ребята… вы молодцы. Какое счастье, что вы подхватываете любой мой каприз природы!

— Браво! — не удерживается Тина, и мы все смеёмся, потому что понимаем — это не комплимент, а констатация факта.

Да, для меня вся жизнь — учеба, гастроли, творчество — всегда была сплошным природным капризом. Стихией, которой я подчиняюсь. Пишу, когда ветер мыслей становится ураганом. Пою, когда тишина внутри превращается в гром. Этому удивлялись в Союзе писателей. И мой первый редактор смотрел на меня, как на погодное явление. Только второй, постарше, сказал с горькой завистью: «Такую, как ты, на расстоянии ружья к издательствам не подпустят. Ты для них — либо «Кинжал», либо «Солнцепёк»».

А если тебя так не назвать, то ты будешь просто Великой Дурой. Ту самую дуру, которой нас сегодня кормят в сериалах и рекламе. Потому что выше этой дури они подняться не могут. Они пытаются вести с нами войну через телевизор, не сомневаясь, что все вокруг — быдло, жующее поданную им жвачку. Не догадываясь, что сами и есть абсолютное быдло. Общество, которое они создали, породило оружие, способное закончить основную операцию за два часа. Но бороться с этим быдлом, разворовывающим Россию уже тридцать лет, устроившим свою войнушку через нациков, которых кормят этими же накопленными капиталами, — вот задача. Они превращают всё в черепки, не понимая, что этим лишь роют себе могилу.

В этом и есть сила русского мира. У нас даже сказки для детей — на самом деле для взрослых дядек, не способных зарабатывать ни руками, ни мозгами. Они объединились всемирной дурью, а мы… мы просто остаёмся собой. И в этом — наш главный каприз. И наше главное оружие.