СОН-2

Сон: лев с оторванной, окровавленной задницей проковылял через комнаты и прыгнул за ванну - некоторое время спустя оттуда вышли две пантеры с пантерятами. Толкование сна: лев-мужлан, видимо, пострадал от женского пола - к примеру, от маленьких львиц (доверчивость не только волкам вредит и не только хвосты губит), но преуспел, став зверем поменьше…

Освоил ночь и выгнал сон, как выгоняют собаку со двора – сон бегал по улицам, перебивался кое-как и громко лаял…

Не спите добро и зло во мне - ты, добро не спи, потому что тебе пора отправляться наверх, а ты, зло не притворяйся спящим, потому что тебя ждет преисподняя…

"Нет такой любви, которую мы не могли бы задавить в себе", не правда ли?
Как сказал  Ларошфуко, пересказала А., "не буди страсть, которую потом не сможешь усыпить" (какой-то засоня пукнул и его пук на весь мир распространяют - с чего бы это?), а то потом придется давить ее, давить…

…Убьют её, а скажут, что спит, что не задавили, а усыпили - тем более, что мертвецы на самом-то деле не менее склонны воскресать, чем спящие просыпаться...

Телевизор - устройство для снов с открытыми глазами, причем пустых снов. Так много желающих спать, так много пустых - опустошенных и ненаполненных...

То вялые, то злые - "принципиальные" и прочее…. Привыкли к себе и ничего, существуют. А мне то скучно, то зябко - нет же жизни без активного добра. Как сказал вялый Гребенщиков, «всё это сон». ...Замаялся? - полай. Залаялся? - ляг, отдохни, бедный... Это похоже на сон со злой собакой в ногах: прежде, чем будить спящего - на добрые дела его подвигать - надо что-то с собакой сделать: ты ей слово, а она тебе десять. Может, потому и спит так усиленно, что сам не решается со своей собакой связываться. "Зачем мне упоение в бою, когда есть упоение во сне?"...

Снова получил нокаут, нокдаун и теперь все силы уходят на то, чтобы справиться, встать, восстановиться... - а тем временем мой райский сад  сорняком зарос и вредителями покрылся (правда, я его таким увидел только мельком, издали, сквозь какой-то сон...)

Либо рисую, либо клонит в сон - думать не могу; все мысли о ней, о надежде своей запредельной... "Может, отменит смертный приговор и не для казни выведет в солнечное поле..."

Сон про то, как одни надежды таяли, а другие осуществлялись в виде черного предмета странной формы. И ты стоишь и в испуге смотришь на таянье у себя под ногами и с опаской берешь в руку полученный приз…

Черствый человек и его мягкая, как хлеб, техника. Нажал на нее пальцем и провалился палец, и стало так приятно, словно заиграла музыка... Чернильный человек и его белая, как простыня, бумага. Лег на нее, уснул, увидел сон приятный. ....Но после встал, в чернилах сухую корку размочил, съел... – ну, сколько это может продолжаться?..

Опять денег нет -  безобразный  горячий бульдог снова железной хваткой вцепился. А помощничек мой хихикает - дурачок. Улыбаюсь. Снился сон: улицы из двухэтажных деревянных домов с выбитыми окнами, с пустым нутром, освещенным солнцем - хожу, себя узнаю, улыбаюсь. Я силен теперь как разбойник, но где мне жить? «К кассе строем, потом по магазинам галопом» - менты, статья первая устава -  а мне как жить? Улыбаюсь...

Проснулся - не могу заставить себя встать. Встал - не могу заставить себя делать. Хожу, унываю, пытаюсь отвлечься. Всё старое потеряло смысл, всё новое рождается в муках...

Да, Рим убила бессонница. Когда бессонница,  люди круглые сутки ищут лишь забытья. А где спрос, там рождается и предложение: какие-то обезьяны быстренько эволюционировали и научились кровь пить…

«Чего это меня днем тянет в сон? Наверное, надо уступить и посмотреть разок, что там такое...» - там оказались сны очень странные и  болезненные; например, кто-то шел, и хрустели морщины лица, как морозный снег под ногами. Еще кто-то без конца пересчитывал скрипки, их было три, всё время три, но он их всё время пересчитывал, причем делал это  очень медленно, а к началу счета испуганно переходил как можно быстрее, и всё время твердил, что счастлив дом в городе Сочи, где пенье скрипок наставляет нас на уютно-профессорский путь...

Бессонница всех зачисляет в нули. Пробую читать, писатель попался приятный, полный благих намерений, чужим бабам сумки, было дело, подтаскивал, но с опорой на член его свобода; и вообще бессонницу лишь разжигает кипежом своим неугомонным. Живописание есть оправдание мира, блюдолизание; с помощью сахара и всяких приправ  учат видеть в преснятине вкусное… («Кошек не любишь? – просто не умеешь их готовить!»)

«Поколение дворников и сторожей...» - для творческого человека нет ничего полезнее физической работы дворника и  ничего вреднее бессонных ночей сторожа. «Какие воры, ребята - улицы надо подметать. И чего нам прятаться в ночи, в каптерках-закоулках»… (Да, для меня–«жаворонка» так, но кругом-то одни «совы»… Но «совам» не часто приходится работать на низких работах  - не так наивны, как «жаворонки»…)

Быть добрым и интересным единственно для того,  чтобы хорошо спать: доброму мягко, а у интересного  сны как кино - заинтересуешься и заснешь, не отвлекаясь на злое колотье в боку.

Если интересоваться только собой, то надо или около зеркала сидеть или спать.

