Молочное дело и черви...

Василий Степанович П., профессор по молочному делу сельскохозяйственного института в городе О-зе, был человеком аккуратным и почти круглым — и по фигуре, и по характеру. Природа, создавая его, не спешила: положила немного сливочной мягкости в черты лица, добавила розоватый оттенок, как у только что снятых сливок, и закрепила всё это белым халатом, который сидел на нём так же естественно, как перья на гусе.
Ходил он неторопливо, будто проверял жирность воздуха. Говорил тихо, протяжно, словно читал не лекцию, а рецепт.

— В кишечнике каждого животного и человека, — тянул он, — проживают многочисленные виды микробов и бактерий… Более того, при определённых условиях могут появляться и… черви…

Слово «черви» он произносил с таким уважением, будто речь шла о заслуженных работниках сельского хозяйства.

Студенты слушали по-разному: кто-то честно конспектировал, кто-то думал о столовой, кто-то — о жизни вообще. В последнем ряду сидел Дардуев Садрохман — молодой человек с задумчивым лбом и редкой способностью попадать в неприятности.

Когда профессор, мерно покачиваясь, проходил мимо, Садрохман вдруг спросил, почти ласково:

— А у вас есть черви?

Вопрос прозвучал не громко, но достаточно отчётливо, чтобы тишина в аудитории стала ощутимой, как густая сметана.

Профессор не обернулся. Он только замедлил шаг.

— Молодой человек… — пропел он фальцетом, — вы сначала у себя посмотрите… а у себя… я как-нибудь сам разберусь…

Некоторые студенты уже начали хихикать, но Василий Степанович вдруг остановился и, подняв указательный палец, добавил:

— И смею вас уверить… что эти самые черви… нередко бывают разумнее… некоторых студентов.

Смех прокатился по аудитории. Даже Садрохман улыбнулся, хотя и с некоторым внутренним усилием.

Лекция продолжилась. Профессор говорил о микрофлоре, о балансе, о том, что в природе всё должно быть на своём месте.

И, странное дело, слова его вдруг зазвучали шире, чем требовала программа.

Потому что, если подумать, в каждом человеке действительно что-то живёт. И не всё это стоит выносить на кафедру.

Спустя годы Садрохман, уже работая где-то в районном хозяйстве, вспоминал этот случай не без тепла. Ему тогда показалось, что профессор обиделся. Теперь он понимал: профессор просто умел не злиться.

А это, пожалуй, важнее любой молочной теории.

В городе О-зе институт всё так же стоял на своём месте.
Профессор всё так же читал лекции.
И, вероятно, по-прежнему верил, что разум — это тоже своего рода культура, за которой нужно ухаживать.

Как за молоком.
Иначе скиснет.