Азбука жизни Глава 2 Часть 135 Сожаление остаётся

Глава 2.135. Сожаление остаётся

— «Продолжение следует». И где же это «продолжение»? — спросила я, поднимая глаза от старых записей.

Надежда, сидевшая напротив, лишь развела руками. В её глазах мелькнуло то же любопытство, что и у меня.
— Тиночка, сама не знаю. Мне самой интересно.
— А моей сестричке ты это показывала? Только правду!
— А когда я тебе неправду говорила?
Надежда рассмеялась, и в этом смехе было что-то слишком лёгкое.
— Что-то знаешь, — не отступала я.
— Она, Тина, в такие моменты всегда молчала, — уклончиво ответила Надежда, но я поймала её взгляд.

И тогда она рассказала. Рассказала, как когда-то, много лет назад, перепечатала от руки часть этой «Исповеди» — в единственном экземпляре, для редактора. А потом, когда я уехала отдыхать с Воронцовым, она встретилась с моей сестрой в Питере, в загородном доме моего брата.
— Я привезла ей по её же просьбе. Она прочитала всё за одну ночь.
— И что было дальше?
— Был прекрасный, тихий рассвет. Я на её глазах сожгла этот экземпляр. Помнишь, как у Булгакова? «Рукописи не горят»? А вот эти — горели. И очень охотно.
Мы обе смотрели на неё, затаив дыхание.
— И какая же была реакция?
— Тиночка, она наконец-то поняла. Поняла, что у её единственной сестры есть преданная подруга. Та самая, что спасла тебя ещё в юности от многих ошибок.

Наступила тишина. Густая, как смола.
— Поэтому, девочки, — сказала я тихо, но очень чётко, — «Исповедь» я публиковать не буду.
— Всё, что не делается, — убеждённо произнесла Надежда, — всё к лучшему.

Подруги выдохнули. В этом выдохе было облегчение, согласие, даже благодарность. Но под ним, глубоко и неистребимо, оставалось сожаление. То самое тихое, ноющее сожаление о той правде, которая так и останется на бумаге, превратившись в пепел. И оно оставалось не только у них. Оно оставалось во мне.

---

А в записях, между тем, стояла та самая история. История, написанная когда-то от третьего лица, будто бы о чужой жизни.

Исповедь (фрагмент)

«Этот брюнет так и не спускает с меня глаз. Ну и пусть смотрит. А у Люси в бокале вина меньше… Надо поменяться. Пить сейчас не хочется совсем.
И что ей мирно не живётся? Я бы гордилась таким сыном и мужем. Я и с Вадиком когда-то на мир смотрела спокойно, быстро забывая его слабости. Он умел меня убедить, что я фантазирую насчёт его промахов. Но письма… письма со счетов не сбросишь.
Вот она возвращается из дамской комнаты. А у того мужчины в дальнем углу уже нет напряжения во взгляде — только интерес. Как будто ждёт развития событий.
— За что выпьем, Люся? Я — за мир и дружбу! А ты?
— И я. За вечный покой.
— Замечательно! Один раз наши желания совпали. Вот за это и выпьем. До дна, на одном дыхании! Хотя это и некрасиво.
— За нами кто-то наблюдает?!
— А почему бы и нет? Две красивые, хорошо одетые женщины…
Люся пьёт вино с наслаждением, а я не могу. Надо преодолеть себя. Тем более, тот брюнет смотрит уже с явной симпатией. Кажется, он слышал мои слова.
— Молодец! Выпила до дна.
— Ты, Люся, выпила быстрее, а в твоём бокале было больше. Я уже жалею, что поменялась. Вино и правда божественное… Ты что так смотришь? Не волнуйся, яда там не было. У меня даже свидетель есть. Люся! Что с тобой? Помогите!
— Быстро, в мою машину!
Кошмар. Сердце? Я довела её своей язвительностью…
— А вы куда её везёте?
— Рядом, в частную клинику. Успокойтесь, вы белая, как полотно.
— Что с ней?!
— Обычный обморок. Пульс есть.
Господи, только бы жива была…

…Кажется, прошла вечность. Незнакомец возвращается улыбающимся. Значит, всё хорошо.
— Не волнуйтесь. Ей промывают желудок. Она потеряла сознание от страха. На её месте могли быть вы. Не смотрите так. Вы в её сумочку не заглядывали?
— Зачем?
— Откройте.
— Я ничего не понимаю. Я передала ей свёрток, но его нет.
— Поехали обратно.
— Вы думаете, она обронила?
— А что было в свёртке?
— Её письма ко мне.
— Не выходите! Я быстро.

Как всё странно. При чём тут промывание желудка? И почему я могла быть на её месте?