Горячая, страстная проповедь сна! Огромный успех - у всех бессонница. Все так взволновались - т.е. успокоились! Нет, пока, конечно, никто не спал, но все уже вполне обнадежены. Бессонница-то ад. Рай нужен, чтобы адский огонь залить. Все ищут - любовь, например, представляют самую нежную (и трахаются поэтому аккуратно, чтобы  попахивающую благословенным сном мечтательность не раздербанить)

Писатель - медведь: всё лето по лесу бегает, а всю зиму спит. И старается получше спать, чтобы получше в снах увидеть, как оно было, летом. Лапу так же сосет...

Во сне  был сбит машиной: зимний вечер, незнакомый район, транспортная развилка с крутым поворотом - я пру как всегда, думая о чем-то своем, а машины в несколько рядов вдруг наезжают на этом повороте. Т.е., видимо, кто-то в обгон пошел по дальней бровке, а я его за другой машиной не увидел - и не успел перебежать. Свет фар, дурной сон и страшный удар - и я стал думать только о том, жив я или нет. Наверное, нет - слишком страшный сон. Утра уже не будет...

Также во сне  ужинал в битком набитой столовой. У всех там были бутерброды с обезжиренной колбасой. Воняло ею, и было не протолкнуться.  И руки не вытереть. И не сесть. Или только на грязный стул, возле неубранного стола, где рядом слишком неприятные рожи. Хлеб крошился и падал на пол. Колбаса - обезжиренная губка ломтиком. Всюду темные одежды, попытки оживления, усталость в душах и электрический свет, грязный как передник, яркий как свет фар...

Еще во сне  шел улицей, длинной как река; опять  темно и очень оживленно - всюду движущиеся черные силуэты и огни, похожие на спустившиеся звезды. Видно улицу на целый километр и, похоже, это был еще не конец. Шел завороженный, все девушки манили, но я спал на ходу, зачерпывая густую тьму и запивая ее вспышками фар...

Потом я шел пустынной улицей в том же темном сне - приближаясь к роковой развилке...

А ночью меня просквозило в больничном коридоре. И уже утром свезли в странный кинотеатр - почти пустой зал и странное кино. В этом кино мы шли гуськом, держась друг за друга по слабости сил наших и зрения... Надо было не выходить из палаты. Собраться, переиначиться, растереться энергично и не выходить. Я помню совсем другое кино, ведь в юношестве любил ходить в кинотеатры. Это считалось нормальным тогда. И фильмы были другие, в них никто  не слепил тебя фарами с экрана и с боков, приставив сзади стенку-спинку...

(«А мне во сне любви хотелось, как свежему букету вазу. Мол, Клеопатра, я срезан и, значит - холодная ночь. Так освети и согрей мне ее, дай поцарствовать перед тем как засну на помойке» - «Какой ты грязный» - «Если твое подсознание чисто, первым кинь на меня камень».)

…Автомобилист в нутре города сидит и быстро по его именованным улицам перемещается, а пешеход находится немного сбоку и сверху города, фрагмента города и медленно, шагами ощупывает его безымянные дома...

  Когда я шел по улице, мне  снился некий мужик, выделывающий ногами странные па - а не физкультурник он, не регулировщик, не танцор. Здоровый такой, в физкультурно-блатном облачении, в коридоре... Зачем снился? А зачем я раньше всякие книги читал? Они ведь тоже странные, очень странные. Сидит героиня, стоит, всё что-то соображает и  восклицает -  это же черт знает где и черт знает что. И даже вообще нигде и ничто. А я читал... Но вот опять снится, что читал я какую-то сказку - там были повозки, узкие улочки и я шел в белой чалме, и во мне было метр росту... - совсем всё другое; возможно ли? И почему мне сегодня всё снится, ощущается как сладкий и мучительный сон? Ведь на этих чертовых улицах, среди мыльниц на колесах  всегда становлюсь пуговицей. Или даже дыркой для оной... Это оттого, что  медленней иду. На днях еще понял, что надо медленно идти и как бы спать, спать...

Я пишу просто, но с метафизической подкладкой - от простоты моей вы поумнеете, а от метафизики станете видеть сны. Дело в том, что, как оказалось, научиться мыслить можно только видя сны, ведь это всегда сны о чем-то большем, а только большее является яйцом, что еще не выедено нашей мыслью. Мысль не прокормить без снов. Без снов она становится автоматом, не требующим органической пищи. Сны как здоровье - их не ценишь, пока не потеряешь. Сны - залог обитания нашего  духа в здоровой стране - конечно, если они не болезненны,  но болезненный сон сопровождается потерей сна: «Меня разбудил здоровенный болезненный сон и я проснулся маленьким, распавшись на части»…

Да, я помню... Черный сад, шелест листьев. Как в бочке тогда жил - только черные люди и шепот вокруг. Ушел от всех, но все везде, они стояли вокруг, от меня отвернувшись, и я как в бочке сидел среди их спин в черных пальто. И во рту у меня гнили зубы. Поэтому я вдыхал влажный, свежий ветер сада, что-то записывал и засыпал...

Да, я помню... Сидел тогда в аудитории, кажется, зеленой и рядом со мной сидел соученик - его лицо и даже фамилию  помню до сих пор, но они неинтересные, чужие. Там всё было чужое. И это было так давно, что похоже на сон. Но во сне хотя бы свое. Впрочем,  тоже еще до конца не доказано. Почему я запомнил чужого? И почему  не помню свое...

