Предательство с обманом

Тут Учитель грациозно встал и, разведя в сторону руки, патетично произнёс условленную фразу:
— Сегодня случиться предательство, и отступник среди вас!
Моложавый Йоханан — самый впечатлительный из учеников, едва не лишился чувств, услышав подобные слова.
— Не волнуйся, Воанергес, сие тебя не касается, — усмехнувшись, произнёс Учитель и, снова сев за стол, отломил кусочек хлеба, обмакнул его и показал им на казначея.
— Делай своё дело скорее…
Из темноты от чёрной стены отделилась маленькая, приземистая фигура Иш-Кериофа. Непонятного возраста мужчина, хромая на левую ногу, подошёл к Учителю. Но, не успев сказать не единого слова, он надрывно закашлялся. Сплюнув толи слюну, толи желчь, чудаковатый ученик, повернувшись к сидящим за столом другим ученикам, неестественно ухмыльнулся и, согласно ранней договоренности, поспешно вышел в сад.

   
Ученик недолго ждал своего наставника и господина. Учитель был не намного старше своего ученика, но более высок и крепок, каждый его жест, каждое его даже малозначительное телодвижение, величественный поворот головы, властная улыбка, мудрое слово — все это, без всякого сомнения, свидетельствовало об его божественном, царственном происхождении.
Учитель возложил руку на плечо ученика и хладнокровно промолвил:
— Пройдёмся по саду, Иш-Кериоф, сегодняшняя ночь станет самой определяющей в нашей и не только нашей жизни. Сегодня днём мне являлся посланник от Отца моего, чьё святое благословение превыше родства.
— А в народе говорят…
— Мало что говорят в народе, милый мой Брат, — перебил ученика Учитель. — Я обыкновенный смертный человек по плоти, но с божественной душой, каковою наделены немногие из смертных. Но Бог мой духовный Отец, Бог есть, Бог един, и Он есмь дух…
— А как же триединство: Бог Отец, Бог Сын, Божий Дух…
— Может ещё добавить, Бог Брат?! Увы, дорогой мой Брат, это всего лишь досадное заблуждение, — покачал седеющей головой Учитель, трепля свою редкую рыжую бородку. — Когда Господь Бог создавал Вселенную, меня ещё не было… и я ещё не ведаю, буду ли существовать вечно.
Бог — это дух, он лишён плоти, он не может быть отцом в прямом, человеческом смысле. И всякие изображения Нашего Отца в виде бородатого старца — се глубокое невежество.
Бог есть, Бог един, и Он есмь дух!
Учитель замолчал, на востоке уже начал краснеть краешек неба, проснувшиеся птицы, весело щебеча, знаменовали начало нового дня.
— Но наш разговор не об этом, — продолжил Учитель, — Господь решил, что я должен публично погибнуть, чтобы люди окончательно убедились, как сильно любит их Бог, что готов отдать на Заклание собственного сына.
— Но в чем моя роль?..
— Ты — самый любимый и любящий мой ученик. Ты — мой земляк, ты мне как брат, потому как ты единственный из всех учеников, кто способен пойти на самопожертвование, ради любви ко мне и Богу. Подумай, ведь тебя проклянут все последующие поколения, твоё имя станет нарицательным для всех предателей рода человеческого, твой страждущий дух никогда не найдёт упокоения… — закончил Учитель и замолчал.
— Но, нужна ли простым людишкам такая жертва… Что они понимают в жертвоприношениях? Пройдёт год, два и они забудут о Сыне Божьем, который во искуплении их грехов пошёл на заклание… — запричитал ученик, припав к стопам своего учителя
— Зачем ты так? Восстань, брат мой… — Учитель поднял ученика, и крепко обнял. — Я верю в тебя, иначе бы не назначил на такую ответственную роль. Ты должен: исполнить высшее повеление, необходимое для искупления мира и предписанное самим Богом. Скоро рассветёт, тебе надо успеть к первосвященнику Каиафе.
