Кучики

                Рассказ

            Поздняя осень.  Последние деньки ноября.  Ночью выпал первый снег и принакрыл освежающей белизной спящий город.  Но к утру автомобили растащили колёсами всю эту безгрешную чистоту на улицах, превратив её в грязное дорожное месиво.  К обеду ветер с севера разорвал тяжёлые тучи в клочья, и выглянуло солнце.  Одевшись потеплее, я сразу же вышел на улицу поприветствовать явившееся миру безрадостное светило. 
            Прогулялся не спеша, до трамвайной остановки, вдыхая прохладу и сырость моего родного Урала.  Присел там на лавочку под прозрачным козырьком, слегка передохнуть, а мимо меня сновали по улице, как механические муравьи туда-сюда разные автомашины, а я сидел и наблюдал за этим броуновским движением городского транспорта и размышлял о том, как скоротечна жизнь на нашей планете.
            Кажется, что ещё совсем недавно, я выпускник педагогического института пришёл в школу и приступил к работе преподавателем истории в старших классах, но сегодня уже безработный пенсионер, чьё детство осталось далеко за порогом светлой юности.               
            
            Жили мы тогда с моей мамой и бабушкой на первом этаже в одном из двухэтажных на два подъезда щитовых, с печным отоплением насыпных бараков в угловой квартире на двух хозяев вместе с соседкой – одинокой женщиной, которая была ровесницей бабушки.  И в нашей семье кроме меня других представителей мужского пола не было.  Мой дед, как и многие солдаты в сорок пятом году не вернулся домой с войны.  И где он находится этот последний его приют мы даже не представляли. 
            Бабушка ещё продолжала работать, преподавать русский язык и литературу школе, а соседка наша полгода, как вышла на пенсию.  Мы занимали втроём смежные с фасадной стороны две небольшие комнаты, а она отдельную, с окном на сараи боковушку.  Рабочий посёлок в нашем провинциальном городке появился во время войны для тех переселенцев, которые прибыли сюда, эвакуированные вместе с заводом оборонного значения.  Но жили в этом посёлке не только заводские переселенцы, но и местный из близлежащих деревень народ, став основной рабочей силой на этом передислоцированном на Урал производстве.
            Как там оказались мы, я точно не знаю, да это и не главное, потому что меня тогда ещё не было в помине, зато я прекрасно помню своё детство, когда я кроме суббот, да ещё воскресений, был предоставлен, практически, сам себе, так как мамка с бабушкой заняты были всю неделю на работе.  Обитали мы тогда, ютясь в тесноте, да не в обиде, как часто говорила бабушка, полностью и во всём доверяя с соседкой друг другу.  Даже внутренние двери в квартире никогда не запирались у нас на ключ.
            Сама же Вера Петровна была довольно миловидной, среднего роста, тёмноволосой с короткой стрижкой того времени женщиной из рабочих, у которой под глазами выпирал маленькой пипкой кукольный носик.  От возраста обострившиеся скулы огрубили её лицо, выделив подбородок в отдельную часть.  Этот заметный штрих в её неброской внешности и скрадывал немного её былую женскую в девичестве привлекательность. 
            Вся скрученная в тугой жгут её худая фигурка на коротких ногах и натруженные в работе руки выдавали в ней простую и безропотную в жизни, но выносливую и упрямую натуру.  А по характеру тётя Вера была тихая, даже незаметная какая-то, но ко мне всегда мягкая и добрая.  При встрече всегда мне говорила, улыбаясь:
            - Здравствуй, Лерик!
            И я каждый раз ей отвечал:
            - Доброе утро, тётя Вера!  Но я не Лерик, а Валерий!
            На что она мне всегда дружелюбно возражала:
            - До Валерия, друг мой, вам ещё далековато, а до Лерика в самый раз!  Не спешите взрослеть, любезный мальчик!  Ещё успеете хлебнуть горького до слёз во взрослой жизни!
            Я всегда обидчиво воспринимал эту её непонятную для меня мрачноватую фразу о
горе и слёзах, и однажды у бабушки поинтересовался недвусмысленно:
            - Бабуль!  А куда каждый день уходит наша тётя Вера?  Она же на пенсию вышла?
            Та, помолчав немного и тяжело вздохнула в ответ:
            - Ты же знаешь, Валера, что у неё дочка имеется!
            - Знаю! – кивнул я своей бестолковкой.
            - А у дочки, в свою очередь, двое деток растут! – Вот Верочка и ходит каждый день к дочке домой со своими внучатками, как бабушка нянчиться и помогать ей по хозяйству!
            - А она сама не справляется что ли? – не зная сути, заподозрил я дочь её в лености и безразличии к собственным детям.
            - Видимо, нет! – перекрестила грудь моя дорогая и милая сердцу добрая душа.
            - Тогда привела бы детишек сюда тётя Вера к нам…
            Но моё праздное разглагольствование, не дав договорить до конца, было прервано строгим возгласом со стороны моей мамы:
            - Зачем?
            - Как зачем? – удивился искренне я. – Мы бы познакомились с ними, и я бы с ними с удовольствием подружился бы! – подумал я, предположив, что было бы здорово иметь в доме рядом тех, с кем можно было бы скрасить надоевшее мне одиночество.
            - С кем? – строго прозвучал мамин голос.
            - С детьми! – осёкся я.
            - Зачем? – опять прозвучал от неё вопрос.
            - Нууу… – промямлил я. – Не знаю…
            - Раз не знаешь – не неси, сынок, чепуху! – снизила тон мама. – Маленькие они ещё для тебя, чтобы ты с ними мог подружиться!  Понял?!
            - Угу! – кивнул я озадаченной репой.
            Я тогда ещё не знал, что дочка у тёти Веры была безнадежно больна и жить ей уже оставалось совсем немного.  Зато я хорошо запомнил тот день, когда в нашей коммуналке накануне Нового года появилась парочка, будто двое из ларца, замечательных маленьких, как живые матрёшки, закутанных в шали поверх их скудной одежонки неуклюжих таких человечков: мальчишка и девочка. 
            В отличие от меня мои мама и бабушка знали заранее о их появлении, поэтому то и ждали, добросовестно подготовившись к встрече с ними, жарко натопив печь на кухне.  И вот ближе к вечеру в воскресение обитая ветошью для утепления входная дверь в берлогу нашего обитания отворилась и, переступив порог, появились в коридорчике тётя Вера и её двое осиротевших внучат.  Держась за руки, эти две молчаливые детские фигурки застыли у ног своей опекунши с двумя большими узлами в руках и с онемевшим взглядом взирали на нас, на встречавших их незнакомых людей.
            - Вот мы и добрались, наконец то, до места! – бодрым голосом сообщила нам наша соседка, – принимайте новых жильцов!
            - Здравствуйте, дети! – ласково, как могла, сказала моя бабушка, улыбаясь.
            Но в ответ немая тишина.
            Настороженные сестрёнка с братом, не разнимая рук, подняли свои шарообразные головы на чужую бабушку, не понимая, как им нужно себя здесь вести.  А Вера Петровна поставила свою поклажу молча на пол, освободив свои руки, и стала раздевать оробевших своих внучат.  Тем самым она давала понять им, что здесь никого им бояться не стоит.  Не проронив ни слова, она аккуратно сложила в стопки всю верхнюю одежду будущих наших юных соседей, присовокупив сверху к своим баулам, и повернула их лицами к нам.  Перед нами предстали с широко раскрытыми глазёнками две милые, розовощёкие мордашки, но
с посиневшими от мороза губами.            
            Девочка, явно, старшенькая лет шести не больше была одета в серо-зелёного цвета платьице, из которого она изрядно выросла.  Голову покрывали белые из кольца в кольцо густые кудряшки, напоминая магазинную куклу.  Из-под короткого платьишка выпирали наружу тёплые, с резинками внизу, напрочь застиранные штанишки-трусики.  А коленки у неё утепляли, вылезая наружу две, а то и три пары детских чулок или колготок.  Сверху на платьице была надета непонятного цвета короткая вязаная кофта.  Ниже она была обута с прицелом на будущее в новые великоватые валенки катанки. 
            Мальчишка же наоборот был одет ему по размеру матроский костюмчик из тёплой шерстяной фланели, брючки которого была заправлены в подшитые с кожанкой на пятках аккуратные пимки.  Наголо остриженная русая головёнка, худенькие плечики, тощие, как высохшие веточки ручки и ножки говорили о том, что парнишка ест плохо.  Но живые его глаза, лучистые фары выдавали в нём любопытного непоседу и шалуна.  Перед нами стоял самый настоящий из кинофильма «Максимка» юнга, только белокожий и возрастом чуток мелковат, но совершено прелестный малыш, цепко держась за руку старшей сестрёнки.         
            - Это кто же к нам сюда пришёл? – изобразила моя бабушка чрезмерно радостную мину на своём благообразном лице, когда на пороге дома возникла парочка укутанных от мороза малолетних коконов.
            - Это мы-ы!.. – скромно произнесло чудо с точащими из-под шапки косичками.
            - Кто это мы? – погладила обоих деток по головам ласковая тётенька.
            - Я!.. – откликнулась на ласку девчушка.
            - А у этого «Я» имя своё хоть имеется?
            - Маша! – признался ребёнок.