На дне и на вершине дальше идти некуда – и, значит, жизнь устойчива, определенна и спокойна. Он рекламирует удобства дна, а я - прелести вершины... Силится яма проглотить вершину, силится  вершина затоптать яму - самоубийственно силятся убить или же растут, пошире разевая пасть, повыше задирая ногу? Какая повсюду смесь ненависти и любви; снотворная смесь: в итоге всё мельтешит и мы легко теряем сознание… Сон как легкое самоубийство! Не будь деления на верх и низ, на рабов и господ, не было бы не только роста, но и сна?! Какая чушь, скажете вы! (я с зевотой присоединяюсь!) ...Вершина распластывает, раскрывает - упрощает, а яма сворачивает в кучу - усложняет - я на вершинах ищу простейших откровений, а он в яме роется в кучах. И он чахл в яме и слабовато роется - а я силен и мое простейшее оказывается насыщеннее его сложностей... В общем, он будет терпим (и даже очень нужен) при моем дворе до тех пор, пока будет лизать, а не кусать мою руку… (было уже и то, и другое!)

«Горячие пирожки с картошкой и с капустой». «Горячие пирожки с картошкой и с капустой».  «Берем горячие пирожки с картошкой и с капустой». Зря - не зря поехал? Экзистенция начинается вместе с бесцельностью. Так и думал, что много ее будет, если поеду... «Горячие пирожки с картошкой и с капустой». Тем более, таким серым днем... Трудно ужиться с серостью герою, он ее просто боится! ««Аргументы и факты», «Комсомолка» - «толстушка»... В каждой - программа; также есть гороскопы, лунный календарь, кроссворды, криминальная и спортивная хроника...» Нет, все-таки ощущения почти приятные. Вроде бы грязные полы, одинаковые лица, но на душе тепло, не пусто, слава Богу. Что они видели, кроме пойла. Скверные пастыри. ««Советская Россия» - кому патриотическую газету?! «Советская Россия». Покупайте. 800 рублей. Есть здесь патриоты?» Медитирую, по сути; восхитительно безмятежен и неподвижен; и в сон не клонит. Думается о чем-то. Непонятно о чем, конечно - не разберу ни слова. Как домой приду, надо будет попробовать разобраться; может интересно получиться - и будет что написать. ««Аргументы и факты», «Комсомолка» - «толстушка», «Сам хозяин» ... Программа на неделю, лунный календарь...» Как это та баба с пирожками не одуреет тысячи раз одну и ту же фразу произносить. Ведь всё с интонацией, с бодростью - и не дай Бог сбиться, заспотыкаться, приуныть. А никто не покупает. «Поправь сумку, а то уронишь». И газеты еще никто не купил. Походи-ка вот так по вагонам с сумкой. Вид как у покойника и сумасшедшего. И я жестоко не покупаю. «Предъявим билеты, товарищи... Ваш билет?» «Аргументы и факты»...»

Тебе только кажется, что Бога нет, что ты Его не видишь, в Него не веришь и Его не любишь. Это просто такой обычный дурной сон, ведь кругом гипнотизеры... Скучно, друг, глядя на твою хорошую улыбку, слушать эти нехорошие слова, ощущать в них жар болезни и дурного сна»

Солнце, свет. «Надо сделать...» Солнце, свет. «Поесть, обед сварить». Пространство огромно, летит на меня с высоты. «На лыжах сходить, тащиться?» Время тоже протянулось. «Как голова болит». Свет летит, вращается. «Свежий воздух даже при самом полном вдохе проникает в грудь только на одну десятую». Ведь солнце - колесо. «Сон стекает с меня, никак не может стечь». Солнце, свет. «Никак я не могу растаять»…»

«Кривая сабля 13 века валялась у стола 16 века на полу 15 века. У кровати (14 века) лежали тапочки 17 века и стояли носки 19 века. Тикали часы 18 века. И спал хозяин - 20 века...» - собрать бы в комнате разных веков древние  предметы…

Творчество само, как дыхание должно начинаться, когда у вас дома есть свободный, тихий, в кресле часок. Нелепо засучивать рукава для того, чтоб дышать! ...Это отдых такой, дневной сон, это помощь такая мыслям и чувствам. Так что специально в кресло не садись -  если только нет творческих акций в стоячем, ходячем, не здесь сидячем, лежачем, всегда разговаривающем и делающем мире…

Кормил его теориями своими, как кормят мальчугана с ложки, но мало знал еще: он вдруг по-свойски вышел на трибуну и официоз выдал вполне профессионально. А я-то даже звонить в учреждения боюсь, всё время мерещится, что там у любого истукана есть полномочия назвать меня недоумком... (Снаружи мальчик  мячом постукивает в сонной тишине. Кого он ждет этим солнечным утром, куда пойдет, о чем  думает, голову склонив, слух под монотонные удары подставляя?…)

«С одной стороны ты к действию побуждаешь, а с другой, в какой-то сон погружаешь. А потом начинаешь легкомысленным остроумием сыпать; мол, одно другое прекрасно дополняет, одно с другим замечательно сплетается и чуть ли не целуется! И ладно бы! Но ты еще и врешь, и лукавишь! - это всё равно, что хирург с грязными руками! А  операции у тебя теперь сложные... Вот, например, то бескорыстие провозглашаешь, а то чуть ли не в кладовщики готов пойти. А склад-то рыбный! Или в продавцы видеокассет. А там порнухи полно!» - «Да, но я сразу  эти мысли застрелил. Я тех, кто в этом черном городе родится, сразу убиваю, но не уследишь за всеми проспектами и закоулками его…»

Муха, воскрешающая хвост слона, которому снится кошмарный сон - про полет. В этом полете он держал в руке стакан, который его обворовывал. И такой удалой оказался, подлец, что приземляться и просыпаться, кроме хвоста, было и некому.