— Хорошо, Учитель, я предам тебя, чего бы мне это не стоило… — покорно согласился Иш-Кериоф и показал на маленький кувшинчик. — Но сначала, в знак нашего уговора, давай глотнём сладчайшего вина, сделанного из винограда, собранного в год твоего знаменательного рождения. Ты же пил с другими учениками, выпей и со мной, ведь се кровь твоя…
— Хорошо…
Учитель пригубил сосуд, поданный ему учеником, и сразу же упал как подкошенный. Карминового цвета вино, вытекшее из выпавшего из божественных рук кувшина, будто свежая кровь, залила грудь упавшего…
— Ты не должен умереть, Учитель мой, Брат мой, Ты проспишь три дня, а когда все уладится, Ты воскреснешь, как предречено в Писании, но уже без всякого Божественного вмешательства, — произнёс ласковым голосом Иш-Кериоф, потом присел рядом с лежащим на спине Учителем и погладил его длинные волосы. — Бог, хотя Он всемогущий и наимудрейший, в данный момент поступает весьма неосмотрительно, и потом с чего ты взял, что Он этого хочет. Бог сделал своё дело, то есть создал мир и человека, и навсегда устранился от дальнейшего сопровождения собственного проекта…
Может быть, его уже нет давно... Боги также смертны, как и все сущее, разве что срок их жизни несколько больше человеческого…
Не думаю, что Богу могла прийти в голову такая абсурдная мысль. Разве можно ценой мучений купить любовь бездушной толпы?
Спи, мой любимый брат, мой возлюбленный Учитель, завтра я отдам на заклание другого Агнца.
Да, это смертный грех, да этот безвинный человечек пострадает ни за что…
А скольких безвинных человечков наш великомилостивый Бог посылал на смерть ради достижения каких-то высших, Ему одному известных целей?
Спи…

   
Иш-Кериоф почти всю ночь не спал, и только перед рассветом забылся на несколько минут поверхностным сном, наполненным тягостных предчувствий и видений.
Ему приснился избавленный от нечеловеческих мучений Учитель. Он вошёл в дом и сел на край кровати, погладив остатки волос своего возлюбленного ученика, так рано поседевшие от навалившихся на него треволнений и забот.
«Как ты мог поступить таким образом? — вопросил Учитель спящего. — Как я теперь буду глядеть в унылые глаза людей, в светлые очи моих учеников?»
«Они даже не заметили подмены, едва появились римские воины, они в страхе разбежались, и теперь боятся даже на выстрел стрелы приблизиться к месту распятия. Дело сделано, нужно только немного подсуетиться…
Когда тело юноши предадут земле, надобно выкрасть его, а потом провозгласить всенародно, что Учитель воскрес!»
«Даже и не хочу участвовать в этом балагане».
«А выбора нет, Учитель. Я предполагаю, что Господь не станет возвращать к жизни никчёмного мальчишку. А если даже и воскресит, что сможет этот юнец поведать людям?
Нет, Учитель, воскреснешь ты! Ты посеешь в душах людей хлипкую надежду…»
«Я не хочу, чтобы все начиналось со лжи…»
«Но, если ты помнишь, в начале было Слово!
А мысль, изреченная — есмь Ложь!
Таким образом, все в этом мире началось со Лжи.
Малая ложь породила большую…
Вера в Бога — это тоже ложь, вернее самообман…»
«Почему?»
«Потому что его существование бездоказательно! Или ты веришь, что Бог есть, или нет, третьего не дано. Но и то и другое недоказуемо…»
«Но я бы своим воскрешением доказал это!»
«А ты уверен, что Бог воскресил бы тебя…»
«???»
«Не надо убивать в людях слабое упование на бессмертие и Царствие Небесное, кое их ожидает за роковой чертой…»
«А разве не так?!»
«А ты, Учитель, был там?»
«Нет… Но зачем ты отправил на крест безвинного юношу, мог бы найти какого-нибудь прожжённого подлеца? Все бы не так было горестно…»
«Ты чаешь, что прожжённый мерзавец сговорился бы заместить тебя? Да и времени, если честно, на розыск заместителя не было…»
«Тебя всю жизнь будет истязать сей обман; вид окровавленного юноши будет являться твоему взору по ночам; а днём мои последователи будут гнать тебя, как затравленного зверя, забрасывая камнями и словами презрения и ненависти…»
«Я обмозговал, обсчитал все и то, что изрекаешь ты… Когда тело юноши погребут, я его выкраду, пущу слух, что ты воскрес… А сам повешусь на какой-нибудь осине…»
«Ты так страстно хочешь умереть?»
«Нет, не хочу!
На земле нет ни одного человека, который бы сумел побороть в себе чувство страха смерти.
Люди боятся смерти, так же как боятся темноты, потому что не знают, что их ожидает после ею прихода.
