Религия и культура

Князь Владимир крестил восточнославянские племена в конце Х века, но это не значит, что они сразу стали христианским народом. Превращение языческого народа в христианский – процесс, длящийся не годы, не десятилетия, а века. Учёные называют его «периодом двоеверия», но это неточно: христианство сосуществует с язычеством и в тех народах, которые давно уже признаны христианскими. Превращение народа в христианский означает лишь то, что в нём появилась христианская «закваска», само тесто – это всегда и везде преимущественно языческая стихия.
В культуре «закваска» - это книжность, оплодотворяющая народное творчество. До тех пор пока христианская книжность не преобразует народное творчество, народ остаётся языческим. В этот переходный период он сопротивляется христианизации, воспринимая её как духовную колонизацию. 
Когда христианская «закваска» портится и перестаёт поднимать тесто, усиливается влияние на культуру народа языческой стихии. Дехристианизация - процесс медленный, он может длиться столетиями: самые оголтелые нигилисты-революционеры не в состоянии в одночасье вытравить из народа христианскую душу.

***
Когда мы говорим, что в христианском народе церковная книжность оказывает преобразующее влияние на народное творчество, то подразумеваем не только Средневековье, но и авторскую культуру Нового времени.
Человек Нового времени уверен, что ему по силам направлять общественные процессы. Однако он не в состоянии контролировать христианизацию: искреннее желание внутренне уподобиться христианскому Богу не может ни у кого возникнуть по принуждению. Рациональная катехизация облагораживает рассудок, но иррациональные интуиции, на которых зиждется культурное творчество, она чаще всего подавляет.
Стиль жизни и творчества менять очень сложно, ещё сложнее преобразить нрав человека, принудить же человека к любви в принципе невозможно. Любовь и принуждение несовместимы. Настоящая любовь – это дар свыше, чтобы его удостоиться, человеку надо заслужить его жертвенной борьбой с теми суевериями, которые удерживают его в рабском поклонении земным идолам. Собственно, в стяжании любви и заключается смысл христианского культурного творчества. Никакого другого важного смысла оно не имеет. В передаче Апостола Павла это звучит так: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы». Если кто-то считает искусством звон медной кастрюли в инсталляции постмодерниста, то о таком человеке определённо можно сказать: его жизнь лишена смысла, он не знает любви. Его культура – это культура смерти, а сам он – неоязычник, что хуже язычника. Именно хуже, потому что у язычников на глубине есть всё-таки тяга к любви, а у неоязычников остаётся одно устремление к смерти. 

***
Каждому доводилось бороться со своими страхами и дурными привычками, и каждый знает, как трудно их побороть. А если это не просто привычка, а что-то такое, что въелось в твоё сознание и стало твоим характером, то справиться с ним не легче, чем умереть и родиться заново. Да, стать христианином – это всё равно, что родиться заново, причём рождение не происходит сразу, одномоментно: борьба с языческими пережитками растягивается во времени на много смертей и рождений – обновление, преображение в христианина, достигается через несколько поколений. При этом никто не гарантирован от срывов, после которых начинается движение вспять. Таких, какие постигли русский народ в 17-ом веке, породившем Великий Раскол.
Если христианская религия начинает объяснять божество, вместо того чтобы заботиться об уподоблении человека Иисусу Христу, то это верный признак того, что она выдыхается в этом народе. Объяснение – это научный стиль, уподобление Богу – поэзия, стиль художественный. Только художественный стиль позволяет иметь дело с цельным, живым образом истины. Наука же его всегда редуцирует, сводя к абстракциям. Абстрактный образ – мёртвый образ. Если христианство превращается в набор таких образов, то это значит, что христианину больше некому уподобляться, его Бог стал безличностным и безличным, одним словом идеей, такой же, как и какая-нибудь идея нации, государства, партии. Выдохшаяся религия легко поступает в услужение идеологиям. Не творя культуру уподобления Богу, она соучаствует в секуляризации – разуподоблении Богу. Предчувствуя это, православные, жившие в Средневековье, объявили злой ересью схоластическую теологию латинской Европы. Однако чем дальше, тем голос противления ереси становился всё тише и тише – вероисповедный рационализм всё больше овладевает умами православных вероучителей. Восстание против насаждения латинского стиля верования и культурного творчества и породило в 17 веке Великий Раскол. После него началось раздвоение русской культуры.
Великий Раскол часто трактуют как явление узкоцерковное, но на самом деле это общекультурный феномен. Он разделил Россию на два отдельных народа, «цивилизованный» и «нецивилизованный». Первый – преимущественно подражательный, настроенный на реформы и революции и этим настроем традиционную Россию губящий, второй – сохранивший вкус к самобытности, но непрестижный и несвободный. В пушкинской линии христианского реализма эти два народа объединяются, но не самобытный пушкинский реализм, а подражательно-западнический романтизм является главным стилем культурного творчества в 19 и 20 веках. 