Воскрешающая муха - ее погладили.
Говорящий букву «А» осколок - нежный научил.
Театрально  картонящий ангел - его театр самый нежный, а картон самого высокого качества - и Гавриил, пьяный в хлам - от нежности.
Кошмарный сон слона про полет - но слоном он от нежности стал.
Вороватый стакан - без нежной воды. Вор никогда не знает того, что ценней.
Простонавший пейзаж - в нем нежная девушка спит.
Жираф по прозвищу «Ураган» - жираф по прозвищу «За нежностью мчащий» 
Стакан с пустыней на дне - желтый, нежный песок.
Пустыня с тараканом на дне - желтый, нежный песок.
Таракан с ломом в руке - с ломом нежности в чистой руке. И прозвище его: «От грубости избавитель».

Даже в отвлеченных ситуациях человек проявляет себя субъективно и личностно, если много личного накопилось в нем. Он уже не может отвлечься и в любой отвлеченности находит повод для «крика души». Например, я сказал тогда, что «устал от загадок таких-то» - на самом-то деле, это только часть правды, отвлеченная часть - я от других загадок устал; я от всех загадок устал;  просто устал, нокауты меня вращают по кругу - и да спасет меня сон, и  не длится похмелье мое трое суток... (хотя всё же правильно и по делу тогда я сказал)

Самый сон, когда снаружи ты не только одеялом и домом укрыт, но и дождем. Самый сон, когда внутри тебя гипнотизируют мысль и чувство, и спиртное разлито, и беспрерывно строятся  замки. Самый сон, когда тепло, темно и серо и лучшая девушка к тебе приближается вплавь. Самый сон, когда хочешь уснуть навсегда, когда хочешь потопа и кельи на небе с вечным дождем...

Я влюблялся в 17-ть. А после не влюблялся 17 лет. Влюбился вновь в 17-летнюю - я, видимо, остановился и уснул, раз продолжил  с теми же, по сути. Став мамами, они породили свои  подобия... И всё хорошо, но я боюсь в ее школу входить. Боюсь встречи с карапетами из 3-го класса и заморышей из 5-го! «Это очень-очень страшный сон - когда все вот такие. Или такие. Я лучше не пойду. А ты иди, развлекайся...»
(И еще почему-то снится чей-то кабинет, в котором выключен свет, и некая мадам вечером отпирает его, по-хозяйски гремя ключами, и входит, точно так же стуча каблуками - ей надо чего-то поискать в столе, но она не включает большой свет, она и в темноте знает, где стол и что на столе стоит настольная лампа...)

Простилась и стала быстро уходить, изображая спиной своей,  что не любит меня и что ей всё равно, что сделаю я. И я мог пойти за другой, но это было бы предательством и нелепостью, мог остановиться, плюнуть, рукой махнуть и пойти домой, плюясь и руками махая, но это было бы странной недоработкой, мог побежать за ней,  чтобы догнать поскорее,  но это было бы жалкой слабостью и поэтому я просто пошел за ней, спокойненько ее попкой любуясь, а затем, подержав в неведении и желании оглянуться, окликнул добродушно-насмешливо: «куда спешишь, а?!» И она подобрела тогда ненадолго и рассказала вычитанную историю, что, видимо, так походила на виденный ею пророческий сон...

Раз на ровном месте долбанулся, два… - в третий на похожем ровном месте вдруг «Господи, благослови» вырвалось! Что за притча, Господи, что за сон дурной мне снится? где на глазах моих пелена, чтобы мне испепелить ее  взором...

Огромный комар летал надо мной. Он волновался, но я продолжал спать,  удачно включив его в сон...

Клонит в сон. И я кричу себе: «держись! держись! не спи!», но только пуще засыпаю, словно криком сам  себя и убаюкиваю…

День, похожий на гигантскую яму с черными  тучами вместо крышки. Сразу стушевались и люди, и машины, и дома - притихли и присели.  Примерно, раз в полгода этот сон. Иногда заранее чувствую, что дело пахнет ямой, и очень старательно не сплю, отвлекаюсь куда-нибудь из гигантской комнаты своей...

И  еще один  сон: в высоченной стене без окон вдруг кто-то высунулся как в окно. На высоте высунулся и чего-то высматривал. Не знаю, как это ему удалось, но пусть он ползет, пробирается и даже брызжет сквозь стены...

В этой книге всё слишком замедленно: на этой странице герой подкручивает ус и нажимает курок, а убитая им героиня ночью в белом идет к нему с лимоном в руке аж страниц через десять, можно даже не дочитать... Словно тебе снится очень большой сон, в котором  за всю ночь успеваешь увидеть только три длинных движения исполинов, а продолжение последует завтра, да и то, если ты весь день проносишь увиденное в сердце своем, как лимон...

Еще одно загробное свидание. Улыбки как гримасы, явь как сон...

Никакого искусства уже не существует - просто-напросто. Есть лишь реалистический сон и авангардистская имитация деятельности в космическом тупике. Т.е. новое, конечно, уже рождается там-сям (и здесь, у меня), не может не родиться, но оно еще не имеет своего места на земле, заваленной спящими  сооружениями, не имеет своего голоса среди храпа и стука, своего образа среди неподвижных фигур и объемов...

Прогресс продолжился, люди развились и уже не только Марс заселен, но и Юпитер - все планеты, кроме солнца; уже не то, чтобы летают туда - на поездах ездят и даже пешком ходят! И вот к этим землянам-марсианам, плутонянам и цезарианам приходит истина  про любовь, ближних и Бога. С Земли приходит, из далекой, захудалой, фантастически  скудной провинции.  Какая оригинальная, удивительная и хитроумная теория! Гипотеза самостроительства, вбирания мира в себя и алогичного отношения к окружающим! Присутствие Того, Кто делает нас маленькими и помогает успокоиться, возвращая сон! Пожалуй, имеет смысл рассмотреть ее хотя бы в инстанции первого уровня, в 231 отделе Малого Ученого Совета - он как раз сейчас сидит без дела и бессонницей мается...