Но все равно боимся ли мы ею, не боимся — рано или поздно она нас настигнет.
Чем изощренней наш разум, тем труднее нам понять смерть.
Иное дело дикие твари божьи, они живут, не задумываясь о грядущем конце, смерть для них — это избавление от болезней и старости…
Мы все хотим достичь старости, но боимся постареть!
Я тоже не хочу быть дряхлым и беспомощным стариком. Зачем мучится в тяжком ожидании смерти, не лучше ли самому шагнуть ею навстречу?»
«А может быть лучше просто жить и наслаждаться прелестями жизни…»
«Зачем обманывать себя, Учитель, разве в нашей жизни так много радостей?»
«Малая толика, всецело столковываюсь с тобой. Но знаешь, брат мой Иш-Кериоф, умереть легко, труднее жить. Ты попробуй добиться в жизни счастья, или хотя бы своей жизнью облегчить жизнь других…»
«Но ведь можно же облегчить жизнь других и собственной смертью!»

   
Видение Назарея исчезло, и Иш-Кериоф проснулся, начинался новый день, последний в его жизни, и нужно было успеть сделать ещё столько дел…


Весна выдалась на славу, жаркая и дождливая, растения поднялись, будто тесто на опаре. Такого бурного роста растительности не помнят даже седобородые старожилы. Вот и сегодня в святой праздник Песах солнце разбушевалось не на шутку. Просто невозможно было находиться более пяти минут на открытом месте без риска для здоровья. Беспощадные лучи раскалённого добела солнца буравили насквозь черепную коробку и выворачивали ею наизнанку, вынимая, будто из пышущей жаром кастрюли деликатесную приправу к приготовленному гарниру из печёных мыслей — вкрутую сваренные мозги.
Три воина стояли в стороне от трёх столбов, на которых терпели муки распятые осуждённые, и что-то оживлённо обсуждали, держа в руках тканный сверху хитон.
По краям от центрального, самого высокого и большого столба были распяты два душегуба, два грабителя с большой дороги. Одного убивца весьма пожилого, но, несмотря на средний рост, весьма сильного и жилистого звали Нафанаил Пустынник. А другого разбойника, огромного и могутного, величали Талмоном Свирепым, несмотря на красивое сильное тело, сей разбойник обладал страшным, сильно подержанным лицом, кое будто жестокая маска была навечно одета на его ранее красивое лицо. На среднем столбе безмолвно принимал муки некий Йешу из языческой Галилеи, названый, по обвинению иудейского суда, гнусным самозванцем и лукавым лжепророком.
Сотник Лонгин неспешно приколотил к его столбу маленькую табличку, на которой прокуратором иудейским были собственноручно начертаны какие-то клеймящие позором слова. Но Лонгин, как и многие римские воины, нисколько не разумел в грамоте и поэтому ему было абсолютно всё равно, что было накарябано на потрескавшейся деревяшке, лишь бы не приколотить ею к верху ногами, за что его могли незаслуженно наказать.
Приколотив надпись, сотник присоединился к препиравшимся соратникам.
— Что за шум, други мои?
— Да вот, Лонгин, никак не можем сей хитон поделить. Одежды мы уже раскидали на четыре части, а что делать с хитоном, никак не сообразим. Ты у нас сотник, а знать поумней нашего будешь, рассуди любезный, будь добёр.
— Давайте не будем его раздирать, все-таки вещь дорогая. Бросим жребий, да и дело в шлеме.
— Голова…
Воины отошли в сторонку, дабы осудить какой жребий они будут бросать. В это время к столбам подошли две пригожих иудейки.
Одна из них, красивая девушка с ангельским личиком в свободном белом платье поправила длинные, белокурые волосы, покрытые лёгким, прозрачным покрывалом и, указав на распятое тело иудея, тихо произнесла:
— Се, брат мой!
Вторая девушка с вьющимися локонами шелковистых темно-каштановых волос, грациозной походкой подошла к ногам распятого мученика и приложилась алыми, дрожащими губами, к его кровавым ранам, как верующие во храме припадают к нарисованному распятию.
— Это не он! — воскликнула белокурая девушка, вглядевшись в искажённое нечеловеческой мукой лицо страждущего. — Иш-Кериоф вместо Йешу выдал другого, невинного юношу.
