СОН-8

Чем натапливать, лучше потеплее одеться – сейчас такие времена, что с одежками нет никаких проблем - в отличие от  топлива. Да я и люблю прохладу… «Неприлично в свитере спать» - это предрассудок. Померз немного и преодолел его – и стало так уютно и тепло… (У меня десяток старых свитеров…)

Вот лежит на мне ровное одеяло; вот одеяло сгребается вперед и комкается – получается из него некая фигура и я лежу в обнимку с фигурой, а сзади у меня голая спина; вот мать забегает: «ты кого это опять привел, подлец?» - вопрошает она. – «Никого, это только одеяло». Она, не веря, щупает всего, лезет под кровать. А я защищаю фигуру, мужественно подставляю спину упрекам и холодному воздуху, хотя, конечно, в таких условиях скоро моя любовь пройдет, и я снова сделаю ровным одеяло…

Друг как дом – такого нету у меня, но я обнаружил людей, у которых есть теплые места. Буду общаться только с ними, на других людей и другие места не отвлекаясь. Это как труба центрального отопления для бомжа. Просто золотая жила. Да, буду я кружить над теплыми местами, запомню, изучу, обживу все чужие теплые места – и вместе они, эта сотня мест, будет как дом – рассыпанный там-сям по кирпичику, но это ничего, если умеешь летать и довольствоваться малым…

Все сбежали из нашего бедлама, все животные и кое-какие люди. «Но кое-какие подушки еще остались, просто они со страху в угол забились!»  – полез в угол греться, спать. А на оставшихся наплевать. И если убьют во сне, наплевать, и если уйдут, наплевать. «Дверь, сволочь, не оставляй открытой» - пробормотал напоследок…

Одеяло как плантация цветов. В этой Азии их вырастят, увезут, продадут, а я так и буду спать, но уже голым… Нет, у меня будет выбор между 20-тью старыми одеялами. Это опытные старички, почти мудрые… Тогда как цветы очень быстро завяли. Как чувства. Бабы вечно смотрят на увядающие цветы, поэтому  понимают, что  их чувства –  обман. И нужны деньги, чтобы снова накупить цветов, полетать в раю над царством тлена. Не желая  играть в эти игры, я вскипятил свои цветочки, заживо сварил во время стирки…

«Сейчас он наденет ботинки и ударит, поэтому лучше спать» - уже абсурд и неприятные мысли, поэтому лучше не существовать, самоубийственно спать. На том свете окажутся только шахтеры - они прорубятся, выдюжат (и, кстати, шахтерские сны хотел бы я знать…)

Как следует выспаться, отлежаться за эти несколько дней, подзарядить свои внутренние аккумуляторы - и потом вложить, вмазать всю накопленную энергию в  новое дело, пробить коросту, непривычку. «Новый человек в нашем коллективе» - новое занятие в нашем наборе (или новое понятие)… - после чего опять заиграть полифоническую, не акцентированную, может быть, даже буддистскую музыку - постепенно, кстати, разряжаясь, выматываясь - и всё больше по всем  делишкам влачась...

Хотел поспать прямо в ванной, но, высыхая, как муравьи, щекочут капли на лице...

О смертельной усталости легкая песенка - просвистеть и направиться спать...

Так понравилась песенка, что, несмотря на смертельную усталость, попытался ей подпевать...

И ночью крутится-вертится разогнанный мозг, но не происходит ни одного выброса вовне, потому что ушли спать некие важные передатчики и транспортеры,  просто шар клубится... А днем ситуация переворачивается: неутомимо лязгают транспортеры-передатчики, но им ничего не ухватить, потому что шар бледнеет,  делается невидимкой и призраком на день. Его надо было не отпускать утром, на стыке...

Представил тюрьму, где камеры размером с могилы - и даже с постелью: можешь спать, есть, всё равно скоро умрешь…

Он уже запутался, вор он или не вор - слишком хотел спать. Лишь бы не убили...

Народу набралось с целое войско и «национального самосознания» у всех – полные штаны. Или только часть долдонит, остальным спать не дает…

Два моих плохих, даже ужасных состояния: когда не посплю – давление 120 на 60 -  и когда весь день на ногах – давление или повышенное или пониженное, наоборот, с маленькой разницей. Это с молодости у меня…

Еще похмелье ужасно – по первому варианту – но я почти не пью. Поэтому не пью. Поэтому и спать ложусь рано, почти никогда не насилую себя. Поэтому и от дачи отказался, и по городу мало хожу…

Я буду хорошо спать, если вы будете стоять совсем рядом со мной… Нет, обнимать не надо, просто касайтесь, как друга…

Я засыпаю не сразу, потому что мне надо успеть ублажить двух любовников – левую и правую подушку. Но пропадаю я всегда на правой. Левая – она и есть левая, правая знает, что я с ней ненадолго…

Кого-то сжечь на костре, как еретика, чтобы самому можно было расслабиться. Кому-то дать по башке, как трепещущей рыбе. Кому-то воткнуть как нож узкое и острое слово; пусть печень болит или горло; пусть ослабеет, отправится спать и ему приснится кошмар…