            - А рядом с тобой, Маша, кто стоит? – начала исподволь педагог со стажем.               
            - Ванечка! – посмотрело в глаза ей осмелевшее чадо.
            - А кто он такой этот Ванечка? 
            - Братик мой! – обняла девочка мальчонку.
            - А сколько тебе годиков, Машенька? – спросила добрая тётя.               
            - Пять с половиной! – ответила та.
            - А Ванечке сколько? – последовал тут же ещё вопрос.
            Мальчишка вытянул левую ручонку вперёд и показал, разлепив, слегка замёрзшие пальчики.
            - Три? – согрев девичью ручку взяла в свои ладони мальчишечью растопыренную пятерню незнакомая, но совсем нестрашная бабушка.
            - Ия-а! – кивнул бесстрашно карапуз.
            - Ну вот мы с вами, деточки мои дорогие, и познакомились! – поднялась с корточек во весь свой невысокий рост добросердечная душа, подув на детскую ладошку. – Меня вы можете называть бабой Катей, а эту тётю, – указала она на мою маму. – Просто, тётя Таня!  А с этим мальчиком вы познакомитесь попозже, – погладила она меня тепло по затылку. – Договорились?
            Дети молча, соглашаясь, кивнули головами.
            - А сейчас мы с вами ненадолго расстанемся, а потом мы все вместе с вами будем у нас дома пить чай с печеньем, со сладким вареньем и с тёплыми творожными плюшками!  Любите пить, деточки, чай? – улыбнулась гостеприимная баба Катя.
            Оба ребетёнка снова, будто немые кивнули головками и ходко отправились к своей
бабушке в комнату.  Как только закрылась за ними их комнатная дверь, я подошёл к маме
и тихо спросил:
            - Это и есть внуки нашей тёти Веры? 
           Получив краткий, но исчерпывающий ответ, я выдохнул зябко, жалея этих сироток.
            - И что теперь с ними будет, мама?
            - А что с ними может быть? – не поняла она моего вопроса.
            - Теперь Маша и Ваня будут жить здесь, вместе с нами? – уточнил я с намёком.
            - Не с нами, а со своей родной бабушкой, но будут нашими соседями! – посмотрела мне в глаза строгая родительница, – поэтому ты и не вздумай даже ненароком их случайно обидеть!  Сам знаешь – накажу!
            - Так, Валерик, – появилась в комнате старшая в нашей семье. – Доставай-ка ты из буфета к чаю печенье, конфеты, варенье, ставь на стол чашки с блюдцами, а ты, Танюшка, помоги мне на кухне управиться! – повязала она поверх платья на талии свой по случаю, к празднику одеваемый передник и ушла туда, где готовилось обещанное детям угощение.
            - Чего ты там, мама, ещё придумала? – пошла за ней следом мама моя.
            - Поможешь мне шанежки сверху маслицем сдобрить!
            - Это можно! – согласилось её взрослое дитя.
            - Покормим бедных ребятишек! – стёрла со щеки слезу бабуля. – Вдруг они ничего дома с утра не ели…
            - Да что ты, мама! – развела руками её единственная дочь. – Время к ужину!  Разве Вера Петровна может позволить себе такое?
            - А кто ж его знает?.. – упёрлась кормилица. – Пока собрались, пока то да сё – вот и время пролетело, а у отца в доме то, может, шаром покати.  Уехал зять! – призналась мать своему взрослому чаду!
            - Как уехал?..  Куда?.. – последовало искреннее недоумение.
            - Вчера! – печально покачала головой жалостливая душа! – и не известно куда…
            - Зачем?
            - То ли деньжат подзаработать, то ли новую жену себе и детям мачеху подыскивать – не знаю я точно! – сообщала бабушка. – Кинул в свой рыбацкий рюкзак сменное бельё и рубаху с перемывахой – да айда в путь-дорогу куда-то!
            - Так, и осталась бы жить у зятя в доме с детьми! – не поняла логику поступка тёти Веры моя мама. – А за комнатой её мы бы присмотрели! – добавила она.
            - Не может она там оставаться! – ухнула бабушка глухим филином ей в ответ.
            - Почему?
            - Да потому что всё там в этом доме напоминает ей, матери о дочери, которая не по воле своей раньше времени покинула мир сей!  Нет сил жить в доме, где счастье и радость сменили горе и печаль!  Неужели не понятно, Таня?
            - Мама согласилась с этим доводом бабушки.  Мать – мать поймёт.
            - Вот и привезла Вера детей к себе, чтобы и им здесь ничего не напоминало бы о их преждевременно ушедшей матери, чтобы не рвал им детские сердечки оставшийся в доме безмолвный призрак их любимой мамочки! – подвела итог старшая в нашей семье. – Ведь не отдавать же их в детдом?   
            
            Так и вошли в мою жизнь эти двое мальчик с девочкой, когда они, держась за руки, переодевшись, нарядные появились на пороге моей комнаты.  Мама, бабушка и я, просто, онемели.  Худенькая Машутка оказалась весёлой и открытой к общению, угловато-рослой девочкой с ангельским личиком и с огромными, вишнёвого цвета распахнутыми настежь глазами, чем и покорила нас враз и навсегда. 
            Ванятка – худой, молчаливый, крепкий в кости мальчонка показался нам слишком серьёзным, но упёртым, смелым, как отощавший за зиму медвежонок, ребятишкой.  Сам себе на уме, не конфликтный, голубоглазый василёк на стебельке, он, как нитка с иголкой был напрочь связан со своей любимой бабушкой Верой.               
            Небогато, судя по виду детей, жила эта семья в последнее время, сделал я для себя неутешительный вывод: 
            - Надо будет подарить им что-нибудь из моих уже ненужных мне игрушек!  Ване в первую очередь старые, но ещё в полном порядке немногие машинки! – Меня вот Валерка зовут! – подошёл я к милым нашим гостям знакомится!
            - Ваерка! – громко произнесла моё имя моя новая знакомая, улыбаясь.
            - Не Ваерка, – поправил я аккуратно её, – а Валерка, сделав упор на букву «Л».
            - Вае-ерка! – сердито повторила за мной девчонка, давая мне оболтусу понять, что она, просто, не выговаривает эту самую пропущенную ею букву.
            - Ну-с, дорогие мои, давайте рассаживаться по местам и приступим к совместному нашему чаепитию! – бодрым голоском вмешалась в наш диалог моя мама, когда бабушка внесла в комнату закипевший чайник.
            Все гости и хозяева начали тут же рассаживаться по своим местам.  Я всегда сидел с левой стороны от мамы за круглым столом, а справа от меня мама, пододвинув поближе к столу свой стул, хотела, помочь Ванечке занять за столом его место перед предстоящей трапезой, но он решительно отверг её помощь, отважно заявив:
            - Я с-сям!
            И мне вдруг показалось, что мальчишка то немножко заикается и поэтому он мало старается говорить, потому что этот, явно, приобретённый им дефект речи сильно мешает ему в общении с людьми, особенно со взрослыми.
            - Ну сям, так сям! – улыбнулась поощрительно понятливая тётенька.
            И парнишка живёхонько вскарабкался на высокий стул и встал рядом с накрытым столом, возвысившись сказочным щелкунчиком над всем тем, что было там понаставлено.
            - Ванюшка! – наклонилась к нему пожилая хозяйка стола. – Давай ка я тебе, милый, дам мягкую подушечку, и ты сядешь на неё, чтобы тебе было удобно кушать, сидя!
            - Н-не тату! – ответил он ей сердито.
            Бабушка, не поняв его ответ, повернула голову к его опекунше, желая разъяснений.
            - Не хочет он! – пояснила та.
            - Хозяин – барин! – погладила она строптивого нетатушку по остриженной наголо, его бархатной, с двумя вихрами макушке.
            Следующим был номер с посадкой за стол, молча стоявшей рядом Маняши.  Когда её братишка занял, наконец, своё место, она сама подставила свой стул поближе к столу и втиснулась между мамой и Ваней.  Затем, как старая бабка она, огладив от спины до колен подол своего платьишка, привстала на цыпочки и села на жёсткое сидение стула.  Потом с такой же старческой педантичностью, видимо, подражая бабушке, усаживаясь поудобнее, поёрзала девичей попкой по сиденью и разгладила ладошками на коленках верхнюю часть своего наряда.  И лишь после этого подняла голову и положила руки на край стола, убрав локотки, как её, похоже, учили дома родители.
            - Маша! – улыбаясь, обратилась мама к девочке. – Ты ходишь в садик?
            - Нет! – прозвучал быстро краткий ответ.
            - Ну и хорошо, что дома находишься! – удовлетворилась ответом тётя Таня.
            - А сейчас будут и шанежки! – чтобы перевести разговоры в другое русло, громко оповестила гостей бабуля и скрылась на кухню.
            - Мама! – шепнул я ей на ушко. – Они, что и в садик вообще не ходили?
            - Кто они? – не поняла меня мама.
            - Маша с Ваней!
            - Судя по ответу, что нет! – изобразила улыбку одними губами она.
            - Бедные дети! – скривился я, как проколотая велосипедная камера.
            - Ты можешь, сын, не задавать мне глупых вопросов? – припечатало рот мой будто печатью материнское недовольство.
