Понятие - фашизм и современная политика

Основой фашизма является делегированная народом власть, осуществляющая насилие. Основу фашизма в русском алфавите можно представить как бы нарисованной в виде буквы «Ф», но это ещё не обозначение фашизма — а лишь образ, в котором может проступить механизм делегирования власти, а может и не проступить. Так и слово «фаш» не от одной буквы приобретает смысл объединённого многоначалия. Но и пучок, им обозначенный, должен состоять из злых элементов или злого объединителя, а иначе это не фашизм, а суровая добродетель.

Если мы букву «Ф» как бы разделим на части, то получим букву «С», единицу и зеркальную букву «С». Где буква «С» означает слово народа, уполномочивающее кого;то одного, символизируемого единицей, вместо себя взять судьбу народа в свои руки и тем отразить волю народа — что символизируется зеркальной буквой «С», встроенной в букву «Ф». Это не доказательство и не этимология, а визуальная модель: она помогает держать в уме, как устроено делегирование, и где в нём может возникнуть извращение.

В римской республиканской традиции этот механизм символизировал пучок прутьев (фасции) по принципу: пучок один, символизирующий властителя, но в нём есть множество прутьев, символизирующих народ. При этом, чтобы основа стала именно фашизмом, её надо извратить — то есть лишить нравственной основы. Нравственность здесь понимается как здоровая мораль, которую в современном мире символизирует Бог.

Иными словами, основа фашизма — это передача полномочий народного совета диктатуре, основанной на насильственном пресечении беззакония. Но и в самой римской республике в пучок прутьев втыкали топор, символизирующий право казнить подчинённых Риму провинциалов по воле правителя, то есть вне единого для всех закона: граждане Рима были защищены привилегиями, а покорённых казнить можно было, покорителей — лишь подхлестнуть. Как представляется, для самого народа города Рима это ещё не был фашизм, а для провинциалов порой оказывалось хуже фашизма — но всё же не фашизм, потому что они не делегировали такую власть.

Современное восприятие фашизма часто сводится к всевластию в отношении покорённых. Складывается впечатление, что так стало потому, что монархии потеряли силы и требовалось как;то обозначить злую демократию — хотя бы по формальным признакам массовой поддержки власти или по признакам зарождения в демократии. Современное название пошло не по подгонке термина под явление, а, как видится, по безотчётному любованию символом римского величия в слове и символах у сторонников древней строгости и жестокости, а потом — по ненависти к этим словам и символам у противников.

Истинной единицей;диктатором стал и сам город Рим, то есть часть народа страны. Но правильное употребление понятия «фашизм» мы здесь исказим, если так его обозначим: остальная часть народа римлян не уполномочивала сажать себе на шею деспотичного римского исполнителя. При этом к современному пониманию фашизма такая логика ближе изначального.

В условиях буржуазных демократий неэлитарную часть народа научились приводить к тому, чтобы она давала такие полномочия слугам элиты. Когда эта власть действует против своего народа, правильнее, как представляется, называть такой режим не фашизмом, а сверхфашизмом, ультрафашизмом и т. п.

Однако коммунисты почувствовали в идее фашизма конкурента — в том смысле, что подателем и главным толкователем этой идеи оказались не Маркс, Энгельс или Ленин, а Муссолини, а затем Гитлер. А после лидеров фашизма Ленин, как складывается впечатление у части наблюдателей, выглядел будто плохо учившимся в гимназии мыслителем. Да и, понимая суть фашизма, люди сравнивали его с советской властью, которая, хотя и не была фашизмом, до ВОВ порой выглядела хуже фашизма.

При этом коммунисты, как видится, не столько извращали мировые языки, сколько обрывали связи со своим народом — а это гораздо опаснее. Они навязывали свои идеологические определения фашизма: пока люди видели альтернативные трактовки, эти определения не выглядели бредовыми; но без альтернативных пониманий получались как бы бредовые шоры на глазах. Нельзя было организовать своевременный отпор зарождающемуся фашизму в социализме, потому что никто не смел покуситься на определение фашизма, под которым подписались коммунистические вожди и съезды компартии, где фашизм трактовался сугубо как буржуазное явление. В итоге, как представляется, это нанесло огромный вред и ментальности человечества, и собственной идеологии, а ультрафашизму невольно помогло стать популярным.