Отбор музыки: отделяю хороших музыкантов от плохих, а потом еще хорошие треки хороших музыкантов от всё-таки никаких. У плохой музыки плохая аура, от никакой меня тянет спать…

Лег спать и увидел сад. Потом вдруг стали видеться неплодовые деревья, дебри, лес – потянуло повернуться набок, спать… А перед самым «пропаданием» во сне - ежедневной смертью – еще привиделась маленькая крутушка  в том лесу, вроде приспособления для фейерверков – не аллегория искусства ли, занятий моих, столь же быстро крутящихся? – и не нелепо ли фонтанировать искрами в дремучем лесу…

Давно нигде не был, поэтому откликнулся на предложение посетить концерт… Ну что? – всё как обычно, словно во сне; может быть, потому, что дело было в напрочь антихудожественной университетской аудитории… Да, вылет в мир не удался бы, хорошо, что я заранее ни на метр от земли не отрывался… Возвращаюсь, ложусь спать и снится мне туристический полет в Египет: куча бардака, брат в набитом, как трамвай, самолетике, а мне достался боинг, но еще ведь при выдаче билетов кассирша сказала,  между прочим: «самое трудное: первые сто метров подъема…» Так и вышло: для начала мы пролетели под мостом, потом с трудом поднялись над домами и лесом, и даже увидели солнце, как вдруг всё затормозилось, даже  снижение пошло -  и как еще мы не взорвались при посадке прямо на улице в каком-то непонятном городе, словно наш самолет тоже трамвай... (Теперь даже боюсь спрашивать, что с братом…)

Козырек фуражки вперед – глаза прикрывает, если хочется поспать, назад – затылок, если холодный ветер сзади. Опять вперед – иначе облокотиться головою не дает; опять назад – удобнее работать (да и боевитей). «Разнообразный хозяин попался – только успевай поворачиваться» - хлопотливая однокрылая птица на голове…

Нам иногда снятся божественные сны… - а собакам-кошкам  - человечьи?! Почему так любят спать-то, негодяи…

Иногда ничего не делаешь, а устаешь не меньше обычного – все дело  в слишком интенсивных разговорах, в реактивности натуры. Лучше ей подсовывать полную творческую нагрузку, а то она всё равно себя в свисток израсходует. Всю жизнь умирать по вечерам (и спать, «как убитый») – моя судьба…

Райская приятность не только в том, чтобы есть голодным, но и в том, чтобы в холодной комнате спать в тепле…

…Во сне пытался объяснить, что кого-то я считаю банальным на 95%, а кого-то только на 85. «А вот ее всего на 65% …Да и сам я процентов на 40 такой же  пошляк». После продолжительной паузы девяностопятипроцентный ответил злобно: «пошел ты со своими утешениями знаешь куда?», восьмидесятипятипроцентный поддакнул, а шестидесятипятипроцентная отвернулась… (И я был очень пристыжен…)

...Снилась мне коричневая, синяя, черная ночь и блестела во сне какая-то далекая вода стальным блеском как марсианское озеро, и я почему-то подумал с испугом: «бурда!»

Узнал про некий журнал и думаю: «Лучше шанса у меня не будет – очаровательная либералка во главе. …Пригрела Г. не только за либеральность, но и так, как всякая женщина пригревает источник сплетен…»
Через час: «Эк, хватил – это всё чисто московские дела, если и кухни, то знаменитостей» (а я вот рыбу чищу и думаю: «мороженая рыба благодушно смотрит на смерть. Видимо, они там, в воде как во сне плавают, охотятся и размножаются…»)

Они не видят солнечного света, поэтому  так малы, что вынуждены жить ночью, чтобы увидеть свои маленькие огоньки - это замкнутый круг и стоит ли удивляться, что движение по нему стало уже столь монотонным или машинально-моторным. Им никак не расскажешь про солнечный свет - так нельзя рассказать про тот свет, который ты видишь во сне...

Никак не хочет бюрократ выполнить предначертание судьбы – покончить с жизнью путем самоубийства; всё планы строит, прожекты чертит, резолюции пишет. По широкой, высокой лестнице он уже поднимался после смерти, как во сне…

Во сне она любила меня, была сладка как виноград, нежна как овечка, верна как прирученная птичка (правда, без похоти потом не обошлось: явилась некая неотразимая «давалка», встала прямо передо мной, ко мне своей попкой прижавшись в давке у каких-то дверей – мол, бери меня прямо здесь, в толкучке! Но я воздержался!) …А как она со своей одежки тогда пыль стряхивала – как с чужой. Да, она явно из очень небогатой семьи. Но ботинки на ней были дорогие, шикарные и она их с удовольствием выставляла…

Нет, мне надо будет сочинять сказки – чтобы они расслабились, заснули и, наконец, потеряли бдительность! (многие и во сне бдят, всё видят и чуют – такой у них инстинкт развитый!)