            Пауза.  Только слышно, что за окнами пуржит зябкий ветер.
            - А вот и наши горячие пампушки к чаю! – внесла на блюде своё сытое рукоделие щедрая стряпуха-бабушка и водрузила приятно пахнущее угощение по середине стола.   
            Ели наши сиротинушки, не спеша, очень аккуратно, стараясь не сорить крошками, будто маленькие старички, подкладывая ладошку к подбородку.  Смотреть на это без слёз было невозможно и бабушка моя, не выдержав, вышла на кухню, будто позабыла чего-то.
            - Ешьте, дети!  Ешьте! – приободрила моя мама Ваню с Машей, когда те оба разом обернулись вслед доброй кормилице, отреагировав на её уход. – Бабушка сейчас вернётся!      
            Наевшись, довольный ребёнок, наклонив стриженую голову, сыто сказал:
            - Иссь! – и быстро спустился со стула на пол.
            - Что он сказал? – не поняв его, спросила мама у тёти Веры.
            - Он сказал вам спасибо! – ответила та.
            - Буду знать теперь! – констатировала мягко хозяйка стола. – Что не тату – это я не хочу, а ись – это вам наше большое спасибо!
            Вслед за этим отёрла ротик и наевшаяся Маша.  Встала из-за стола и добавила:
            - Очень вкусно, тётя Таня!  Спасибо! – и взяла стоящего рядом брата за ручку.
            - Это не мне надо сказать спасибо, а бабе Кате! – мягко поправила мама Маняшу. – и начала убирать со стола.
            - Спаси Христос за всё вас, дорогая Катюша! – перекрестила лоб благодарная душа, наша соседка, с искренним уважением относясь к своей многолетней квартирной подруге.
            - Тёть Вер! – тихо отозвалась неторопливая уборщица со стола. – Шанежки забери с собой!  Их всего-то две осталось!  И перед сном, глядишь, дети перекусят немного.  А на сытый желудок, как известно, и спится лучше, и сны добрее!
            Ничего не сказав, Вера Петровна сложила на ладонь к себе одну шаньгу на другую и так же молча, взяв внучку за руку, гуськом повела свой сытый выводок в личную келью.  Спустя несколько минут, после того, как мама убралась в комнате, ко мне на диван молча подсела успокоившаяся наша любимая кормилица.
            - Слава Богу! – обняла она меня за плечи. – Объединение народов произошло, и мы с удовлетворением можем сказать, что произошло успешно!  И ты, Валерочка, не вздумай этих деток обижать!  Они уже и так обижены!
            - Я не маленький, бабуль! – скромно ответил я. – Я всё понимаю…
            - Что ты можешь понимать, сударь мой! – ещё плотнее прижала меня к себе милая
моя и сама верная подружка с детства.
            - Всё! – поцеловал я родную щёку.
            - Я верю тебе! – встала с дивана уставшая слегка моя чуткая наставница.
            На следующий день после нашего вечернего знакомства с осиротевшими детьми и со всеобщим с ними чаепитием мама с бабулей ушли на работу, а я остался дома один, как байбак досыпать утро на диване, так как учился во вторую смену.  Дверь в комнату ко мне была прикрыта, чтоб не помешали мне наши маленькие соседи ещё немного досмотреть в тепле свои сны.  И я нежился, не ощущая времени, но сквозь сон услышал, как дверь моя, тихонько скрипнув, отворилась, и на меня напахнуло из коридора свежей прохладой.
            - Значит, за ночь на кухне печь остыла, и в коридоре стало гораздо прохладнее, чем у нас в моей комнате! – лёжа на боку лицом к спинке дивана, сделал я вывод и приоткрыл один глаз, немного прищурясь. 
            В проёме приоткрытой двери я узрел интереснейшую картинку.  На туманном фоне рассветющего дня, как в картинной раме полуоткрытого дверного проёма, стояли и молча держались за руки, две детские фигурки.  Одна из них в таком же коротком, как вчера, но другого цвета ситцевом платьишке, из-под которого виднелись девичьи штанишки и ноги в заштопанных местами чулочках.   
            Поверх простенькой детской одежки на плечах девчушки висела всё та же пёстрая, великоватая по размеру кофтёнка, а на ногах были обуты, видимо, отцом и с любовью из войлока пошитые домашние тапочки похожие на лапоточки.  Но главным в открывшемся мне портрете были кольцеобразные, густые, белёсых волосики, светившиеся ангельским нимбом над её непорочным иконным ликом.
            - Ваерка! – позвала меня, ожив, неземная красота.
            Но я не откликнулся на этот призыв, а наоборот прикрыл глаз и стал выжидать, что же будет дальше.  Не получив от меня какой-либо вразумительной реакции, девчушка моё имя повторила снова, опустив букву «Л».  Тогда я повернулся с боку на спину, разомкнул веки и вяло с неудовольствием буркнул спросоня:
            - Ну!..
            - Ваерка! – живо отреагировала светящаяся фигурка. – А можно мы к тебе с Ваней в гости придём?
            - Вы уже пришли! – скорчил я нарочито недовольно-кислую мину.
            - Нет! – ответила Маша. – Мы ещё не пришьи!
            - А что вы сделали? – полуприсел я на своём лежаке.
            - Мы токо у двери стоим и ждём твоего разрешения… – услышал я на выдохе.
            - Подумать только, какие вежливые дети живут у нас! – воздел я руки к небу.
            - Ваерка, – обиделась гостья. – Еси ты не хочешь, чтобы мы к тебе пришьи, то мы с Ваней уйдём и уже никогда потом бойше к тебе не придём! – развернулась, чтоб уйти эта гордая парочка вежливых ребятишек.
            - Ладно уж!  Заходите, гости мои дорогие! – зевнул я нарочито широко.
            И в тот же миг, широко улыбаясь, ко мне развалившемуся на диване, оставив брата, подбежала Машутка, подпрыгнула слегка и уселась рядом со мной на мою постель.  Как и вчера разгладила на ногах верхнюю часть своего домашнего гардероба и спросила, глядя в глаза мне, не мигая:
            - Ты почему, Ваерка, в шкоу не пошёу?  Ты штои не учишься?
            - Нет!  Учусь! – оскалился я, не привыкнув ещё к милому говору шустрой малявки.
            - Тогда почему ты дома спишь? – последовал от неё второй вопрос.
            - Потому что я учусь во вторую смену! – ответил я добросовестно.
            Моя собеседница напрягла свой спрятанный под волосами лобик и, помолчав, тихо снова спросила, округлив глаза:
            - И чё ты будешь деать счас?
            - Вначале встану, умоюсь и буду завтракать! – начал я издалека.
            - А потом? – воззрилась на меня соседская Мальвина.
            - Позавтракав, я буду выполнять домашнее задание! – откинул я своё одеяло, давая понять девчушке, что я собираюсь встать.
            - А потом? – снова заговорило испорченное радио.
            - А потом суп с котом! – спустил я ноги с дивана на пол, пытаясь встать.
            - Пойдём, Ваня! – освободила моё ложе строгая птаха. – Не интересно тут! 
            Всё это время, стоявший рядом безучастный мальчонка, молча внимал всему тому, что происходило здесь в чужой комнате на его глазах, ровным счётом ничего не понимая, но, когда сестрёнка захотела взять его за руку, чтобы уйти, он свою ручонку неожиданно спрятал себе за спину.
            - Однако?.. – подумал я и решил его тут же немного порадовать.  Мигом вскочил со своей лежанки, натянул на свои ходули домашние шаровары и, занырнув сбоку за спинку дивана, я достал оттуда большой, железный автосамосвал, на котором я сам ещё в детстве возил в песочнице из угла в угол её содержимое. – Пойдём, Ванечка, со мной, – взял я уже с дальним прицелом мальчишку за руку. – Сейчас мы с тобой загрузим у нас в чулане этот твой грузовичок и… – не успел я завершить свою мысль.
            В этот самый момент в коридоре квартиры появилась одетая в телогрейку с ведром в руках его бабушка Вера Петровна, и мой будущий водитель самосвала тут же выдернул свою руку из моей ладони и опрометью кинулся наперерез своей няньке.
            - Бба-абба! – в его глазах уже стояли слёзы.
            - Ванюша, я щас приду! – остановилась она. – Я только воды в колонке наберу и на кухню принесу нам попить!  А ты посмотри, пока я хожу у Валерика в окно!  Хорошо? 
            И малец счастливый от такого предложения молча кивнул, не вытирая слёз кинулся
к нашему столу, схватил стул, волоком дотащил его, демонстрируя силу, до окошка и там поставив его спинкой к стеклу, вскарабкался на него и стал глядеть через не до конца ещё промёрзшее стекло на улицу.  А тётя Вера в это время, покинув нашу барачную обитель, с пустым ведром появилась из подъезда на улице. 
            Колонка водного снабжения во дворе находилась как раз напротив нашего окна.  Я, испугавшись, что малец может упасть со стула по собственной неосторожности, быстро к нему подошёл и встал рядом с ним сбоку, дабы не позволить ему свалиться.  А следом за мной к окну подошла и Машенька, положила свои ручки на холодный узкий подоконник, так как была уже выше его на голову, подула жарко на стекло, расцарапала ледяной узор на нём и тоже стала глазеть на улицу, но слёз у неё, как у брата я не заметил, зато увидел напряжённое ожидание.