Я начинаю смотреть свой сон о человеке. Об этом человеке. Потом - о другом,  обо всех, кого я знаю.  Мне нужно понять...

«Что такое сон?» - «Это темнота, в которой сидит Хозяин» - «А что такое мысль?» - Всякое движение понятий, упакованных в нашей голове» - «А счастье?» - «Иллюзия полета» - «А Бог?» - «Бог всегда больше любых слов, потому что слова здесь и сейчас, а Он везде и всегда. Что-то не видим, во что-то не верим...» - «А почему нашлась наша  черная земля, отыскавшая тень даже в Боге?» - «Этого мы никогда не узнаем. Нам даже сны такие почему-то не снятся. Может быть, человек - попытка самосовершенствования Бога...»

Ночью мне подбросили часы. Я их посеял  вечером, а утром, гляжу, в прихожей на полу лежат - подбросили. Потом еще след кровавый видел - у кого-то кровь струёй текла, потом во двор свернула. Наконец, быстро проползла машина - она так прижималась к асфальту, что я, наконец, понял, что плохо сплю в эту ночь...

Предсмертный сон классика каменной отравы. Гул Гомера-летателя и кусочек бритвы в чувственной губе Гогена, а, может быть, Уайльда. Снова огни и кровь Авеля,   таблички и космос землетрясений брата злополучного его… (У Каина родился сын – снова Авель, но его убивать не пришлось, перевоспитали; даже сам перевоспитался…)

Видела огромного сатану в тучах. Он с неба, в разрыв в тучах смотрел на землю. Весь какой-то призматический, глаза как кирпичи прямоугольные - хрустальный суперробот. Огромный, ужасный, почти живой, смотрел так, словно хотел сожрать все живое на земле… (Этот мамин сон поинтересней  НЛО. В неопознанных черных тарелках, ящичках и ковчежках на землю, может, тоже кто-то прилетает, но, вероятно, такие же, как мы любители поесть и домоседы…)

Борец, на которого напал сон. Началась его борьба со сном. А сон всё нападал, всё падал сверху, лапал за бока, подсечки делал. Наш борец боролся, но все же временами ему снился сон, в котором он боролся не со сном...

(Старое потеряло интерес, а новое  еще его не возбудило - вот и сон целыми днями, неделями. Никаких потопов из пророчеств - хотя уже горит звезда и топают волхвы, приближая выспавшееся утро...)

В сквере темном, при виде всей четкости теней, того, как вянут орхидеи, и лист согнулся пополам, томление мое достигло наважденья, паутины. Я видел там мятые постели - для прерванности снов - а возле нимбы светленьких голов. Я слышал шепот... Над сизой гарью от костров кто-то летел, повинуясь тяге, исходящей от вдали меркнущих  огней, и сей полет, с затемненной пилотской кабиной, был жутко зыбок посреди круговерти и тенет и снисхождения бомонда - сонма розовых орлов. Потом началось море, шквал яростных тиснений...
 (Сквер оказался лабиринтом, я не мог проснуться и перейти в явь, а не в следующий сон!)

Смеется бликами небесная волна, и  в  аду нашего стройбата прозвучала шутка. А ведь так давно крылья мотылька здесь не взлетали. И осколки хрусталя мы долго приминали. Завидев нас, всегда тревогой светится луна - ночей бессонных тьма, всё дела, дела и как бы не до шуток...

День сомнительного толка. Зверь, что лапой в нетерпенье бьет. Прохожий - подходит, в притворства сон уйдя. «Шатаясь, издаю я жалобные стоны в парке, днем сомнительного толка пересекая тьму, где кто-то третий рвет, грызет кору...»

«Вот бриз игры любовной кавалера густонаселенных бледных стран. Вот вскоре хрип победный... Но потом он просто растворился в туземном населенье, всю бедность сумасшествия изведав, снег белизны и гладкость черноты, где только сон беспечный ступает по траве и обдает тебя росою...

Луна как бессонница и нервная клиника. И восторги иногда тем настойчивей, чем плотнее прижимается ужас...

Колдовство (мистика) и чудо... - я пытаюсь произвести свет и произвожу уже какие-то лохмотья - в которых швыряюсь, как на помойке - а они крепко спят посреди шикарного мрака и углубляют этот сон до самой  смерти...

Вовкин сон (вчера его укусила злая болонка какого-то амбала):
«Избили меня четверо или пятеро, очень сильно («амбал за пятерых?!»). И вот: я, ты и П. пошли тех обидчиков искать («трое против пятерых?! - ох, как жажда мести ослепляет!»). Вы с ним не нашли, а я нашел («Ну, ясно: мы же почти что не в курсе, только из сочувствия  искали»). Взял железную трубу и на них. («Моя школа - всегда в драках желаю вооружиться»). Но труба чего-то не бьет, отлетает, не причинив вреда. («Не веришь ты в свои силы!») Поэтому снова меня очень сильно избили. И попал я в больницу, лежу в гипсе. Вдруг опять заваливает эта компания и  давай меня молотить! («Разохотилась; любимое дело - учить, когда скучно»). И я уже в реанимации очнулся! Вокруг врачи, щупают меня. («Не бьют?!») Будешь жить, говорят, но, не расстраивайся, только  ты на 30 лет постарел! («Убил 30 лет. Наверное, мы потому живем  не тысячу лет, а считанные десятилетия, что за это время в нас успевают убить всю тысячу. Сегодня болонка с амбалом тридцать оторвали, а завтра твоя маленькая сумасбродка  нервов на полстолетия истреплет...»)»