Как шумно, крупно дышу теперь я во сне и дреме – как рота солдат в своей казарме, как те, кто живет напряженно. Так и надо: от этого, наверное, сила прибавляется. А то спал мертвым, мелким, а, в итоге, и хлипким, декадентом…

«Услышал шум в тупике, пошел туда разведать, но на пути оказалась большая яма. Вдруг за спиной раздался взрыв...» - вот так  кто-то шутит со мной во сне (шутил бы, если бы я заранее не шутил со всеми страхами своего подсознания)

Во мне камни и бороны; огромные - ведь сам я мал; не сдвинешь гору или застрявший трактор; остается одно: стать мягким, слепиться в ком и раствориться во сне - душа способна переварить даже горы и бороны. «Конечно, портишь себе эдак душевный желудок, становишься нервным; завидя трактор, чуть что, хватаешь камень и швыряешь его в борону...»

Опять во сне был двоеженцем. А2 люблю, а А. только симпатизирую, но А. смотрит на меня с симпатией, а А2 вообще не смотрит – вот и уравниваются шансы.  «А2 нервная и злая, а А. приветливая и спокойная…»

Во сне А. даже на коленки ко мне села! (на самом-то деле только на одно сиденье в троллейбусе). …Может, ей очень понравилось, что я никакого зла на нее не держу, что  не обидчив, не с тяжелым характером (всё это и А2 понравится!) …Уходя, я ещё раз с удовольствием погрузился в эти А.-ны чистые и светлые глазенки.

Великолепный май, а у меня ужасная депрессия. И т.к. делать нечего, вынужден сидеть взаперти, то сном спасаюсь. Впрочем, и во сне проблемы: А. соблазняет!

А. во сне меня любила. Всё снился, по высшей мерке оценивался тот момент, когда я, ласково улыбаясь, возвращал ей, отчего-то сияющей, книжку – возвращал как приношение… Всё это, конечно, мечты…

Был глубоко ранен, «даже странно, что не убит». И залез в эту свою духовную рану мысленно и стал в ней плакать и молиться, и клубиться. И искать твердого. И стала зарастать рана. И мелькнул свет. И улыбка мелькнула ночью во сне...

Снился мне один спившийся, опустившийся родственник - и во сне он был невероятно привлекательным вождем мафиозной, коммерческой банды. Рубаха-парень... (Мой выбор: спиваться или хулиганить?!)

Да, лирику уже негде присесть - настолько все места засижены. Еще только начнет говорить, как уже все -  и он сам - знают, чем кончит. А я рядом во тьме как шахтер прорубаю туннель среди беспрерывных видений новой страны. Иногда прислушиваюсь к тому, как они там... Им негде присесть, а мне некуда встать и я лежа прорубаюсь, во сне...

Странно наша любовь началась - в феврале, словно еще во сне, даже не поутру! Заметали метели нас, но мы сидели, не шевелясь, на единственной в городе не испохабленной спинке лавочки и не спешили просыпаться в этот предрассветный час...

Дальше иду, всё думаю, но теперь развеселиться пытаюсь: «хоть бы толкнул кто-то. Я бы покраснел лицом, в крови внутренне захлебнулся... - и оживился. Вообще, пусть все и толкаются, и целуются, и просто разговаривают - а то идешь как во сне, от всех и от всего уворачиваясь...»

Приснилась славная любовь... У нас прихожая темная, полы холодные и грязные, народ (квартиру населяющий) назойливый, характеры вздорные, робко-раздражительные и гнусно похотливые… - так вот: во сне  всё было так мило, тепло и тихо, так радостно и чисто - я целовал ее с любовью, а не  возбуждением, после чего проснулся с открытым ртом и легкою душою...

«Во сне она легонько прижалась ко мне (мы  сидели рядом в компании) и меня прорвало. Сомнения и нерешительность оставили меня, я отодвинулся, взял ручку и правой рукой написал на левой, назвав ее по имени: «я люблю тебя», а левой рукой на правой написал «ты - самая чудесная». Потом показал ей руки. Вспыхнуло зарево, и она написала тоже. Мы соединили руки. Потом как пьяные полезли из-за стола, и вышли в коридор... И потом я всё время повторял ей: «ты должна попытаться стать моей великой и огромной страной» ...У нас странно было: она учила меня предприимчивости, а я ее чистоте и красоте - она при мне, во мне всегда сияла тихо, каждое окошко - своим цветом; и каждая чайная ложечка ее по своему отливала серебром...» (Не просыпайся)

Мир был пуст, но вот появилось нечто, и я  как рыболов и охотник напрягся,  взял это нечто на мушку и с энтузиазмом принялся оттачивать остроту своего зрения. Сразу  стали заметны другие нечто, и я уже совсем потерял покой; даже во сне мои ноздри раздувались, принюхивались, а спал я на волшебном берегу и в сказочном лесу. Я видел этот лес насквозь, а реку  до дна. Лес битком набит зверьми, а река рыбой, но я поделюсь с вами этим известием, когда застрелю и выловлю хотя бы половину этих тварей, к тому же, вы всё равно не поверите мне, что невидимок так много...