            Несколько минут спустя, отворив входную дверь, в дом вошла с полным ведром и с улыбкой на лице та, которую с жутким нетерпением ожидали мои малолетние гости.  Ещё не успела она войти в коридор, как зарёванный Ванятка ужо соскользнул со стула на пол и вернул стул на прежнее место.  Не дожидаясь сестрёнки, шустрый пострел пулей полетел встречать свою любимую бабусю.  Вцепился, встретив правой рукой за длинный её подол и пошлёпал привязанным кутёнком следом за ней на кухню. 
            Там всегда у них на табурете рядом с кухонным столом стояло эмалевое, накрытое крышкой ведро с водой для питья и приготовления пищи.  А вот Маша на кухню вслед не пошла, только развернулась к окну спиной и зорко наблюдала за действием братца, будто знала, что будет дальше.       
            Ничего не понимая, я инстинктивно нырнул за спинку своего с круглыми валиками спального монстра, вытащил оттуда давно заброшенного плюшевого мишку и ту же молча протянул его стоящей у окна напряжённой девчушке.         
            - Это мне? – неуверенно произнесла она, принимая подарок.
            - Тебе, Машенька!  Тебе! – погладил я её по кудрявой головке. 
            - Ваерка! – благодарно откликнулся ребёнок! – Ты не думай, что мы… – и замолкла вдруг на полуслове.
            - Что я, Машенька, не должен думать? – озадачился увиденным я.
            - Ничего! – резко замкнулась в себе, спохватившись, милая мордашка.
            - Ну, ничего, так ничего! – согласился я доверчиво.
            С той поры, заметил я, Ванечка ни на шаг не отходил от своей бабули.  Всюду шёл за ней, ухватившись за подол, словно привязанный.  Мне показалось, что он боится свою бабушку потерять.  И этот страх в его глазах сквозь слёзы честно увидел я, но в чём была причина этого страха, я в силу возраста своего и ума не понял сразу.               
            
            Учился я тогда, как уже было сказано ранее, во вторую смену и поэтому не спешил по утрам, проснувшись, покидать нагретую постель, зная, что за ночь в комнате выстыло.    Но вставать лежебоке надо.  Вскочив, я принёс из чулана запасённые с вечера дрова, сразу растопил камин, поставил чайник, убрал постель и употребил с пользой для ума и тела всё оставленное мне с вечера приготовленное бабушкой.   
            После недолгой трапезы я освободил для занятий стол и приступил к выполнению домашнего задания.  Но не успел я сделать и половины, как в комнату неслышно вошла и села за стол Машенька, огладив, как всегда короткое своё платьице, и, подперев щёки, мне и говорит негромко:
            - Ваерка!
            - Чево тебе, Машунь? – откликнулся я, не отрываясь от тетради.
            - Можно, и я тоже буду с тобой чё-нибудь писать? – услышал я.
            - И чё ты будешь, Маша, писать? – не поверил я своим ушам.
            - Букивки! – призналась мне смелая краля.
            С бумагой тогда не только в доме, но и в стране было туго, и я задумался, что бы я
мог предложить своей ученице, и вспомнил о своём рисовальном альбоме, где я цветными карандашами изобразил танки, пушки и самолёты, воображая войну, как и все мальчишки, послевоенная поросль вплоть до середины шестидесятых годов.  Нашёл я свои каракули у себя на полке с учебниками, положил, открыв их перед школьницей на стол и рассыпал из коробки по столешнице с нетерпением все свои с цветным и с простым грифелем длинные и короткие шестигранники и сказал:
            - Возьми любой из них и чирикай!
            - А где чирикать? – показала мне гостья, что свободных страниц в альбоме нет.
            - Да где место найдёшь! – ответил я. – Там и пиши – только не мешай мне! – строго со значением предупредил я сидящую рядом писаку. – Мне уроки делать надо.  Поняла?!
            - Поняла! – углубилась в страницы альбома послушный школяр.
            Долго корпела над столом упорная стрекоза.  А, когда я закончил свою подготовку к школе, она мне радостно и говорит:
            - Ваерка!
            - Слушаю тебя, Машуня? – закрыл я тетрадь.
            - Я написаа!  Вот … – пододвинула она ко мне мой старый в почеркушках альбом.
            - Ну! – заглянул я туда. – Чего ты там написала? – и стал я рассматривать разные по размеру и в разных местах сотворённые ею иероглифы.
            - Прекрасно! – бодро закрыл я тощий пакет помятых страниц.
            - Ваерка, я стараась! – пристально посмотрело на меня трудолюбивое чадо.
            - Я вижу, Машенька! – поощрительно улыбнулся я. – Поэтому с завтрашнего дня я и буду с тобой, дев
очка, заниматься!
            - Чем заниматься? – недоверчиво уставилась на меня игривая козочка.
            - Учёбой! – встал я со своего места и достал с настенной полки, где находились все мои школьные принадлежности и книги для внеклассного чтения.  Снял оттуда в твёрдой обложке забытую азбуку для первого класса под названием «Букварь» и всунул её в руки будущей ученице. – Вот так!
            - Ваерка! – радостно воскликнула счастливая душа. – Я завтра к тебе утром приду! – вприпрыжку покинуло комнату белоголовое чудо, крича не ходу. – Бабушка!  Бабушка!  Мне Ваерка книжку даув, и я буду с ним завтра заниматься!
            Но на другое утро, едва проснувшись, я увидел на пороге комнаты маму с каким-то
незнакомым дяденькой.  Мамка держала в руках пушистую ёлку ростом с себя, а мужчина – деревянный крест-подставку для неё, да ещё и ящик с разным инструментом.
            - Куда поставим, Витальевна? – обратился он к маме.
            - У окна обустроим нашу красавицу! – приняла она решение.
            - Тогда приступим! – вошёл в комнату пожилой незнакомец.
            - Валера! – обратилась мама ко мне. – Полежи ещё немного, пока мы тут с Павлом Михалычем у окна нашу ёлку поставим!
            И в этот момент появилась неразлучная парочка.  Оба, глядя на происходящее, они застыли у порога, ничего не понимая, но уходить не торопились, стояли и ждали чего-то с лёгкой осторожностью.
            - Тётя Таня! – обратила не себя внимание Маша. – Это кто? – указала она пальцем в сторону незнакомого дяденьки.
            - Это Павел Михайлович, наш дед Мороз! – обняла детей моя мама.
            - Тоже мне дед Мороз! – усмехнулся добродушный мужчина.
            - Он поможет нам установить нам нашу ёлочку, а мы все вместе вечером будем её с вами, деточки, наряжать!
            - И мы тоже? – блеснули глазки у храброй малявки.
            - И вы и ваша бабушка, конечно!
            - Ваерка, – строго сообщила мне важная блоха, – мы к тебе сегодня с Ванечкой не придём. – Мы потом вечером к вам с бабушкой заглянем!
            - Однако, шустрый у вас, я погляжу, имеется в доме компаньон! – Усмехнулся себе в усы ещё раз мамин товарищ по работе.
            - А то как же! – в тон ему прозвучало в ответ. – Знай наших!  А пока, сынок, – тихо
обратилась ко мне мама, когда елка было прочно установлена в нужном месте, ты печку в доме пока не топи, пусть будет пока, как есть, прохладно!
            - Почему? – Не понял я странную просьбу.
            - Пусть наша ёлка отойдёт от мороза и расправит ветки свои, чтобы иголки раньше
времени не начали осыпаться.  А уроки ты сделаешь за кухонным столом, заодно немного и печурку там протопишь.  К ужину мы с бабушкой обогреем и наши две комнаты!
            - Я понял, мама! – воспринял я родительский наказ. 
            - Пошли, Михалыч! – получив вразумительный ответ, помахала, уходя мне мамка.
            - До свидания! – помахал в ответ и я.
           Ёлку то мы, конечно, вечером нарядили, а вот Новый год встречать пришлось мне в разобранном состоянии.  Перед тем, как подошла пора мне собираться в школу, подошла ко мне Вера Петровна и говорит, чтобы дети не слышали:
            - Валерик, помоги мне немного!
            - Чё случилось, тётя Вера? – отреагировал я, сочувствуя.
            - Мне надо сбегать в магазин купить там детишкам продуктов покушать и к вечеру на общий стол к празднику что-нибудь сообразить!
            - Так бегите! – поддержал я её. – А я присмотрю за Ваней с Машей! – только вы уж недолго там, пожалуйста, а то ведь мне…
            - Ты не понял меня, Валерик! – отмахнулась тётка Вера. – Дело не в том, чтоб живо я или не очень, а в том, чтобы Ванятка за время моего отсутствия, несильно расстроился! 
            - Понимаю! – мотнул я головой. 
            - Впечатлительный он у нас мальчишка! – улыбнулась она извиняючись. – Боюсь я, как бы чего не вышло…   
            - Я постараюсь его отвлечь! – Заверил я обеспокоенную бабушку.
            - Ничего ты, Валерочка, не понял. – замолчала моя заговорщица, потом подошла к
 двери, плотно её прикрыла, усадила меня рядом с собой на диван и рассказала мне всё то, о чём я не в силах здесь умолчать. 
