Костёр на площади Роз

Филиппо Бруно лежал на свежей, душистой соломе, охапку которой незадолго до полночи в камеру занёс высокий, рыжебородый стражник. Он слабо улыбнулся ему и жестом показал, что не мешало бы выспаться.

«По-видимому, он глухонемой, — подумал престарелый узник, — бедняга, он лишён возможности слышать прекрасные звуки музыки, пение птиц на заре и журчание горного ручейка. Впрочем, это не помешает остаться завтра в живых, когда как мне суждено превратиться в пепел.
Говорят, что в огне сгорает душа, и человек казённый на костре лишён бессмертия. Если это не правда, то это очень хорошо придумано…»

Дряхлый больной острожник встал и безмолвно прошёлся по камере.

«Кто дал право этим недоумкам инквизиторам судить меня. Почему они так уверены в своей непогрешимости, они ведь простые смертные. Обыкновенно те, у кого не хватает понимания, думают, что знают, больше, а те, которые вовсе лишены ума, думают, что знают всё…»

Старец с ловкостью юноши вскарабкался на выступающий камень и выглянул в тюремный двор. Какая-то седовласая торговка бранилась с плюгавым и хромым монахом. Слов нельзя было разобрать, зато можно было рассмотреть девушку. Она была очень симпатична, чтобы быть простой торговкой. И, тем не менее, она ей была, или, по крайней мере, прикидывалась ей.
Девушка бросила в лицо монаху какое-то ругательство и, повернувшись, пошла прочь, приветливо помахав рукой узнику, глазевшему на неё через зарешеченное оконце. Каждое движение девушки подтверждало, что и по жизни она идёт так же, как по этому грязному, замусоренному тюремному двору — свободно и легко, улыбаясь и пританцовывая.
Монах немного постоял, покачал головой, и что-то запричитал, непрерывно осеняя себя крестным знамением. Потом он поднял голову вверх; взгляды монаха и смертника встретились. Увидев учёного, хромоногий прищурил злобные глазки, расплылся в елейной улыбке и страшно закашлялся.
Осуждённый на смерть узник, спрыгнув с уступа, прошёлся по камере и снова возлёг на сено, подложив руки под голову.

«Невежество — лучшая в мире наука, она даётся без труда и не печалит душу…» — безотносительно к происходящему подумал он. Усталость, накопившаяся за множество месяцев утомительных ночных допросов, склеила его глаза, и узник провалился в пустой, глубокий и бессмысленный, как сама смерть, сон.

«Подобно тому, как жизнь не имеет более близкой подруги, чем смерть, так она не имеет и большего врага; совершенно так же ничто не является более враждебным железу, чем ржавчина, которая рождается из него самого.
Вся наша жизнь — это медленное движение к смерти, это и страшит любого смертного человека.
Но страх смерти хуже, чем сама смерть…» — ярким метеором вспыхнула в угасающем сознании очередная философская мысль и погасла.
   
После прочтения приговора инквизитором, палач в чёрной маске приблизился к Филиппо, в нём философ узнал рыжебородого глухонемого стражника.

«У меня был глухонемой брат. Когда я покинул родительский дом, ему было несколько месяцев отроду. Очень может быть, что это он. По крайней мере, по возрасту он вполне годится мне в братья». 

Дичный палач взял зажжённый факел, не спеша, подошел к осужденному на смерть, привязанному крепкими веревками к столбу, и тщательным образом поджег с четырех сторон аккуратно сложенную у подножия столба поленницу хвороста и дров.
Сквозь узкие прорези в маске палача Филиппо увидел грустные, слезящиеся карие глаза, глаза старой, заезженной клячи, ведомой на живодерню.

Когда огонь начал уверенно разгораться, философ и поэт начал громко говорить, превозмогая адскую боль:
 «Пройдут века, тысячелетия… и люди высоко оценят все, что было создано мной, ибо там: где научное исследование не есть безумие; где не в жадном захвате — честь; не в обжорстве — роскошь; не в богатстве — величие; не в диковинке — истина; не в злобе — благоразумие; не в предательстве — любезность; не в обмане — осторожность; не в притворстве — умение жить; не в тирании — справедливость; не в насилии — суд; не в…»
 

Excursus: Официальный Ватикан реабилитировал Галилео Галилея в октябре 1992 года. Католическая церковь в лице Папы  Павла II признала свою ошибку, которую совершила почти четыре столетия назад. При этом глава Римско-католической церкви даже не пытался поднимать вопрос о реабилитации Джордано Бруно.
Согласно утверждениям  представителей Ватикана, Джордано (Филиппо) Бруно, был осуждён отнюдь не за свои научные изыскания, Джордано  никогда не занимался академическими исследованиями в том смысле, в коем им занимались учёные его эпохи. Выходит, что Бруно пострадал совсем не за свои научные воззрения, как Галилей.
Бруно был скорее религиозным философом, чем учёным. При этом, будучи монахом-доминиканцем¬, он не только нарушил монашеский обет, но и дерзко бежал из монастыря, став отступником.
Даже перед своей неминуемой смертью Бруно не только не раскаялся в своём преступлении против Церкви, но даже гордился статусом еретика.
Как философ-мыслитель, он задумывался не о строении Мироздания, а о смысле и предназначении существования, как самой Вселенной, так и ничтожного человечка. Бруно также задумывался о многообразии миров и пытался осмыслить бесконечное количество  планет, населямых другими цивилизациями…
Что, кстати, до сих пор ещё не доказано официальной наукой.