Любовь только  местами и временами сильна, пряма как ствол - часто видишь только тонкую систему симпатий, любовь безотчетную или скрытную... Бывают деревья с большими стволами и маленькой кроной, а бывают и наоборот. Лишь бы это было дерево все-таки, а не куст или палка...  («Всё надеешься» - «Всё умнею. Избит впечатлениями - после чего целый день хожу,как во сне, вслушиваюсь в каждый удар, учусь, стараясь понять, кто ударил, что ударило, да и зачем»)

Во сне некто с зажженными сигаретами и курильщиками в каждом кармане  показывал мне: топор, воткнутый в банку с масляной краской, остатки препятствия с маленькой ладошкой и львов, которые шли на меня, как в кино, по желтой дороге, вырулив из-за угла, расположенного совсем близко. Я кидал им песок в глаза, но они все шли... Значит, чего-то требовали. Конечно, разгадки сна. А как разгадать его, когда, быть может, в карманах у любезного врага моего уже не курильщики, а банщики... А вокруг, за стенами и потолками, видимо, были детские сады - и сверху, и сбоку доносились детские голоса и они явно не знали про львов. Разве что про слонов, добрых слонов, нагруженных добротой слонов, покачивающихся от добра слонов с усатыми, как банщики погонщиками, что дымили сигаретами…

Пообщался с ним и увидел его извилину так же отчетливо, как если бы это была выбитая в материале буква «А». Или что-то похожее на букву «А». Или что-то похожее на букву «Я». Или на «ЕКЛМН». В общем, теперь все его мысли и чувства только по этим канавкам протекают; он и во сне помнит извилины своей каждый поворот….

«Плохая погода...» - «Дождь?» - «Нет, еще хуже» - «Наверное, дождь со снегом» - «Очень плохая погода, царапаясь, исследует стекло моего окна. Наверное, скоро включу свет и она стучаться начнет в темноте, но пока я изучаю плохую погоду во сне, будучи заранее устремлен к ноябрю...»

Так любил думать, что даже во сне взасос думал... о многом. Но сейчас не до того: нагрузили помидорами, огурцами и уже не думается почему-то, все кажется пустым и порожним. Утром только, пока не нагрузили, успел родителям своим проповедь прочесть, что надо было приучать нас не только к труду, но и к мысли, а то я теперь очень расстраиваюсь, что дурак и связан с дураками...

Я всегда нахожу ту мучительную, «неразрешимую» проблему, что всякий раз приводит меня в состояние экстаза и засоса… в болоте своего сна.

В первую ночь желал во сне, во вторую - любил всей душой, в третью - снилась. После третьей являлась умозрением. Впрочем, иногда еще снилась местами.

Сейчас ее интересует больше плоть, и ты лишь объект, такой плотью обладающий - я не поймал ни одного ее счастливого, любовного взгляда, обращенного к тебе; сейчас она «кончает» во сне и наяву без всяких там союзов и актов и о горах верещит, что мерещатся ей...

Снятся же ей сны с цифрами - вот,  решит, что другие  цифры - это другие адреса. Может даже чуть ли не первому-любому отдаться по случаю на пьяной лавочке... Но везет всё же влюбленным, дуракам наивным - видят своих дам с такой хорошей стороны. Правда, суха она обыкновенно в доску...

Пустые коридоры общаги: двери в комнаты, общая кухня. Была у меня вермишель, вдруг резко уменьшилась.  Украли. Но он должен был  и потребить ее и убрать! Делаю ему выговор, иду с ним по коридору, вдруг вижу на полках сырки творожные и сам творог в пачках! В возмещение ущерба беру и того и другого и мчусь с ним на кухню - поедать. А творог кислый, его еще сначала заправить надо, перемешать... (Вот так всегда! И во сне я действую неправильно: нет, чтобы поискать вора -  если теперь поймают, глупо будет на вермишель ссылаться!)

Во сне сознание и тело сбрасывают грузы, а на воздухе набираются новой силы... Воздух для меня как бензин для машины - и теперь нужен только толчок, искра свечи зажигания...

«Достоевские» не более больны - они более врачи,  исследуют духовные болезни и воюют с ними - прописывая не засахаривание в сиропе попсы и не проспиртовывание алкоголем...
(Но мечта человечества - умереть во сне, самой легкой смертью, во время самой легкой жизни...)

Чтобы сделать бомбу, нужен ум, а чтобы взорвать ее - смелость. Но умные осторожны, а осторожность - это, скорее, трусость,  не смелость. А смелые безрассудны и им трудно разобраться со сложным устройством... - вот почему не взрываются бомбы, хотя полно и умных, и смелых. Хотя есть что взрывать - столько чудовищ народилось в зазоре между умом и смелостью, во сне и убегании. Большую бомбу на большое чудовище, а маленькую - на маленькое - и даже игрушки взорвать - и всё было бы замечательно, не бойтесь, понятно?..

С необходимостью прочности (пока мы на земле) согласны все, о индивидуальности спорят интеллектуалы, а вот ценность прочного  индивидуального  спасения понимают немногие, мечты остаются во сне...