            В день похорон её дочери перед тем, как выносить её тело, отец взял и поставил на табуретки возле гроба своих детей, чтобы и они с матерью тоже простились, посмотрели в последний раз на неё, и сам встал рядом с ними, чтобы на фото заснять этот прощальный скорбный акт. 
            Тут кто-то из присутствующих баб сунул детям в руки каждому по карамельке, как бы отвлекая их от мрачной картины, чтобы не заплакали.  А Ванятка с Машей молча стоят у гроба матери и ничего не могут понять, почему это их мамка лежит тут и не встаёт.  Вот он и наклонился сыночек к мамочке своей и положил свою конфетку радом с её головой и выпрямился во весь свой неказистый росточек, сказав:
            - Мама, я не тату кафетку!  Тето тебе!
            Следом за братом свою конфету положила в гроб и Маша, ничего не сказав, а лишь
подняла свои ручонки вверх, попросясь к отцу на руки.  Он подхватил её и унёс в спальню одевать, а тёще пришлось внучка собирать.  С этого момента он и замолчал, перестав уже, как раньше весело лепетать, радуясь общению с миром взрослых.  А был неугомонный – не хуже Маши балагур и шлёндра. 
            Только, когда он в доме у нас появился, увидев незнакомых людей, моих бабушку и маму, он произнёс неожиданно своё первое слово, видимо, приняв мою маму, как тётю, которая чрезвычайно походила на его любимую мамочку, как показалось ему, согревшись слегка в гостях душой и неокрепшим сердечком, но по-прежнему боялся оставаться дома один без его любимой бабули. 
            Её отсутствие он воспринимал как вселенскую трагедию.  Вот и решила она Вера Петровна провести замысловатую операцию по его душевному успокоению, чтобы Ване не разорвать окончательно детское раненое сердечко.  В общем план был такой: в первый раз в домашней одежде она выйдет во двор, в сарай за дровами и быстро вернётся домой с охапкой поленьев в руках.  Ваня не успеет даже и почувствовать её недолгое отсутствие.  А если что-то и возникнет вдруг, то наличие дров его успокоят.  Потом она переоденется и перельёт остатки воды в ведре в наш бачок, а сама выйдет с пустым ведром за водой на колонку.  Но Ванечка и в этот раз будет стоять у окна и смотреть на улицу, где его бабуля будет набирать из колонки воду.  И этот повторный ход не должен у внука, как полагала она, вызвать чрезмерных переживаний.  А вслед за этим тётя Вера должна была с ним по душам переговорить, успокоить его и договориться о своём походе в магазин, пообещав ему побыстрее вернуться обратно. 
            Чтобы как-то умаслить чересчур уж недоверчивого в чувствах мальчонку, я заранее поставил его стул к мёрзлому окну и сказал ему, что он может прямо сейчас встать на него и проводить взглядом свою бабулечку до поворота за дом, что стоял напротив.  Отпустив у тётки Веры в сомнениях её подол, сжавшийся в комок ребёнок долгим взглядом, будто прощался с бабушкой навсегда, посмотрел на неё, и она, наклонясь к нему, расцеловала в обе щёки его и быстро покинула квартиру.  И на первых парах всё пошло с точностью, как и было задумано, но…    
            Эта благостная тишь и немота была лишь временным и совсем недолгим периодом умиротворённого ожидания.  Стоя на столе у заиндевевшего окна, куда сразу же к брату и сестра присоединилась, Ваня стоял и молчал, проливая свои непрекращающиеся слёзы.  И на все мои неуклюжие попытки его отвлечь от затянувшегося ожидании, потому что тётка Вера уже довольно сильно запаздывала со своим возвращением из магазина. 
            Напряжённый парнишка даже и не думал обращать на меня своё внимание.  И тут я неожиданно заметил, как он вдруг вытянулся в струнку, побледнел, застыв у окна хрупкой сосулькой, и по его крепким, косолапым ножкам потекли две горячие, тонкие струйки.  На столе быстро образовалась горячая лужица.
            - Ванечка, что с тобой? – начал я гладить его по головке.
            - Ваерка! – повернулась его сестрёнка ко мне лицом. – Не надо трогать Ваню!
            - Почему? – опешил я.
            - Он маму ждёт! – тихо обронила раньше времени повзрослевшая девочка.
            - Какую маму? – шарахнуло меня по голове это признание присмиревшей малявки.
            - Которая на небе! – сообщила мне Ванечкина сестрёнка. 
            - Ты ничего не путаешь, Машенька? – растерянно брякнул я.
            - Я не путаю! – отвернулась от меня к окну кудрявая голова. – Я знаю!
            - Хорошо! – как-то сразу поверил я.
            - Ваня! – закричала радостно Маша. – Вон наша баба уже идёт!
            - Ну вот! – воспрял и я, увидев спешавшую с двумя авоськами в руках к любимым чадам их обожаемую няньку, которую они с таким нетерпением, стоя у окна, ожидали. – Бабуля ваша вернулась!  Никуда не делась!
            - Вот я и дома! – ворвалась буквально в квартиру, запыхавшаяся соседка. – Небось,
заждались здесь меня, мои сердешные! – опустила она свои с покупками авоськи на пол в коридоре и спешно подошла к застывшему Ванятке, который почему-то не слез со стула и не побежал её встречать у двери. – Что с тобой, Ванечка?  Маленький мой!  Что?! – начала она тормошить внучонка. – Ты мне не рад?  Это же я!  Твоя бабушка, Ваня!!
            Но в ответ полное безмолвие.
            - Ванюша, почему ты молчишь, родной ты мой?  Ванюша?! – прижала она к груди детское одеревеневшее тельце, и на её лице возникла жуткая печать обезумевшего страха.      
            И в этот самый момент ручонки убитого горем мальчишки обхватили колечком на сжатие родную шею, развернувшись лицом к лицу, и я услышал на выдох жуткий всхлип, как последний выдох перед смертью.
            - Бба-абба! – и заплаканный ожидалец безвольно повис, не разжимая кольца, у неё на шее слегка оттаявшей сосулькой. 
            - Валерик! – пронзил мне уши утробно-панический взрыв испуганного человека, – беги в детский садик, вызывай неотложку!
            - Зачем? – не понял я. – Ведь ничего страшного не случилось, тёть Вер?!
            - Случилось, Валера!  Случилось! – подхватила она со стола мокренькую мумию и быстро понесла к себе в комнату. – Маша, занеси сетки с продуктами домой. – приказала внучке испуганная Вера Петровна.
            - Я за неё занесу! – кинулся я помочь.
            - Валера, печка на кухне топится? – притормозила меня соседка.
            - Ещё как! – похвалился я своей расторопностью.
            - Вот и возьми у меня на кухне в столе большую кастрюлю, налей в неё воды и тут же её поставь на плиту согреться и подкинь в печку жару, а сетки то и Маша донесёт, они у меня не такие уже и тяжёлые!
            - Хорошо! – поспешил я на кухню, выполнять поручение.
            - И беги, сынок, беги, вызывай неотложку!  Ради Христа!  Прошу тебя!
            И я побежал, на ходу обуваясь и одеваясь.  Сам детский сад находился, куда ещё и меня водили, в таком же, как и наш дом насыпном на два подъезда двухэтажном бараке в соседнем дворе.  На втором этаже располагались две детсадовские группы и актовый зал для проведения праздничных утренников, а на первом этаже были кухня и две ясельные группы.  Ворвавшись расхристанном обормотом на первый этаж детского учреждения, я с порога кинулся на кухню.
            - Ты как тут оказался? – преградила мне путь крепкая, дородного телосложения и в
белом колпаке властная особа с волосатой губой под остроконечным носом.
            - Тётенька! – взмолился я. – Мне очень нужно позвонить!
            - Куда это тебе нужно позвонить? – последовал строго от неё вопрос.
            - Вызвать неотложку! – как на духу выпалил я.
            - Кому? – не сдвинулась с места живая стена.
            - Мальчику, нашему соседу!
            - А что с ним? – нахмурилась упитанная тётка.
            И я как мог вкратце выложил всё, что знал и увидел собственными глазами.
            - Разувайся! – последовал жёсткий приказ.
            - Где? – не понял я. – Прямо здесь?
            - Конечно! – последовало подтверждение. – И шагай за мной!
            - Куда? – скинул я с ног свои валенки.
            - Ко мне в кабинет!  Будешь звонить, вызывать свою неотложку!
            - Не мою, а городскую! – тронулся следом я за директрисой, сообразив, кто предо мной находится.
            - Естественно, что городскую! – улыбнулась дружелюбно хозяйка кабинета.
            Вернувшись назад, я заглянул в комнату к соседям и сообщил удручённой няньке, опекунше, что скорая с врачами к нам уже вышла и скоро приедет сюда.  После чего я, не разуваясь, разделся, зашёл на кухню, но кастрюли с водой там на плите не нашёл.  И живо вернулся к себе в комнату, но и там я обнаружил полный порядок.
            - Тётя Вера! – заглянул я снова к соседке. – А кто в нашей комнате прибирался?
            - Известно кто! – не оборачиваясь, ответила хозяйка тесного угла. – У меня в доме одна помощница! 