Поэма о клопе и таракане в нише лона моего. И я сказала им: «топали бы вы в жопу, а лучше в анус, а то ведь мне плевать на кого из вас плевать - я в варежках, мне тепло»...
(Брату моему снился сон про эту, вовсе его не касающуюся даму. Хотел присниться сон про секс, но когда руки дошли до трусиков, у неё там оказался вот такой член. Гостил. «Дырочка ниже» - она кокетливо сказала, но он уже, как я, отмашку дал обеими руками)

Очень умному дяденьке после написания очередной диссертации, по которой в будущем  будет защищено тысяча сто сорок докторов, снова снится сон. Он в нем говорит, что ему плохо, а в ответ слышит: «съешь ягодку», «ляг калачиком», «превозмоги сверхъестественно и улыбнись светло». Первый, за неимением ягод под рукой, пробует второе и третье, потом свирепеет и хочет кидаться докторскими, но их тоже нет еще под рукой...

«Голос вопиющего в пустыне» - захудалая станция в пустыне, гудки паровозов... Мой сон был полон смерти - скверно жил вчера. Еле  встал, в пеленах. Справился только под утро, смерть ушла и прикрыты двери. Плохо прикрыты - перепутаны створки. Надо бы переиначить, но  не хочется вставать с постели...

Инерция дел днем также неизбежна и необходима, как сон ночью. Инерция -  дневной сон. Без инерции всё получается хуже: «привык и  сделал всё хорошо и спокойно, как во сне...»

Реалисты живут в прошлом, авангардисты в настоящем, а постмодернисты в будущем. Реалисты верят в патриархальную идиллию, а постмодернисты - в романтическое будущее... Христос был романтик, а не патриарх, будущее правее прошлого - не зря же туда время устремляется. Я за вечную молодость, а не старость, которой учат уже в школе.... А в общем, я не собираюсь никого упразднять, а просто хочу, чтобы система обрела полноту и движение: нет настоящего без будущего, и прошлое без него лишь сон и ритуал...

У него какая-то самоуверенность спросонья. Уверилась в себе сила и успокоилась, дремлет теперь даже во время собственного пения...

Папы Карлов труд в домах, на дачах. Мрачноватое упоение от того, что всё делаю удачно: «нигде не подорвался - а мог тысячи раз». Уставал до бессонницы и страшных снов: в первую ночь снилось, что ослеп в молодых годах, а во вторую - что насмерть разругался с братом. Но как на свежий, нежный воздух выйду, так сразу и голова ясная, и душа чистая - и тело вполне работоспособное. И чуть дальше тупая боль от ее равнодушия...

Из разговора с матерью там же: «детьми Божьими себя называете, а я вот сегодня ночью проснулся, подумал о вашей бестолковой скупости, расстроился и давай в сердцах восклицать: «не дети Божьи вы, а   олухи Царя небесного!»

Крестьянский труд отучает от прожектов: наклонишься раз сто пятьдесят с лопатой без имени и будь ты вначале в намерениях своих тверд как запор, всё равно поносом просрешься, проклиная маниловщину.

Сладкая дрема - рай, а бессонница - ад: «в чем тут дело, как перейти из ада в рай? - лежу и думаю в аду, вроде за райский намек ухватился, а все же ни «тпру», ни «ну» - лежу...

Они спят и мне не разбудить их, но я введу в них свои сны на тот случай, что кто-то всё же проснется - ему захочется делать совсем не то, что он делал в последний раз, прошлой ночью... (просто будить их даже опасно)

Снаружи я буду толкать их философией, а внутрь запущу сон - нормально художественный, он, тем не менее, будет врагом их собственным снам...

Буксует моя одинокая душа; но потом вообще болеет: снятся армия и тараканы в тесте (но если крепок сон, то это ко здоровью, терпи все эти виденья и боли). К тому же я уже старый для нее, ста-арый, скрипучий, труды вырыли ямы на моем лице и вырытое на нем же осталось, буграми. Иногда кто-то приходит, но с пустыми руками, с тоской неполета и,  если даже отмякает от подарков моих, все равно ни на что не  способен. Или приходит заниматься собой, а не мной, не говорить, кто я такой. Думают? Едва ли, они заняты собой, им плевать, что я сегодня никакой. И с женой я поторопился, не поверил, что выберусь из кучи не любящих и нелюбимых. Вот сидит она где-то здесь - наверное, в спальне - и ничего не дает ни уму, ни сердцу, а я вчера такую девушку видел! Но я старый для нее, ста-арый, буксующий, одинокий и снятся мне тараканы...

Сон - это яма и плохо, когда ощущаешь сквозь сон, что эта яма пуста. «И день, значит, не будет бугром». Жизнь - это риск: не знаешь, будешь ли пить полную чашу или свалишься в яму...

Опять бессонница случилась - ощущение такое, словно никак не можешь попасть в дырку, за которой мир иной. Т.е. это что-то вроде неудачного секса...