Творчество без музыки всё равно, что война без знамени... За рисованием время летит как во сне… (П.С.: не рисование это уже, а медленное погружение в болото)

Видел во сне пятнышки света на полу и был голос: «это твои мама и папа в раю…» - «Мама!» – воскликнул я, и стронулось одно светлое пятнышко, двинулось по направлению к моим ногам...
(Мы там все светом будем, благодарными принимателями и услужливыми отражателями света)

Лучше умереть явно и воскреснуть, чем скрывать  смерть в себе. Лечения не хуже братства способны превращаться в свою противоположность. Пока я несовершенен, всегда находятся демоны, способные и во сне моем и в бодрствовании  сплясать свой неприятный танец…

(Что-то не желает вмещаться в меня, что-то так трудно, что при соприкосновении с ним я постоянно до сна и смерти увядаю…)

Хожу и как во сне не вижу посторонних, машинально отрабатываю всё наперед известное общение с ними. Сконцентрирован на главном. Надо же как-то продвинуться в мире; но если ничего не подвернется, то тут уж что поделаешь. Значит, я первая  ласточка, которая еще не делает весны...

А он в кухне ошивался и около стола ошивался и, если я давал ему мало, вскоре он опять везде ошивался, но, наконец, всё же  свалился и во сне хотя и голодным, но счастливым вдаль и вширь устремился...

Она уже целый год, лично будучи со мной не знакома, любит меня...- как во сне. Люди частенько вот так цепенеют и консервируются. А потом случится толчок, и она проснется с кем-то другим и в нынешнем существовании сна своего - временами даже болезненного - усомнится...

   Так широк (и приветлив)  в общении, что  легко подстраиваюсь под любого,  любую. И вот уже вдоль всей широты моей - бабы, которым кажется, что я таков, как они  и интересуюсь ими – и, значит, пора со мной любовь крутить... Уворачиваюсь, сую им под нос тексты и картинки - из них сразу видно, что тут что-то не так - но во сне они всё же стоят вокруг близко-близко, гаремом и нравятся мне. Слишком нравится грех: пора разогнать гарем и выбрать одну – не ту ли, что с отвращением отошла как можно дальше от тех, кто стоит близко-близко вокруг...

   Не побоялся болеть духом и, в конце концов, нашел хорошие мысли...
   Не побоялся обзванивать отделы кадров и, наконец, напал на хорошую работу... - но потом всё же опять заболел духом, раз во сне кто-то кричит «целуй всех покойников в губы!» Сейчас не могу воспроизвести даже самую главную хорошую мысль, помню только, что она начиналась со слов «я живу на центральной площади»... 

   Вчера смотрел неинтересное кино - грех - и потому наутро, после ночного  покаяния во сне отправился в собрание, но и оно было столь же неинтересным... Ладно, попробую вечером посмотреть еще одно кино - все равно же вымотался, устал - а  с завтрашнего дня лучше умру, чем превращусь в свинью помоев ради.    Не знают, что Христос  Богочеловек, а мы -   человекобоги; если - только Бог, то, значит, это Иегову теперь зовут Христом. Некому вступиться за человеческое достоинство Бога - Толстой попробовал, но его прокляли. Я тоже пробую, но они мои слова перетолковывают точно так же, как слова Христа - и получается, что вроде бы мы с Ним религии не противоречим! Просто не в состоянии предположить такое, что перед ними на самом деле  наглецы, шпионы без отечества и войска!..

   Завел правило: перед сном в постельке теплой книжечки листать и вот, сегодня полистал Ваню Бунина с Евг. Поповым. Оба ерунду пишут, но Евг. Попов и пишет ее ерундово, как попало почти, а Ванька-то тужится, корявую старательность свою обнаруживает. А могли бы и поменяться ролями: ради истории товарища Оськина постараться, а вот по ерундовой поездке мальчишки в город шаляй-валяйно проехаться…
 (Во сне это думал уже. Плохо спал из-за своего правила...)

Сначала приснилась чья-то огромная дача и вечер, веселье и она тоже там и у меня жутко правдоподобная догадка, что мы с братом на этом фоне только бледные тени, и она там как в болоте увязла и с кем-то ****ся, причем, возможно, уже не с одним, но потом приснилось, что нет, пока всё в порядке, она спокойна, более-менее чиста и помнит меня, желая если не влюбиться, то хотя бы потрахаться как-то…

А другая в действительности старается даже не смотреть на меня, благо есть повод – я ее критикую – но во сне так хотела, чтобы я подвалил и до дома ее проводил, и чай в доме попил и, наконец, возбудился и  оттрахал как следует! Причем, она меня увлекла, и я прошел всю эту дистанцию, чувствуя, что теперь могу оттрахать любую, а ведь в действительности  не желаю даже смотреть, чувствую невыразимую лень…

   Днем отменялись интересные дела, а ночью – сны, не было света во сне и утром я складывал свинец на постели и со страхом глядел в предстоящие день и вечер, предчувствуя повторные отмены, но: тихо, тихо» - говорю я себе, говорит кто-то мне, «поспешны все твои решения, мы продолжаем, сказка всегда и везде  - вспомни, как тебе приснился свинец на постели…»