            В это время у подъезда, притормозив, остановилась какая-то машина и, пару минут спустя, в нашу дверь громко постучали.
            - Войдите! – отозвался охотно я. – У нас не заперто!   
            И на пороге квартиры появилась небольшого росточка, худенькая будто ученица и в добавок ещё с портфелем в руке, в длинной заячье шубке и в меховом берете на голове с виду вполне симпатичная моложавая женщина.  А следом за ней вошла другая, довольно крупная, как солдат-гренадёр, без головного убора на крупной голове с шапкой густющих искусственных кудряшек упитанная особа, у которой сверху белого халата была надета на вате короткая кацавейка, и несла похожий на большую кастрюлю с верхней ручкой, жбан с медицинским инструментом с уколами и лекарствами.   
            Замыкали прибывшую группу медиков двое мужчин-санитаров с носилками.
            - Ну-ссс… – увидев меня, мягко поинтересовалась гостья в шубке. – И что у вас тут произошло?
            - Не у меня! – пропустил я её вперёд.
            - А у кого? – подняла она свои тонкие карандашом подведённые брови.
            - У соседей, – указал я на дверь в комнату с заболевшим. – У мальчика Вани!
            В этот момент дверь в угловую комнату распахнулась и в её проёме возникла сама её хозяйка с перекошенным от страха серым лицом.
            - Доктор! – воздала она руки к ней. – Помогите, пожалуста!
            - Прежде всего вы успокойтесь, мамаша! – обняла та её за вздрагивающие от плача натруженные плечи.
            - Не мать я!  Бабушка! – уронила голову на плечо врачихи пожилая страдалица.
            - А мать то где? – продолжала оглаживать плачущую бабушку врачиха.
            - Умерла недавно! – отёрла слёзы измученная горем плачущая душа.
            - Ну пойдёмте, пойдёмте, посмотрим, что у вас там такое страшное приключилось! – повела докторша ополоумевшую тётку к её лежащему на кровати внуку.
            Вслед за ними протиснулся в тесную коморку соседки и я, а санитары и медсестра, как охрана, остались стоять в опустевшем коридоре.
            - Где у вас тут можно раздеться? – усадила измочаленную несчастьем бабу на стул внимательная врач по вызову.
            - Давайте мне ваше шубу! – подсуетился я. – Там, в коридоре её повешу.  У нас мы всегда при входе все раздеваются!
            - Уж будте любезны, молодой человек! – подала мне свою шубку уверенная в себе Дюймовочка. – И пригласите сюда, раздев, и мою медсестру!
            - Хорошо! – поспешил я выполнить просьбу. 
            Что происходило в комнате, как только туда вошла после моего ухода гром-баба с её кастрюлей, мне неизвестно, но минут через двадцать я услышал из-за закрытой двери в приказном порядке истошный на два голоса женский вопль.
            - Встань немедленно, мерзкий обманщик! – и тишина.
            Ещё минут пять-семь томительного ожидания и в коридоре появились с уставшим видом сама врач с медсестрой и следом за ними Вера Петровна с Машей за ручку.
            - Ну как там Ванечка? – преградил я путь уходящим крикунам.
            - Всё будет хорошо, я надеюсь! – ласково глянула на меня хозяйка заячьей шубы, – теперь я буду к вам сюда приходить каждый день, и вы уж, дорогой мой друг, так и быть, соизвольте в дальнейшем встречать меня здесь! – похлопала она дружески меня по плечу. – А то, кто ж за мной здесь у вас ещё поухаживает?
            - Конечно! – мотнул я головой, поощрённый женским вниманием. – Я обязательно
вас встречу!
            И бригада скорой помощи всем составом молча покинула нашу коммуналку.  Ну, а мне с их уходом ничего уже не оставалось, как собраться и, не поев, поспешить на занятия в школу.  В комнате же у Веры Петровны в этот момент было тихо, будто вымерли все.  А вечером, когда я после уроков вернулся домой, мама негромко похвалила меня.
            - Молодец, сынок!  Ты всё правильно сделал! – отправила она меня мыть руки.
            - Я ничего такого не сделал! – удивился я родительской похвале. – Я лишь, просто, до детского садика добежал и позвонил там в скорую, рассказав, что у нас как-то странно заболел маленький мальчик, и на вопрос: «Как он заболел?» я им ответил, что будто бы он окаменел, ожидая свою бабушку из магазина!
            - И это есть самое правильное, что ты сказал по телефону об окаменевшем ребёнке! – с грустью в лице обронила мама и сообщила мне, что Новый год сегодня мы все вместе встречать не будем!..
            - Я готов! – ткнулся я маме головой в плечо.
            - Но праздничный ужин тебя дожидается! – похлопала она меня по спине.
            - А с Ванечкой что? – откликнулся я на материнскую ласку. 
            - Ванечке докторша сумела помочь!
            - А что с ним такое случилось? 
            - У него произошёл мощный повторный психический срыв, и в связи с этим возник панический страх, который и вогнал его в жуткий ступор.  Это шок!  Он и сковал у Вани в результате все его мышцы тела! – доложила мне участливо сердобольная душа.
            - Кто сковал? – услышал я незнакомое слово.
            - Не кто, а что! – улыбнулась сдержанно мама.
            - Что? – поправился я.
            - Шок!  Это что-то вроде мышечной судороги! – пояснила мне уже бабушка.
            - А когда в первый раз были у Вани эти его вроде бы судороги? – смело задался не детским вопросом я.
            - Со слов тёти Веры на кладбище во время похорон! – продолжила бабуля.
            - Как это? – не мог я взять в толк странное заявление.
            - Когда гроб с телом дочки стали уже опускать в могилу, Ванюшка, сидя у Верочки на руках, вдруг обхватил её, отвернувшись от могилы, сильно-сильно за шею ручонками и молча заплакал, обмочившись на морозе.  И Верочка вынуждена была отойти от могилы в автобус, чтобы зарёванного внучка не на улице обиходить.  Так и не бросила она бедная в могилку прощальную горстку земли.  А мальчишка с той поры стал молчуном на заикание с подозрением! – тяжело вздохнула, осенив себя крестом родная моя учительница.
            - Но, Слава Богу!  С помощью врача и укола, кажется, этот жуткий недуг у ребёнка был преодолён, и наш сиротка успокоился сейчас и спит! – доложила мне мама.
            - А Машенька где? – начал я, сев за стол, уплетать подостывший ужин.
            - А Машутка вместе с братиком сейчас спит в обнимку, а Верочка их сон охраняет! – встала из-за стола старшая в семье кормилица. – Вот и мы тихонько посидим под Новый год поздним вечером в тесном семейном кругу, выпьем сладенькой шипучки с лимонадом и откушаем, не торопясь, с пылу, с жару горячих пельмешков и ляжем сытыми под одеяло посапывать спать.  А Новый год!  Так он в свои права, не спросясь, и без нас вступит.  Чай то пить будешь, школьник? – завершила мрачную предновогоднюю тему бабуля.

            Все новогодние каникулы я проводил с утра до вечера в играх на улице, не смотря
на мороз, забывая порой пообедать, и детей не видел совсем, даже тогда, когда забегал на минутку, соорудить нехитрый бутерброд – горбушку, политую постным маслом, посыпав его круто солью.  Но от мамы с бабушкой я знал, что Ванятка идёт на поправку, а врачиху встречает сама тётя Вера.  Машунька так же буквально не отходит от своего братишки, во всём стараясь помогать, ухаживая за ним, своей бабушке. 
            А к концу каникул, в последний день я, накатавшись до отвала на нашей городской катушке, весь в снегу, упал в сугроб, уставший задом и хапнул пару пригоршней мёрзлого серебра, чтобы утолить возникшую жажду.  И к вечеру у меня заложило горло, поднялась высокая температура, и я провалился в забытье, не сумев проглотить лекарство. 
            - Анги-ина! – осмотрев меня, констатировала утром родная Екатерина Ивановна.
            - Откуда взялась эта зараза? – строго посмотрела на меня моя мама.
            И я рассказал, что когда я вспотевший возвращался с горки домой, то съел по пути немного снега, чтобы попить!
            - Дать бы тебе ремня, сынок, да стыдно уже драть бестолкового дылду!
            - Ну что поделаешь… – попыталась остудить дочь бабуля. – Не ругать же его!
            - А что с ним делать?
            - Лечить!
            - Молодец! – сказала скучным голосом мамка.
            - Вскипяти нам, дочка, молока!  Будем выправлять положение! – взяла руководство в свои руки бабуся.
            И вот, какое-то время спустя, она с торжественным видом будто праздничный торт внесла в комнату на подносе полный стакан молочного снадобья.
            - Я не буду, баба, это пить! – замахал я руками.
            - Почему? – остановилась та напротив меня.
            - Это противно! – скорчил я страшную мину.
            - Сам ты противный! – улыбнулась родная медсестра. – Горячее молочко, – мягко начала моя врачеватель. – Согреет у тебя воспалённые гланды, сода смягчит питьё, масло сливочное смажет горло, чтоб тебе было легче глотать!
            - А мёд зачем? – взбрыкнул я.