Жизнь - сон; поэзия жизни - сон; чтение поэзии - сон; писание о чтении - борьба со сном во сне…

Мир заселен, и я отправился за золотым руном в фантасмагорию. Свет померк, всё стало глухим и тусклым, медным. Сплошные индии пошли, диковинные деревья, звери, люди, странные события... Всем надо заснуть, иначе мир не изменить, он слишком заселен. Сначала надо изменить сон…

Приснилось убийство в воде - оказывается, она может заменить темноту: кто-то нырнул с аквалангом и ломиком, и на мелководье прокрался по дну как акула…

Вечером «Корова» – обычное болото, но я взбеленился в этот раз – из-за дня рождения Бродского. Опять «молитвы»! А тут еще новенький жесткий попался («К4» - как дурной сон помнится, что года два назад уже был один К4 и примерно с такими же данными). При том, что сам гонит чернуху…

Сон: кто-то разбудил меня, придя ночью. Свежий, приятно взволнованный: «вы слыхали, что уже во многих местах началось Возрождение? Там, передавали, уже восстают из мертвых и зажигают огоньки! И так всюду, всюду! близится рассвет, чаемая  весна Возрождения! Вы готовы примкнуть, участвовать, внести свою лепту? Теперь личное - даже личный сон - должно отойти на задний план, встать у стены...» - и черная ночь за окном замигала безумно…

Сильные ощущения кислотой и сном. Весь вечер как сон. Мелькали какие-то люди. Варишься и варишься и, значит, меняешься. Пока, такого, как есть, такие, как были вчера, не поглядят. Никто не погладит и это, конечно, повод  напиться…

Опять «Парса» нет – дурной сон, бесконечная пауза. А такое солнце было под вечер! Я чувствовал что-то особенное всю дорогу – словно я уже в другом мире.

А что культура нам скажет? Вот, например, суперпопулярный Розенбаум:
Он даже мусор выходит выносить в кашне искусства. У него задумчив даже Кировский проспект. Его греет сон, в котором он танцует вальс-бостон.  Ему статуи гордые милы и плевать, что тем временем беззащитное и незадействованное сердце поедом ест и жалит змея. Ему осени цивилизации безумно жаль. Он даже к рейсовым самолетам готов прилетать погреться. Он живет, уткнувшись в прославленный невский гранит, в дворцовое, державное искусство. Он спит как гнедая лошадь, наклонившись к яслям своих воспеваний и песнопений. У него есть желание внучонком у классиков побыть. Дерется Саня за Летний Сад, за Ленинград и прочую музейную муру…
В общем, до скончания века будут стучать его копыта дробью по традиционной мостовой - дите Петров, дите казенное. (Но не Джамбул - куда ему до старца) Так-то вот, дорогие мои земляки. Что же ты сделала  со всеми нами, газетная Родина? Почему нас греет только какой-то там «бостон»... 

Да, вот пришло время, и опять разбудили меня. А я такие сны видел, когда неделю бродил в темноте: красные, золотистые, багряные,  голубые, синевато-оранжевые, зелено-синие в красную крапинку…; и еще какие-то - неописуемые, оранжевые с коричневыми прожилками и фиолетовым свечением в двух местах... А сейчас что? - тычут в меня булавками, иголками и дрекольем, угодили, кстати, в красный сон и он  весь почернел, бедный. И у зеленого боли... (П.С.: сам тоже стал тыкать в свои рисованные сны, чтоб правду жизни отразить…)

Блаженные сны, а снаружи меня убивают. И вот уже кровь во мне, красные реки обливают, заливают самый лучший и блаженный рай - и он спасается, сжимаясь, становится как золотистый шарик, желток яичка и потому я, пребывая в нем, не открываю глаз, продолжая наслаждаться и только кричу «ой», получив очередной удар...

Почему традиции под такой защитой? Потому что они сон для народа: разбуженный хуже зверя - ведь сны-то у них дурные. А для начальников они тумба, на которой им высоко: трясти тумбу хуже, чем толкать начальника в тело. А попадает в начальники только привыкший к защите и нападению - таким сподручно за традициями присматривать...

Серый, светло серый, серо-зеленый, серо-светлозеленый, серо-розовый, розовый: «я всё пойму и, значит, буду легок, а легкий счастлив».

Серый, серо непонятно какой, серый, серо-синий, серо-голубой, светлосеро-голубой, совсем светлосерый..., голубой: «мне будет хорошо как рыбе и пловцу в воде, а сыру в масле - вот это сон».

Серый, очень серый, темно-серый, красно-серый, буро-серый, черно-серый, разрыв серого - золотой: «так вот ты где, взаимная любовь».

Снова серый, но уже сразу розовый, голубой и золотой...

И с любимой так: уменьшаю «нет», увеличиваю «да» («она так обрадовалась мне сегодня»), чтобы не было больно - боль мешает играть в шахматы с ее фаворитом, главным кавалером, а ставки слишком высоки... Я просто выиграю ее, если мне не будет больно. Или сон увидится хороший. Да, главное, мне с ней будет хорошо, хотя больше  о жизни  ничего не знаю...

Абсолютно автоматическая жизнь всё идет своим чередом, а потом исчезает и забывается напрочь... - ясно же, что она только сон, что жизнью являются только отличия от этого сна...

На каждого излишне спящего по террористу, а на каждого излишне терроризирующего - по спящему, успокаивающему нервы и навевающему сон в нашу эпоху, когда на улице имени Дружбы Народов все студенты в цепях, а художники - в злых собаках, вцепившихся так, что тем кажется, что звон цепей - это сон...

«И первая жена была мне неверна, и вторая... Первую застал с любовником, а у второй было восемь твердых друзей, и с кем из них она спала, я не знаю, но спала же, конечно, и, дай Бог, чтобы хоть не со всеми... Скоро новая свадьба, но снился мне про невесту сон нехороший: что выйдет как с первой. Есть и еще подруга, но у ней, разведенки, таких, как я, минимум, семеро...»