Незнакомец возвращается довольный.
— Нашёл.
— Они что-то значат для вас?
— А я могу не отвечать?
— Нет. Я приставлен к вам вашим предусмотрительным мужем.
— Понятно. Тогда скажу правду, но с условием: муж не должен ничего знать. Вы всё слышали?
— Слышал. И не возьму с вас денег. Ваш муж платит хорошо. А сейчас я просто выполнял работу. Ваша сестра хотела вас отравить. И вы удачно поменяли бокалы. Сочувствую. У меня не было оснований подозревать, пока не увидел, как она налила вино до вашего прихода.
— Давайте познакомимся. Вика.
— Иннокентий.
Всё тело стало ватным. Пустота. И странное спокойствие.
— Вы не удивились. Просто не были готовы.
— Если не привержены ко злу, Иннокентий, то очень беззащитны.
— И всё же, Вика, вы должны мне довериться.
— Только вам. Серёжа не должен знать. Завтра мы улетаем в Москву, а потом в Париж на два года… Где вы нашли письма?
— У пожарного щита. Она спрятала, чтобы вернуться.
— Вы слышали её тост? «За вечный покой». За что она меня так ненавидит?
— Не знаю. Но буду пугать её теперь этими письмами.
— Не надо. Мама не перенесёт. Она винит во всём себя.
— Ваша мать вряд ли догадывается.
— Сомневаюсь. Я многое умалчиваю. Сестра это знает… Иннокентий, отвезите меня домой. Вот деньги за клинику.
— Возьму меньше.
— А что я скажу дома? Мы должны были встретиться у меня.
— Кто знает о вашей встрече? Скажете, что разболелась голова. А пусть сама выкручивается.
— А как вы думаете о зависти, Иннокентий?
— Не думаю. Слабый человек способен на всё, потому что всегда найдёт оправдание.
— Вы много пережили, если так спокойно всё принимаете.
— Удивляло меня только то, как другие могут чему-то удивляться. Я с детства принимала мир таким, какой он есть. Ужас — да, бывал. А удивление — нет.
— У вас всё будет хорошо.
— Хотелось бы. Сегодня, в прямом смысле, второе рождение. Буду смотреть на мир другими глазами.

…Сколько я проспала? Серёжа сидит в кресле. Уже одиннадцать.
— Серёжа, давно пришёл?
— Прости, вечеринка не состоялась.
— Мы вчера хорошо посидели у твоих родителей. А сегодня я виделась с твоей мамой. И с Люсей.
— Что с ней случилось в ресторане?
— Откуда знаешь? Иннокентий рассказал?
— Я разумно приставил к тебе телохранителя.
— Он был кстати. Люся, кажется, отравилась за обедом. Я только вино пила.
Серёжа слушал с сочувствием к сестре. Вот так же я когда-то сочиняла в детстве. Опыт лжи иногда приносит пользу. Мы с Иннокентием долго придумывали эту версию. Он убедил и Люсю, что я ничего не знаю. Письма оставил у себя — оберегать её от новых мыслей.
— А почему одна коньяк пила?
— Это для тебя загадка. Лучше, чем снотворное.
— Голова болит?
— От переживаний. Мы заплатили врачам за молчание, а Валентин хочет завести дело на ресторан.
— Вы что! Сейчас это дороже обойдётся.
— Люся то же самое сказала. Умницы вы у нас. Иннокентий о тебе хорошо отзывался. Всех мужчин покоряешь.
— Некоторых только раздражаю.
— Чаще в зеркало смотри — и поймёшь причину. Пойдём, я отнесу тебя в спальню.
Серёжа был так нежен. Ему приятно, что другой мужчина говорил обо мне с симпатией. Я всегда срывала аплодисменты у мужчин именно тогда, когда женщины пытались отравить мне жизнь…»

---

Я свернула окно с архивной папкой на облачном диске. На экране остался только безликий рабочий стол — чистый, как заново отформатированная память. Но сожаление — тихое, глухое, ноющее — осталось. Оно было не о самой истории, а о чём-то большем. О той правде, которая существует в виде зашифрованного файла с забытым паролем, на разбитом внешнем диске моего прошлого. Её нельзя открыть, но и стереть окончательно тоже нельзя — всегда остаётся след в таблице размещения, цифровой призрак.

Оно осталось в нас трёх: в Надежде, которая не просто удалила файл, а перезаписала его сектора случайными данными, создав «цифровой пепел». В сестре, которая прочла его с мерцающего экрана планшета в ту самую бессонную ночь. И во мне — в той, что так и не решилась нажать кнопку «Опубликовать», но и не смогла нажать «Удалить навсегда», оставив историю в подвешенном состоянии, в лимбе между «Черновиками» и «Корзиной».

Мы хранили молчание не как клятву, а как устаревший, но надёжный протокол шифрования. И сожаление было нашим общим, нерасшаренным доступом к тому, что могло бы быть. К тому, что навсегда осталось в формате, который больше не читает ни одна программа.