*** 
Со времён петровских реформ в дехристианизированной среде заправляют идеологические лидеры – Великие Инквизиторы. До начала ХХ века они продолжали называть себя христианами – и подавляли любые признаки живого присутствия евангельского христианства в народе. Живой Христос мешал им «вести народ ко спасению». Достоевский гениально показал подмену религии идеологией. Считается, что в легенде, рассказываемой Иваном Карамазовым, он обличил католичество, но это не так. Она – о болезни духа, поразившей весь христианский мир.
Европейцы отказались от религии якобы во имя культуры, но на самом деле они отказались от религиозно мотивированного культурного творчества в пользу его идеологически мотивированных имитаций. Богом сделался человек, но человек не может ставить перед собой цель уподобление человеку. Понадобилась идея сверхчеловека – редукция цельной человеческой личности к «пассионарным» качествам, необходимым для переустройства мира без оглядки на христианские заповеди. В нашу игривую эпоху популярными в массах карикатурными символами такого обезличенного сверхчеловека стали всякие бэтманы, киборги, человекопауки и тому подобная нечисть. В первой половине ХХ века такими символическими фигурами были конкретные люди, способные воспламенять массы. Итогом такого воспламенения стали жестокие, кровопролитные войны и революции. Они породили страхи, которые и сублимировались в нашу нынешнюю игривость. В остальном мы почти не изменились. Сверхчеловек по-прежнему говорит о любви, лязгая шестерёнками. Некогда христианская, учившая человека любить европейская культура вырождается в антикультуру, исповедующую культ злокачественных инстинктов и технологий чувственных игр.

***
Я не считаю для себя авторитетом Толстого-мыслителя. И уж тем более он для меня не пророк. Готов согласиться с Г.Флоровским: Толстой был религиозно бездарен. Однако же, как художник-реалист, это был безусловный гений. И образы, созданные в его гениальных романах, дают нам намного более христианское представление о любви, чем проповеди с амвона, сводящиеся к одному и тому же: «Исповедайся, причастись и люби».
Толстой писал: «Ошибаются, думая, что можно заставить себя любить. Можно и нужно только удержать себя от того, что мешает любить: побороть грех, понять соблазны, распутать суеверия…».  Но ведь о том и Евангелие: удерживайся от греха – и Бог подарит тебе любовь. В Евангелии вы не найдёте намёка на то, что любовь обретается формальным приобщением к тому или иному таинству, соблюдением того или иного обряда. Причастие – это не только жертва Бога ради людей, но и жертва людей Богу-Любви. Оно – венец любви, а не её магическая предпосылка.

***
«…Кто любит, тот не рассуждает… Если вы любите чисто и любите в женщине чистоту её и вдруг убедитесь, что она потерянная женщина, что она развратна – вы полюбите в ней её разврат, эту гадость, вам омерзительную, будете любить в ней…» (Ф.М.Достоевский).
Такое тоже не услышишь с амвона. Это «светская литература», «мирское», об это «можно запачкаться». А мне думается: если ты, пастырь, хочешь меня научить любви, то не надо плести с амвона абстрактные, геометрические узоры, а лучше расскажи мне о том, как ты сам когда-то полюбил порочную женщину и не запачкался или запачкался, а потом очистился покаянием. Ты ведь жестоко боролся, не так ли? Этому опыту я бы у тебя поучился. Как бороться с грехом и тем заслужить у Бога любви – вот что мне интересно. Может, правда, ты никогда не любил порочную женщину, но тогда тебя наверняка одолевал бес сребролюбия. Расскажи, как ты боролся с ним, мне тоже ведомо подобное искушение. Что надо, я ведь и сам знаю, а ты расскажи мне – как надо.
Светская литература об этом рассказывает, а ты почему-то молчишь. Да ещё переживаешь, что я об эту литературу «запачкаюсь».

***
Если само по себе таинство умножает в человеке любовь, то это, получается, чистая магия. На самом деле любовь добывается ценой жертв и страданий. Она в этом грешном мире и есть страдание. Страдание, которое, однако, слаще всех гедонистических радостей. И потому тот, кто её сподобился, ни на что другое её уже не захочет менять.
Причастие – это таинство, которое не снимает страданий, а лишь напоминает: «Ты, человек, страдаешь так же, как Бог страдал», - а потому радуйся своему страданию, ибо ты с Богом. «Взойди на костёр любви, и мы будем вместе гореть», - вот что должен услышать тот, кто причащается Крови и Тела Господних. А вот как на этот костёр взойти, и должны были бы, по идее, объяснять те, кого называют пастырями.
Церковь призвана научить человека любить – а это и есть то, что называется христианской культурой. Культура в переводе с латыни «возделывание», термин из земледельческой области. Даже тот, кто не имеет отношения к земледелию, знает, насколько труд земледельца тяжёл. Таково и культурное делание.

***
«Для чего вы оставили в живых всех женщин? вот они, по совету Валаамову, были для сынов Израилевых поводом к отступлению от Господа в угождение Фегору, за что и поражение было в обществе Господнем; итак убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте; а всех детей женского пола, которые не познали мужеского ложа, оставьте в живых для себя». (Числа 31, 15-18).
Перед тем как открывать некоторые ветхозаветные книги, следовало бы читать дневники Миклухо-Маклая.
«Вонмем! Дневника Миклухо-Маклаева чтение».
Миклухо-Маклай любил своих людоедов. Он нас настроит любить и ветхое иудейство.