            - Представь себе! – продолжила лекцию преподаватель литературы. – Солнце наше, согревая Землю, дарит растениям свой свет, а те его свет перерабатывают в нектар, чтобы, благодаря пчёлам, продолжить своё развитее.  Пчёлы, собирая нектар, опыляют растения и несут уже не нектар, а мёд к себе в улей, как корм для детвы, продолжая свой род, и для себя пропитание на зимнее время.  Сам же мёд и для людей – пища для ума. – Так что пей!  И копи ума!  А мёд, чтоб ты знал, – это преобразованное пчёлами солнце, значит, мёд то и есть жизнь, и наше здоровье!
            - Откуда ты бабуль, всё это знаешь? – усомнился я в её правоте.
            - Это мне ещё мой дед рассказывал, когда я, как и ты в детстве наглоталась снега, – призналась бабушка. 
            Напоив меня горячи молоком со сливочным маслом, с содой и мёдом вперемежку, добавив ещё, запив, и таблетку аспирина для верности, меня закутали во всё, что можно, и уложили в постель.  Всю неделю провалялся я простуженный кокон в потном угаре.  Но к её концу я пришёл в себя и сразу попросил поесть.  Меня накормили куриным бульоном и дали ещё обглодать куриную ножку.  Затем меня заставили проглотить какой-то порошок, запив его водой, и я с удовольствием вскоре снова заснул. 
            Утром на следующий день, не успел я ещё открыть глаза, как дверь в мою комнату тихо отворилась, и на пороге нарисовалась одинокая фигурка Маши.  В руках она держала подаренного мною плюшевого мишку, прижав его к своей груди, и пристально смотрела на меня, оценивая на вскидку моё идущее на поправку пошатнувшееся здоровье.
            - Ваерка, можно к тебе зайти? – неуверенно спросило кудрявое чудо.
            - Можно, милая! – приподнялся я над подушкой. – Заходи!  Давно я тебя не видел! – честно признался я. – С прошлого года, можно сказать!
            И гостья моя, вбежав в комнату, с ходу подпрыгнула возле дивана и плюхнулась ко мне на постель.  Огладила сверху подол своего платьишка, отложив в сторону плюшевый подарок, и спросила, взяв его после проделанной процедуры, на руки обратно:             
            - Ваерка, ты уже не боеешь?
            - Ещё немножко болею! – грустно признался я.
            - И в шкоу не пойдёшь? – сверкнула глазками усевшаяся стрекоза.
            - Не пойду! – успокоил я шуструю малявку.
            Тогда она, наклонившись ко мне, зашептала заговорчески, постоянно оглядываясь на дверь, видимо, побаивалась за свою наивную болтливость.
            - У нашего Ванечки, знаешь, что случилось?
            - Не-ет! – качнул я отрицательно головой.
            - Тётя врач сказаа, что у него повторился какой-то писический… – и замолчала, с
трудом пытаясь вспомнить незнакомое словечко. – Не знаю я! – махнула она безнадежно
ручонкой. – Гвавное, кто-то шибко нехороший!
            - Надеюсь! – улыбнулся я. – Что писический, не зная кто, произошёл у Ванечки не от слова описался?
            - Не-а! – мотнуло головой игриво говорливое чадо. – Баба сказаа, вспомнива я, что это какой-то сок!
            - Может быть, шок? – обронил я ненавязчиво подсказку.
            - Точно, точно Ваерка! – радостно воскликнула смолкнувшая было заговорщица.
            - Ну случился у Вани шок?.. – начал я издалека. – А чё потом то у вас уже было?
            - Ой, Ваерка! – вздохнула тяжко юная страдалица. – Вначае одна тётька стаа Ваню ощупывать и ворочать его, как бревно, а он ежит и ни на кого не смотрит!  Потом эта тётя как закричит вместе с другой на него, что даже нам с бабушкой ставо страшно!  А Ваняку, когда тётьки на него закричаи, вдруг как начао всего трясти! – зажала ладошкой с опаской рот светлая кудряшка.
            - А почему, Маша, ты Ванечку Ванякой называешь? – решил я немножко снизить в комнате возникшее напряжение.
            - Потому что фунякает часто! – повеселела девчушка.
            - Ну, затрясло вашего Ваняку, а дальше то что? – вернулся я к нашим баранам.
            И она опасливо мне говорит:
            - Тогда он громко как закричит: «Мама!» – и перестал трястись. 
            Бабушка уже хотеа на тётенек заругаться, но маенькая тётенька ей сказаа, что вот и отпустиа она его!
            - Кто она то? – ничего не понял я.
            - Не знаю! – пожало плечиками само откровение. – Теперь ваш майчик пойдёт уже на поправку, сказаа бабушке другая, большая тётя и воткнува ему! – указала пальчиком на собственную попу его сестричка. – вот такой укоу! – показала она пальцами размер иглы.
            - А потом? – не удержался я.
            - Ваня закрыу газа и уснув!
            - И всё? – не поверил я.
            - Всё! – развела руками моя кумушка! – Потом тётеньки поговории с бабой и ушьи!  Токо ты, Ваерка, никому ничего не рассказывай! – поджала губы бабушкина внучка.
            - Хорошо! – прикинулся я дурачком.
            - Даже нашей бабе! – прозвучало в ответ.
            - Это почему ещё? – стал гнуть я линию олуха.
            - Потому что баба мне наказаа молчать!
            - Не бойся! – утешил я малолетнюю клушку. – я тебя, Маня, не выдам!
            - Я не Маня, а Маша! – надула губки бантиком моя гостья и, соскользнув соплёй на пол с дивана, направилась к себе.  Обернулась у порога и погрозила мне пальчиком. – И я к тебе ещё приду, Ваерка! – и скрылась в коридоре, прикрыв за собою дверь 
            - Буду ждать тебя Машенька! – пообещал я ей вслед.
            После этого разговора с ней я к концу второй недели окончательно поправился уже и в субботу после обеда, выполнив домашние задания, которые приносили одноклассники мне, друзья из нашего двора, стал собираться на занятия в школу.  За время своей болезни я заметил, что после каждого посещения врача лицо и взгляд у тёти Веры становились всё светлее и радостнее.  Значится, сообразил я, что мальчишка идёт на поправку. 
            И вдруг, в эту самую, упомянутую мной субботу, в коридоре нашей коммуналки, к обеду нарисовалась вся наша «Пресвятая Троица» во главе с Верой Петровной.  До этого я уже заметил, что, когда тётка Вера покидала ненадолго квартиру, то Ванечка не провожал и не встречал свою ненаглядную бабулю, дожидаясь в коридоре, зато более благосклонно обратил он своё внимание на мой подаренный ему самосвал. 
            - Валерик, – сказала мне счастливая соседка, перекрыв собой дверной проём. – Мы с Ванечкой и Машенькой сейчас соберёмся и пойдём все вместе в наш магазин, а ты нас в доме не жди!  Будешь уходить в школу, запри входную дверь на ключ и ступай себе…
            - Запи! – улыбнулся, глядя на бабушку, её оправившейся от недуга внучок.
            - Ванечка, милый ты мой! – обалдел я от этой новости, подбежал к комоду, достал там из своей коробочки школьную кокарду от старой фуражки и протянул её мальчишке. 
            - Ись! – принял он мой подарок, зажав в кулаке.
            - Меня зовут Валерка! – погладил я мальчонку по голове, напоминая ему своё имя.
            - Ека! – ощерился ещё шире повеселевший пострел, прижавшись щекой к руке, что держала его за другую ручку.
            - Тётя Вера! – воскликнул я. – Вы видели?  Видели?! – посмотрел я пристально ей в глаза. – Ваня назвал меня Екой.  Значит, он помнит меня?
            - Видела!  Видела! – отреагировала спокойно его опекунша. –Так вот, не забудь на
замок запереть, уходя в школу дверь, Ека, – развернулась утя с утятами в сторону личной
избушки на курьих ножках. – Пошли одеваться!
            - Бабушка! – притормозила ход их шустрая малявка.
            - Чего тебе, Машунька? – остановилась, сделав шаг, их нянька.
            - А ты дашь мне наши кучики подержать? – подняла на неё свой взгляд Ванечкина сестричка.
            - А зачем они тебе? – не поняла та внучку.
            - Я их не потеряю! – заверила ребятишка родную заботу. – Честное сово!
            - Так и я их не потеряю! – откликнулась тётя Вера.
            - Пожауйста, бабуся! – взмолилось чадо!
            - Хорошо! – согласилась соседка. – Уведя свой выводок к себе в закуток.
            - Во-от! – похвасталась мне весёлая стрекоза, указав пальчиком на шнурок у неё на шее, на котором под завязанной шалью поверх пальтишки висели два ключа: один был от их угловой хибары, а второй от общей входной двери.
            - Не потеряешь? – напутствовал я этот семейный поход в магазин.
            - Не-а! –последовал бодрый и уверенный ответ.   
            
            С той поры много времени утекло!  Я и сам уже первый год, как вышел на пенсию.
Но спустя много лет, я теперь понимаю, что у мальчишки тогда произошёл вегетативный криз, который иногда сопровождается расстройством соматического порядка, в результате чего немеют, одеревенев, мышечные ткани.  Это как раз был тот самый случай.  И та врач- педиатр, прибывшая к нам по вызову, оказалась не только хорошим доктором, но и весьма неплохим гипнотизёром.  Она сумела освободить его детскую память на подсознательном уровне и возникший там страх от трагической утраты рано ушедшей матери. 