А назавтра мне уже великолепнейшая любовь приснилась. Я не буду описывать – каждый, если захочет, может себе это представить – лучшая девушка недоверчива и насмешлива, но тут она вдруг стала серьезной и доверилась мне – потому что дело не в описаниях, а в том, чтобы в реальности всё случилась так, как во сне, ведь это вполне конкретная девушка, и живет она настолько близко, что в любом случае не может же не думать хотя бы слегка обо  мне…
Но и в этом сне я постоянно чувствовал, что мне не хватает работы и денег…

Я желаю добиться известности  философа, писателя и художника, но - на металлургическом заводе. Или на пляже. Или на улице. Или на дачах. Или ночью во сне, когда сплю. В общем, ясно, что в неподходящих местах. Мне бы в редакцию съездить. Но там же засада, гадюки, хрычи. И чего стоит известность твоя, если не читают, не понимают, не смотрят тебя металлурги? И на пляже все утонут в воде или на песке засохнут от жажды, если не узнают, как выглядит настоящий писатель…

И ещё один жирный недавно ко мне как во сне подкатил; в дребедень пьяный, тыкал пальцем:  «а че? Так надо; а че?» и я после, знаете ли, со смешанным чувством, к примеру, Блока читал, хотя вся та шайка была по-своему лейка крутая и черный человек и их уже странным невниманием своим угощал...

Во сне с устатку ещё павлины где-то были… да, на крышах. Приватизированы теперь и крыши, и все птицы уже могут не летать, а отдыхать, хотя павлинам лишь достались  дворцовые площадки, чердаки. Впрочем, в наши времена везде самые различные возможны зоопарки…

Если я всю ночь думал во сне, то утром всегда бывал очень оживлен и в голову мне приходило не менее двух, трех, четырех хорошеньких шуток. Умножаем на 365 дней в году – чувствуете? – вот так и была написана эта толстая книга…

Пока хожу, мысль крутится не с меньшим наслаждением, чем во сне, когда в нем приоткрыта дверь, но она же опять так и не попадает в центр наслаждения – ради которого крутится. А долго хожу и сначала кажется, что и дела сделаю, и мысль докрутится…

Встал посреди ночи, чтобы посмотреть во сне картины…

Слышали вы, как из-за моих личных неудач чеченцы взрывают моё сознание во сне? Я уже вывел оттуда войска, протянул по утесам колючку, но они взрывают колючку, пограничников убивают без жалости, через подлую Грузию в Россию летят самолетами...

А ведь их оставалось уже не так много – и надо было уничтожить всех остальных, якобы замирившихся и в милиционеры поступивших, и в ночи якобы за бандитами гонявших. Такой спектакль они всем нам устроили! Я и во сне  боялся быть на нем зрителем… (в бредовых снах мы часто со страху всех уничтожаем – затемнение такое, родственное сну)

Солнце светит победителем, а я явно не победитель и потому долго не лежу на спине ни на берегу, ни на воде, плыву и плыву под водой как во сне или газеты читаю…

До определенного уровня трудность не лишает нас сна и потому  в случае необходимости спящих будили и поручали им легкую работу…

Производство сна… Купил себе сна. Прочесть то, что меня усыпит или то, что после приснится или то, что разбудит ровно в 8 утра… Такое прочел, что приходится додумать во сне, потому что иначе никогда не проснешься…

В час ночи видел много прохожих, в 2 – лебедей, в 3 –  грудастых баб, в 4 – сидящих, возможно, запор у них в 4 утра… У всех по-разному ходят часы, только поэтому разное делаем. Жаль, что не остановились часы в 3 утра… Под видом часов ЦРУ подает нам команды, им только и надо, что стрелки и цифры для того, чтобы все служили во славу Америки, т.е. прогресса…

Дверь – одеяло, но сегодня не холодно и я сначала стою при открытых дверях, а потом сплю под одним покрывалом... Водяная дверь - внутрь закачивается запас воды, который пригодится в случае неисправности водопровода и прихода нежеланных гостей. Жара и везде должна быть вода…

Все спят, а удочки бродят по комнатам, чего-то ловят. Включишь свет и видишь их тени. Или это руки спящих поднимаются. Отмахиваются от мух, от снов, от полетов мух во сне и наяву…

Одеяло оценивается моим голым телом – и редко встречается ему оптимальное одеяло, то толсто, то тонко, то жарко, то холодно. И в темноте тем более не отыщешь то одеяло, с которым хотелось бы обниматься…

«Первую половину ночи я дышу наркозом сна, а на вторую его не хватает, он кончается…» - подумал я, глядя на мать, что во сне и храпела, и свистела, а утром оказалось, что она действительно «Феназепам» принимала…

Кстати, нет речей, которые я, как мать, хотел бы тростить всю оставшуюся жизнь…

Я мог заснуть, но, к счастью, у меня зачесалась  левая ноздря. Я мог проснуться, но, к счастью, мне приснился человек, у которого во время разговора изо рта струйка воды вылетала как у фонтана…