Сон: они привинчивают всё новые звонки, чтобы звонить мне, а я - ноги, чтобы подойти. И рот пытаюсь отпереть - чтобы сказать, что так волнуюсь, что ничего не слышу...

Теперь сон   про убегания – мне  поручен с детства он...  Кругом  заборы и я так кувыркаюсь, что наяву бы, наверное, ударился, а во сне вроде бы нет, вроде убег, я всю ночь проверял, замедляя прокрутку, чтобы помягче упасть с гнилого забора, за который так легко зацепиться…

А знакомому моему снится сон про пугания: ему говорят: «ша! ша!», а он не сдается и в ответ тоже фырчит «ша, ша», причем  рядом   покойники со стервозными бабами…

(А утром подводная лодка перевернулась и стала кораблем. И я уже не помню, почему ночью она мне казалась лучше корабля. И старый дом сложился, кстати - на дрова, на доски  - и я забыл уже, как вечером  шел  на ему принадлежащий задний двор и видел, что стосорокаоконный Титаник  рядом пребывает в полной тишине, вроде бы никого крушить не собираясь...)

Весь день разгонялся, но только на метр, на час въехал в темноту. Сон - это мягкое отклонение претензий на познание тайны...

Пора мне снова жить на улицах. Кончается творческий сон, светает. Всё время искал убежища и, путешествуя мимо окон, например, с умилением представлял, как сижу с той их стороны….

Оголтелые псы способны перелезть через забор. Кирпич тоже расколется, если его бросить, поэтому  на него можно положить  стекло. Подумав первое и вместо второго сделав третье, компотом после ужина сел за забором в гамак раскачиваться, на сон грядущий в тихий вечер слегка сходить с ума...

«Сделал то, что подвернулось под руку, пошел по той дороге, что под ногу легла»  - всё это сон, конечно, поэтому хожу и делаю, не обращая внимания ни на дороги, ни на дела, сосредоточившись только на тех во мне и повсюду, кто стоит с пустыми руками, озираясь тревожно…

«Семьи не хочу - хочу, чтобы была у меня женщина, к которой можно прийти… - ты понял?!» Мудрец. Из лучших приятель. Неудовлетворен жизнью своей, потому что  еще не попал в халявную нишу. А при удовлетворении с удовольствием игрался бы с мыслью о Боге... - «А как же романтика?» - «Романтика не нужна - мешает делать дела». Романтика - это крылья, что мешают лишь ползучим делам. «Бог» - это романтика. Мне всегда будет хотеться любить, чтобы сбылся хотя бы какой-нибудь сон...
(Люди ограниченны, потому что каждый уверен, что ограничивает  себя наилучшим)

   Сон: некая молодая женщина пытается перевести на немецкий первую фразу какого-то желтого, старого, дачного романа, то ли написанного, то ли каким-то образом освященного одним очень известным сейчас шахматистом, но только всё повторяет ее вслух и, видимо, наизусть, потому что ветер уже в середине листает ту книгу...

   «Надо любить», «надо верить», «будем единомысленны»... - любовь  к слову «надо» и вера в него. Где «надо», там тоска смертная,  а не любовь и вера. И «будем» недалеко ушло. Разве с «надо» мы, если не больны, радуемся природе, едим, любим женщин? Истина есть то, что увлекает, а остальное только сон…

   Грин, Саша, твой корабль и сейчас еще плывет, он даже похорошел - белый, шикарный - но уже бесчувственный как бревно. Романтика, даже революция дел - это хорошо, но, понимаешь,  если даже не говорить о смерти, мы слишком уткнулись в брюхо и наш сон уже почти никакая качка не берет...

   Если спишь на животе, то главенствует начало себялюбивое и сексуальное, если на боку, то это проза, а сон на спине не иначе, как только от святости. Я сплю на боку, отвернувшись к своим интересам, но с наклоном к животу - проза с элементами сексуальности?! Так это же типовой случай…
 (Вова: «На спине еще и  наглецы спят. А на животе - робкие» - «Робкие и сексуальные. А святые – это дерзкие по отношению к наглости...»)

   Сон. Мне приснилась берложная квартира на 7-ом этаже огромной, берложной же «коробки». Первая небольшая комната  примыкала к входным дверям - видимо, тут же находились двери в сортир и на кухоньку, но я их не заметил - и в ней стояла только одна тахта. Затем шла комнатка немногим большая, и в ней кроватей было уже две; они стояли вдоль стен параллельно друг другу. Кажется, не было ни столов, ни стульев, еще были только какие-то полки и тюки, висело много бесформенной одежды и этот парень, хозяин, жаловался мне, что он ведь не один тут живет – на ночь приходят ночевать родители. Он, видимо, хотел умерить мое восхищение, но я все равно блаженствовал в тоске своей от наконец-то увиденной настоящей берложной квартиры, в серо-зеленом свете она казалась мне спальней-самолетом, в которой меня никто никогда не найдет. «Конечно», говорил я, «тут трудно прогуливаться, но и правильно: прогуливаться надо на улице, а в этом убежище - только думать и спать...»

   Сон: дом в виде эстакады с тремя  платформами и со спальнями в виде скворечников, в одной из которых я сплю. Дует ветер и поют струны, и тренькают колокольчики, которыми оснащены и скворечники, и весь дом. Т.к. скворечников несколько, то снаружи не знают, где я и это важно для меня. Такой прозрачный музыкальный дом для замершего человечка...

   «Хороший сон лучше поездки в Бразилию. И не надо трястись на авто…
(Спишь без денег и даже не в Бразилии и лучше только чем вахтеры здесь и там…)