— Какая разница, главное народ будет думать, что Йешу во искуплении мук всего человечества пошёл на столб…
— Но ведь на столбе погибает безвинный юноша.
— И что с того, этого никто и никогда не узнает, сам видно напросился, хотел побывать в шкуре пророка.
Сотник подошёл к девушкам и весело, подмигивая, произнёс:
— Шагали бы вы, прелестницы, отседова, да и от греха подалее…
— А что нельзя полюбопытствовать? — справилась улыбающаяся блондинка.
— Можно, но только отступите подальше от распятий. Вон туда за камни, где весь любопытствующий народец отстаивает.
— А, может, мы хотим ближе подойти не к распятым злодеям, а к вам благородный сотник… — томно произнесла шатенка.
— Это завсегда можно, но приходите, когда стемнеет. Работа, знаете ли, прежде всего…
— Да что это за работа? От душегубцев, на столбе распятых, ротозеев, будто мух надоедливых отгонять?
— Это не работа, куколка, это служба во благо римской империи и кесаря.
— О, как это интересно? Продолжайте, велеречивый юноша, — вкрадчиво прошептала шатенка и придвинулась к сотнику своим плотно сбитым телом, — я просто млею от твоих слов...
— Полно тебе блажить, Магдалина, идём отсель! — рассердилась девушка в белом и направилась прочь.
— Дурочка, — ухмыльнулась Магдалина, — я же несу эту околесицу, дабы подтрунить над этим недоумком… Помедли, Мариам, я отправляюсь вместе с тобой.
Девушка, приподняв полы длинного платья, побежала вслед за удаляющейся Мариам, недовольно бурча себе под нос.
Услышав, как его назвали недоумком, Лонгин вскипел и хотел, было, уже догнать дерзкую девушку да, как следует, оттаскать за длинные огневолосые космы. Но тут Магдалина, будто горная козочка, легко впрыгнувшая на немалый валун, повернулась к ошеломлённому воину и, приветливо помахав ручкой, послала ему воздушный поцелуй с многообещающими словами:
— Встретимся после девяти…
После того как девушки ушли, между двумя распятыми злодеями завязалась словесная перебранка. Первым начал разбойник Талмон Свирепый, который приводил одним только своим безобразным видом в трепет всю округу.
— Эй, Йешу, ежели ты такой дюжий, — злословил лиходей, — ежели ты за три дни можешь храм отгрохать, а дружка откинувшегося из гроба, оживлённым и невредимым вывести. Спаси себя, избавь от нечеловеческих страданий, сойди со столба, как ты мог по воде, аки посуху хаживать…
— Уймись, охальник, — заступился Пустынник. — Не видишь, что плохо горемычному, ты бы его поддержал лучше бы. Сотник, сотник!
— Чего тебе, кровопивец?
— Мне-то ничего, я своё уже прожил, юношу жалко, зелёный он ещё, а уже смертушку приять должОн. Облегчи его мучения. Дай евоному напиться. Вишь, пекло како ныноче.
Лонгин нехотя напитал губку молодым вином и, наложив на древко копья, поднёс ею к пересохшим губам Йешу. Тот простонал и отвернул голову.
— Я не Йешу… — прошептал юноша и потерял сознание, уронив голову на грудь…
— Нужна ему ваша жалость, — злорадствовал Талмон. — Он же пророк! Ему недостойно принародно выказывать свою боль, он должон вызывать у простых смертных не жалость, а почтение и благоговение. Он сулил всем праведникам Царствие небесное. Ты — Пустынник, сегодня его обретёшь первым…
— Какой ты, право, негодяй, Талмон, зря тебя прозвали Свирепым, ты ничтожество, вонючий шакал! Знал бы я, что ты такая сволочь, ещё раньше бы тебя на тот свет спровадил, а наше злодейское ремесло забросил ко всем чертям собачим...
— Тогда бы ты, Нафанаил, не обрёл Царствия Небесного…
— Может быть, именно тогда и обрёл его, но ни ценой нечеловеческих мучений, как сегодня, а своей обычной, праведной жизнью, честно зарабатывая на свой хлеб.
— Глупец, и с эти обалдуем я спал под одной шкурой, с этим болваном я делил свой скудный разбойничий хлеб…
Мысли как надоедливые насекомые роились в мозгу невинно распятого молодого человека:
«Зачем я дал согласие этому сладкоречивому плюгавому подонку? Зачем прельстился на красивые одежды, широкий хитон? Захотелось хоть раз красиво пожить, вкусно поесть. А ещё он обещал мне, что я попаду на заседание Синедриона, а если повезёт, увижу самого римского прокуратора… не слишком ли высока цена за один день красивой жизни?»