Когда-то это было словами и живым человеком, а стало деревом и абракадаброй за окном, деревянной кашей…

Прежде, чем сказать слово, просить всех заткнуть уши, прежде, чем включить свет, мигнуть, чтобы все закрыли глаза. Мигнуть, включить свет и молча записать слово…

Выключатель от настенной лампы болтается на той высоте, на которой у людей болтаются члены… Пора заводить половые лампы, только их не хватает. В 2-х смыслах: снимаешь штаны, а там свет…

Подушка оказалась внизу, как будто она не подушка, а любовница моя. Ах, голову мою женщины никогда не обнимали…

Одна из подушек оголилась до голого мяса… - трешь, трешь любовницу и вся кожа сходит с неё… Сначала пух, а потом жир у женщин… Как же тяжела вода, когда в ней ни жир, ни говно не тонут, какой тут, опять же, обман зрения… Вроде у женщин везде мягко, колыхается тело и поддается, всюду втыкай, но нет, на самом деле входов не так много… Это как в автобусе было: в середине свободно, а сзади затор, приперли меня и то поясницу прогнут, то нагнут голову -  или же сбоку надавят, чтобы я потерял место у стойки…

Все уже давно кончили и потому с завистью смотрели на них: они еблись часами, не торопясь, ласково и нежно. Это же как ходьба по канату: легко свалиться и в оргазм, и во временное, так сказать, бесплодие…

Но я-то не таков, я тут решительно распоряжался остатками сна и решительно ворочался…

Пусть многие сидят на краю. Особенно, неодушевленные предметы. Пусть на краю стоит чашка на столе и лежит яблоко в переполненном тазу. Да и все пусть очень спокойно сидят на краю, или стоят на краю, или лежат у самого края, это как им будет удобно -  повернешься и окажется, что ты  летаешь во сне. Я буду обходить всех, кто на своем месте, как на посту, только пока непонятном, спокойно сидит на краю. Настолько спокойно, что, похоже, ни один не падает с края – а иначе бы занервничали и остальные, усомнились в себе, попытались  мысленно пролететь вниз вместе с упавшим и чуть ли не на лету с ним побеседовать – это до добра не доводит, когда ты дошел до самого края…


Ночью мы одеты в более естественные одежды: одеяло – это же просторный балахон. Не очень спится, тело выделяет слишком много жара и хочется встать, одеться и охладиться во дворе, но потом же придется одетым свернуться калачиком…

В урочный час отказался даже от выполнения супружеских обязанностей, чтобы получше подумать об этих проблемах… Мечтается о компьютерной программе, которая всем текстам проставит оценки, да и других разберет… После романтики и злости ищу некую середину, причем, в основном, во сне, потому что огорчен сильно тем, что ее то ли нету, то ли она слишком уж многолика…

Опять во сне я доблестно не решил ни одной задачки, за что и был вынужден хлебнуть так много сна – после каждой неудачи меня лишали сознания, топили, хотели совсем избавиться от меня, но я опять всплывал, они не могли справиться с этой задачей – или это был уже тоже я…

А если б вы знали, с каким удовольствием я морщил лоб во сне – я никогда так не морщусь днем – хотя, может быть, как раз днем себя и не замечаешь…

Долго сплю в разгар зимы – по 12 часов! – но медведи по полгода спят и это не мешает им оставаться уважаемыми зверьми…

«Сны стали чуть беспокойнее и грустнее, но проснуться она так и не смогла» - сны стали чуть светлее и теплее, а действия стали чуть более спокойными и возвышенными. Некоторые меня уже не узнают, а другие, напротив, приблизились… Еще чуть-чуть и можно будет читать и в одной майке гулять во сне – а днем заняться тем делом, от которого раньше я всё время нервничал и у меня кружилась голова… В снах ты понимаешь  что-то через оттенки, а в реальности – через цифры, поэтому сны и реальность почти не понимают друг друга…

Сверлит мысль во сне, бешено крутится, порождая видения в круге. Причем, на каждом обороте, в принципе, видишь весь мир, но, разумеется, ничего не успеваешь запомнить. Сверлишь, пытаешься вспомнить, внедриться, но этим лишь добавляешь вращения. Вылетает сознание от центробежной силы…

«Иван, я знаю, о чем ты думаешь» - сказал он, подходя к его кровати (а ведь казалось, что тот спал). «Обо всем, обязательно обо всем!» - мгновенно вскочив, вскричал в ответ Иван и, как крыльями, замахал руками в ночном балахоне и одеяле не скинутом…

Я с краю его кровати сел и чувствовал, как время от времени  он шевелил пальцами, т.е. хотел бы выпрямить ноги. Также он тихо пердел. Затем попытался компенсировать неудобство новенькой позой… (Сам я так высморкался – поднимаясь – что воздух вышел из правого глаза…)

Скрипнула не только кровать, но и закрытая дверь – на этот раз он тяжело повернулся…