Ситуация похожа на написание формулы изобретения: если автор отошёл от максимально возможного обобщения в независимой формуле, он теряет реальную патентную защиту. Коммунисты, по этой аналогии, подписались под таким определением фашизма, которое должно было бы находиться в зависимом пункте формулы, а не в независимом. (Увы, и мировые конфессии подали подобный пример небрежности с понятием «язычники».)

И, увы, это лишь один пример превращения советской коммунистической идеологии из товарищеской в начальственную. После Второй мировой войны коммунисты идеологически могли побеждать фашистов только в пострадавших от фашизма социумах; в остальных же, как показывает практика, они проигрывали.

Как складывается впечатление, современная Европа в значительной части своих настроений тяготеет к жёстким формам порядка, но хотела бы устроить их половчее: чтобы топор для провинциалов был огромный, а батоги для граждан — минимальные. Пока в ней состояние умов напоминает позицию японцев во время русско;японской войны 1904–1905 годов: они старались выглядеть гуманной и цивилизованной нацией, но открыто говорили, что это им не понутру и в следующий раз будут настоящими зверями.

Позиция нынешних европейцев чревата вечной нерешительностью. Не поэтому ли, как напрашивается вывод, и возникла такая конфигурация вокруг современной Украины — которая, с точки зрения ряда аналитиков, выглядит как удобный инструмент для преодоления этого конформизма и решения задач внешних игроков? Если американцы и хотят видеть в Европе новый фашизм, то, как представляется, в усовершенствованном виде и в свою пользу, а не в пользу самих европейцев. То есть Европе, как видится некоторым наблюдателям, может быть уготована роль, схожая с ролью Украины, — полностью зависимого от Вашингтона инструмента. Да и зачем Штатам такое НАТО, которое не может воевать с Россией и Китаем? Жертвенные, отколовшиеся от НАТО марионетки им, как представляется, гораздо нужнее. Следующим «прутком в костёр войны» может стать Польша или Молдавия — по крайней мере, такая перспектива обсуждается в ряде аналитических кругов.

До недавнего времени экономическое и финансовое доминирование США позволяло им диктовать свою волю без прямого насилия и попрания демократии в других странах. Сегодня они, как видно, распределили другие страны по разным уровням взаимодействия: с кем;то общаются приблизительно на равных, с кем;то по;старому доминируют, а к кому;то применяют более жёсткие подходы. Получается, как можно сказать, своего рода «соучаствующий» режим, где степень давления зависит от категории страны.

Игра в слова

Фашизм — это безнравственная уполномоченная народом диктатура.

И всё;таки напрашивается мысль: для случая, когда был придуман порядок чередования властей в Римской республике, слово «фашизм» стоило бы заменить на слово «фаш;ум» — и по аналогии поступить с терминами «идеология» и «национализм», превратив их в «идеолог;ум» и «национал;ум». Это всё для «игры в слова»: не требование к языку, а инструмент различения смыслов. Подобно тому, как свастика ныне не может соотноситься с древнеславянской идеей — гитлеровская идея подминает иные трактовки под себя, достаточно совершить с символом насилие, и другие обоснования исчезают из публичного поля.

Порядок чередования властей в Риме был такой: когда народ чувствовал, что по;демократически навести порядок не получается, форум назначал временного диктатора, который должен был навести порядок и возвратить власть народу. По идее, это и есть «фаш;ум», и пока так делали на практике, это и было «фаш;умом».

«Игра в такие слова» нужна, чтобы не притуплялось чувство опасности: чтобы определения вроде «нацизм», «фашизм», «язычники» оставались чётко видимой собственностью народа, а не средством помутнения его сознания. Игровые слова можно применять и в жизни — как рабочий инструмент там, где обычный язык смешивает разные явления.

P.S.
Любопытно, что описанный в статье механизм повторяется и в отношении самого понятия «коммунизм» — и не только со стороны критиков, но и изнутри: и те, и другие сводят его к единственной, монопольной трактовке, отсекая любые иные прочтения. По логике этой работы, такое подавление альтернативных смыслов можно назвать терминологическим фашизмом: узкая группа берёт на себя право определять слово, а потом использует это право как инструмент исключения. Здесь «фаш;ум» — это сам механизм делегирования права на определение термина; фашизмом он становится, когда лишается нравственной основы, то есть честного отношения к многообразию смыслов. И если цель — не прояснить, а подчинить понимание, то насилие происходит уже не в политике, а в языке. Такая «игра в слова» нужна как раз затем, чтобы замечать, где язык перестаёт быть общим достоянием и становится орудием власти.