Юноша, воздев голубые, почти бесцветные очи к небесам, прошептал: «Господи, за какие грехи Ты обрёк меня на такие мучения, чем я провинился перед Тобой?»
Прошептал, содрогнулся и обмяк, снова уронив голову на грудь.
Около девяти вечера римские воины, принялись перебивать у осуждённых голени, дабы положить конец их мучениям, поскольку нельзя было оставлять в Шаббат тела на столбе.
Когда Лонгин подошёл к Йешу, то узрел, что распятый молодой человек уже бездыханен. Но дабы окончательно убедиться в этом, сотник пронзил остро оточенной пикою опавшую грудь мученика. Умирающий страстотерпец пронзительно вскрикнул и, ужасающе захрапев, испустил дух…

Ученик вместе с Учителем под покровом ночи, тайно, будто ночные тати, прокрались ночью к пещере, в каковой по ходатайству Иосифа Аримафейского, был спешно упокоен юноша, согласившийся подменить Йешу на некоторое время, в результате чего оказался распятым на столбе. Какой ужас испытали молодые люди, когда увидели, что камень, закрывающий вход в пещеру, отвален, а на камне сидит юноша, облечённый в белую одежду.
— Я ведаю, что вы выискивайте останки безвинного юноши, коего вы обрекли на нечеловеческие муки токмо за то, яко он уговорился заместить на несколько часов почитаемого им пророка… — изрёк Ангел Господний. — Так вот, презренные людишки, Господь отвернулся от вас, отныне ты, Иш-Кериоф, и ты, Назарей, будете прокляты. Вы будете мытарствовать, переступая из одного времени в иное, переменяя имена, державы и веру, в тщетных поисках смерти.
Но вы не сможете найти ею вплоть до Второго Пришествия Истинного Сына, коего вы в нынешнюю пятницу бессовестным образом обрекли на нечеловеческие муки.
Господь усыновил его, предав вас анафеме, вечному проклятию!
Вместе с вами будут наказаны ваши подруги Магдалина и Мариам, кои остались безучастны к мукам Сына Господнего. Им уготована такая же участь, что и вам, до Второго Пришествия скитаться по просторам сей грешной планетки...
Отныне волею божьей я назначаю на должность Великого Палача Талмона Свирепого, яковой зло надсмеялся не только над Сыном Божьим, но и над самим Богом.
До Второго Пришествия он будет в каяждом своём воплощении жестоко умерщвлять великих пророков и талантов, обретающихся во славу Бога и человеческого гения. Великий Палач будет нарождаться только для того, чтобы убивать и убивать, а, убив, будет умирать сам, дабы чрез какое-то время рождаться сызнова, чтобы сызнова умерщвлять…
Но первейшей целью Великого Палача будет Великая Жертва. Нарождавшись, в новой жизни Палач будет, прежде всего, отыскивать Великую Жертву, а, найдя, самым изуверским образом расправиться с ней.
Нафанаил, несмотря на то, что он испытал сострадание к умирающему Сыну божьему только за то, что он был разбойником и убивцем, многократно рождаясь человеком исключительным и даровитым, будет обречён на вечную раннюю смерть, коей его будет предавать при каждом воплощении Великий Палач Талмон...
Трепещите, ничтожные твари!
Ты, Иш-Кериоф, пытавшийся ценой смерти невинного юноши заплатить за жизнь любимого Учителя, усомнившийся в самом существовании Бога; и ты, Назарей, который после того, как узнал о таком низком поступке своего ученика, не обратился за советом к Богу, а пошёл у ничтожного на поводу, согласился изображать из себя воскресшего пророка — отныне вы осуждены на вечную и мучительную жизнь!
Отныне вы будете искать Великую Жертву, уничтожать ею с помощью Великого Палача, дабы как-то облегчить свои невыносимые мучения…
Хотя нет, ты Иш-Кериоф будешь вместе с рыжеволосой бестией Магдалиной потворствовать злодеяниям Талмона, а ты, Назарей, вместе с блудливой Мариам будете препятствовать приведению в исполнение Воли Божьей, если, разуметься, сможете…