            Это мрачное событие и застопорило в его голове естественное восприятие среды и окружающей жизни, сфокусировав все его последующие впечатления в замкнутом круге ужаса и страха, переключив необъяснимое для ребёнка чувство на боязнь потерять ещё и его любимую бабушку!
            А сама бабушка с той поры, одев потеплее осиротевших чад своих, стала вместе, не разлучая их, выводить на прогулку в магазин.  И жизнь в новом году начала налаживаться.  Ванечка с Машей стали чаще заглядывать к нам, и в тесной коммуналке воцарились тепло и радость.  Но лечащий врач-педиатр, приметив, что Вера Петровна с двумя детьми живёт более, чем скромно, долго, жалея деток, не докладывала в нужные инстанции о их судьбе.  Но гражданский долг детского врача, видно, взял над ней верх, и она написала-таки, куда следует, своё заявление. 
            В мае, когда уже и снег сошёл и солнце вызрело оживляющим теплом и светом для воспрявшей от зимней спячки радостной природы, к нам в квартиру рано утром раздался вдруг довольно агрессивный стук.
            - Кто там? – откликнулся я полусонный.
            - Здесь проживает… – осведомились из-за двери непрошенные гости, полностью по анкетным данным назвав мне, фамилию, имя и отчество нашей соседки.
            - Здесь! – отворил я входную дверь.
            Передо мной возникли три, разного возраста властные женщины, в сопровождении участкового милиционера.
            - Здрасте! – сказали хором они.
            - Проходите! – уступил я им дорогу, указав на дверь в угловую комнату.
            - А здесь кто живёт? – осведомилась одна из трёх непрошенных гостей.
            - Здесь мы живём! – ответил я.
            - Кто это мы? – вперила в меня свой взгляд, видимо старшая в этой комиссии.
            Но ей ответил участковый, и дамочка сладко расплылась, как бы извиняясь, за своё бестактное поведение.
            - А вы кто ей будете? – вступила в разговор другая тётка.
            - А я внук той, которую назвал вам товарищ милиционер!
            Заслышав разговоры, в коридор вышла и хозяйка искомого адреса.  Милиционер со всем уважением к ней сказал, что это и есть та самая, кого разыскивают эти важные особы из городской комиссии.  Ничего не говоря, напыщенные представители местной власти от осознания собственной важности всей ордой, включая участкового, осмотрели наш чулан и кухню предварительно, а затем двинулись в комнату к пенсионерке с детьми.  Поглазели и там с немым высокомерием, развернувшись, ушли, не проронив ни слова.
            - Пришла беда – открывай ворота! – тихо обронила помрачневшая тётка Вера.
            Моя бабушка как педагог и завуч школы попыталась своей подруге Верочке как-то помочь в этой неприятной ситуации, насколько хватало ей сил и авторитета.  Но всё было уже решено кем-то в городе свыше. 
            И в начале июня всё те же, исключая и старшую комиссии, прикатили к нам в дом на служебной легковушке.  Вошли в квартиру, предъявив документы на отправку детей в детский дом, и тут же предложили пожилой опекунше побыстрее собрать внуков в дорогу, дескать, время не ждёт.  Даже наш участковый неловко с извиняющимся тоном выдавил из себя, что это деется в её же собственных интересах.
            - Ты пойми, Петровна! – опустил он свой взгляд. – Так уж наша городская местная
власть за тебя решила!  И ты хошь-не хошь, а должна подчиниться!
            - Я понимаю! – соглашаясь с ним, ухнула набатом обезумевшая душа. – Да только сердце у меня с тобой в одну дуду дуть не хочет! – горько призналась женщина, – ведь это же детки моей почившей дочери!  Плоть от плоти мои кровинушки!  Так, как же мне их от себя взять и оторвать в одночасье по чьей-то прихоти или указу?  И какой такой радостью, скажи ты мне, и чей приказ душу мою разорванную в клочья может успокоить?  Ответь ты мне, Макарыч?! – повис в воздухе расстрельный вопрос.
            - У вас никто не отнимает ваше право навещать ваших внуков в детдоме! – заявила с укоризной одна из приехавших дамочек. – Вы можете приезжать к ним в любое для вас удобное время и там с ними встречаться!  Никто вам этого запретить не может, тем более, и ездить то вам далеко не придётся!
            - Собирайтесь деточки! – взяла на себя инициативу уже вторая особа. – Мы с вами поедем сейчас на машине кататься!  Хотите на легковом автомобиле прокатиться с нами?
            Две головёнки в одном порыве кивнули, согласительно и поглядели на бабушку.
            - Не отдам! – прижала к себе соседка обоих детей.
            - Не глупи Петровна! – вмешался снова участковый.
            - Вещи собирать? – упавшим голосом обронила та.
            - Нет!  Вещи собирать не надо! – прозвучало в ответ. – Но одеть детей необходимо!
            - И во что мне их одевать? – напряглась осмелевшая нянька.
            - Что имеете, в то и одевайте! – пожалели бедолагу бабы при власти. – А там, куда с вашими детками мы поедем, их оденут, обуют и как следует накормят, не беспокойтесь!
            Сгорбившись, боевитая бабка Вера сразу же превратилась в жалкую старушенцию, у которой отобрали сразу всё: саму жизнь и смысл её дальнейшего существования.
            - Вот и всё, деточки мои! – пустила она слезу, снарядив в дорогу свою печальную у порога радость. – Прощайте милые!
            - Ну что ж ты раньше времени то себя хоронишь, Петровна?! – попытался утешить её жалостливый милиционер.
            - Бабушка! – подала свой голосок, всё понявшая, Маша!
            - Чего тебе родная? – опустилась перед ней на колени плачущая старушка.
            - Дай мне твои кучики! – обняла родную шею егоза.
            - Зачем они тебе, Машенька? – отёрла слёзы мужественная натура.
            - Когда мы покатаемся и приедем потом с Ваней к тебе домой… – как-то совсем не по-взрослому ответила ей родимая ребятишечка. – А тебя дома не будет!  Уйдёшь без нас ты в гамазин, тогда мы с Ваней двери откроем и будем дома тебя дожидаться, чтобы ты не искала нас! – поцеловала она бабушку в щёку. – Я, бабушка, кучики не потеряю!  Честно! – заверила она свою родную душу. – Никогда, никогда не потеряю!  Честное, пречестное!
            - Я верю тебе, ласточка моя! – поднялась с колен Вера Петровна. – Ты подожди тут меня, Машуня!  Я скоро! – обратилась она к комиссии. – Подождите несколько минут.  Я только принесу внучке эти ключи!  А ты, Машенька, их сбереги!  Договорились?
            - Договориись! – ответило ей неглупое чадо.
            Вернувшись в комнату, отчаявшаяся головушка сняла с гвоздя у порога дубликат с колечком своих ключей и продела в колечко длинный конец шнурка, завязав узелок, то ли на память, то ли как заклинание – оберег на возвращение обратно, и с дрожью в руках, как тень подошла к внучке и надела ей на шею связку из двух ключей, наказав:
            - Сохрани их, маленькая!  Не потеряй!  Очень тебя прошу!  Сохрани!.. – и залилась слезами, не стесняясь детей.
            - Я бошая уже! – поцеловала родное лицо понятливая стрекоза. – Пошли, Ванечка, кататься на машине! – вполне серьёзно и по-взрослому взяла за руку младшего брата его старшая сестра.
            - Баба! – кинулся к нянюшке своей мальчишка.
            - Да заберёте же вы их, наконец! – разозлилась на комиссию ставшая бывшей уже опекунша, едва не теряя сознание.
            И детей, взяв за руки, оторвали от рыдающей бабушки мальчишку и вывели, будто
непослушных козлят на поводу на улицу.  Усадили там замолчавшую парочку на заднее в
казённом автомобиле сиденье и увезли с глаз долой подальше от родного порога.
            Под осень наш двухэтажный барк снесли, расселив нас, его обитателей по разным с
благоустроенными квартирами новым домам.  Но от бабушки я узнал потом, что через год
после того, как детей отвезли в детдом, отец их вернулся домой с новой женой и забрал их оттуда к себе.  И про бывшую тёщу он не забыл, не стал разлучать её с внуками.  А новой своей жене и новой матери своих детей сказал, что бабушка им родная по крови и лишать их радости общения с ней он не будет.
            
            - Вот тебе и кучики! – отдохнув, тронулся я в путь по ближе к родному очагу.
            На улице уже начало понемногу темнеть.  В городе уже зажглись фонари.  Я, шагая по дороге, вдруг поймал себя на мысли, что не мешало б каждому человеку ещё с раннего детства научиться сохранять в себе кучики доверия и обязательности, благодаря которым и возникает возможность открыть ему ту самую, единственно нужную дверь в его светлое будущее, при этом не потеряв доступ к собственному прошлому, каким бы оно не было.   
            - Кучики! – попрощался со своим безоблачным прошлым я. – Ку-учи-ки! – сердце ожило, застучало ритмично и погнало по жилам животворящую кровь. – Кучики! – Где вы и как вы поживаете мои дорогие и незабываемые Ванятка и Машенька?
            Милые мои кучики!