Вся эта техника так сложна, что сначала явно во сне кому-то привиделась – только во сне мы способны понимать непостижимые вещи…

Во сне микроб бежал, представляя из себя что-то среднее между львом и собакой. Хана мне, если все враги мои настолько выросли  и так оживились – и плохим отношеньем ко мне даже микробов всех заразили…

Еще снился город, вынужденный продать все свои машины на сторону, т.е. деревне. Вот, мол, горожане дописались стихов, догулялись и добалбесничались…

Лежу, думаю  - так мрачно, что кажется, вообще не заснуть.  Но с первой бредовой мыслью поворачиваюсь на бок, бросаю за собою следить – там сплошной бред – и засыпаю…

Не смягчает меня ни подушка, ни одеяло, ни матрас – как будто среди камней лежу, как тут заснешь? Суровым характер становится – и это во вред всем врагам, но и сну…

Запамятовал, кто сегодня ночует со мной в дальней комнате, брат или мать – настолько это без разницы…

Во сне мы высоки ростом только потому, что наши идеалы высоки ростом… - от удара сложился вдвое и вдвое же, ну прям, как бумагу, сложил и свои идеалы…

«Дима!» - кто-то позвал, и я слегка напугался, кто бы это мог быть в пустой квартире, на улице, в городе – сразу не мог догадаться, что дело происходит во сне… (Но и там – кто звал?)

«Та-ак, сколько времени? Ничего себе, уже полвосьмого! Надо вставать!» - но всё же снова выключил свет: нужно время, чтобы к этой задаче привыкнуть и осмыслить свои нежелания…

Переодевание в теплое нижнее белье перед сном в зимний период – как будто на потустороннюю войну всякий раз собираюсь, совершая одни и те же уставные движения. А что, воюют всегда как во сне…

Засыпая, переносишься на другую половину шарика – допустим, ты  в джунгли к обезьянам, а он в пустынную Австралию. (Наша реальность – чьи-то сны) Но можно и переехать – как в реальности, так и во сне. Если я перееду в реальности, то наверняка перееду и во сне. Дело, конечно, непростое, нужно долго готовиться психологически и собирать манатки… - но надоели обезьяны!

А после смерти мы должны будем здесь отыскать новую землю во сне, новую Америку… -  чего, хотя есть уже ракеты, нам не удавалось еще в здешних же контрольных тренировках, в отличие от Колумба на его деревянном корабле…

Ничего не делаю, потому что всё – на песке, и только иногда что-то как во сне говорю…

Я длинный и оттого мне слегка неудобно в кровати, приходится то подгибать ноги, то ложиться по диагонали, то просовывать ноги между прутьев кровати… -  духовно тоже высокий и оттого мне слегка неудобно в жизни…

Лежа шаг влево – одеяло, шаг вправо – одеяло. Широка страна моя родная, много в ней полей… - а вот леса и реки вы лучше во сне мне покажите…

Два часа посреди ночи пришлось убеждать себя, что ночь уже, но, наконец… - только нос напоследок еще разок почесался…

Христос: если мысль ко мне и поздненько явится, я, по неотступности стука, встану и ее всё же впущу (то бишь, запишу, в моей ситуации…)

«При ожоге рекомендуется немедленный облив больного места холодными слезами. Или немедленный прижим к тому, кто оказался под рукой, чтобы тепла избыток передать…» - секунду так помешкав, всё же  рванул залить водой «очаг возгорания»,  свой внутренний пожар…

«Я не засну, пока мне не станет хорошо!» – орал он и топал ножкой так, что сломал зубную щетку…
А как только мне станет хорошо, так сразу и мысль хорошая в голову придет – придется записывать ее, вновь со сном и вообще со всем хорошим расставаясь…

«Обернись в кровати на 360 градусов» – вот рецепт хороший, чтобы снова возродиться, сбросить всё, но, как спутник, во время оборота я то и дело прерывался и посылал сигналы…

Только щекой лягу на подушку, как снова, словно бы щекой к щеке лежу, так тепла она, правда, мною же нагретая… Скашивая глаз, считываю текст с ее щеки и перевожу на бумагу. Бумага, кстати, прохладная, но  тоже легко щекой нагревается...

Член поднимается только в приятной обстановке. Женским духом пахнет на любой кровати, под любым одеялом. Сплю молча и с поднятым членом – если матом ругнешься, будешь лишен сна…

Летающие кинокамеры во сне. Производят не фильмы, а видеотуннели на земле. Камеры сейчас маленькие, с голубя и галку, вот и летают на моторчиках, увлеченные сюжетом…

Я не хочу прекращения сна, пока я хочу только сменить минор на мажор во сне – и еще обилия видений…

Сам, возможно, уже никогда не проснусь, хотя бы из-за своей рациональности:  просто не вижу смысла просыпаться… 

На самом деле, более сладкими являются нынешние мысли мои – чему свидетельством то, что блужданию по темному, холодному двору я теперь предпочитаю лежание под одеялом – и если ты этого не почувствовал по текстам, то тебе надо пройти Путь… (под одеялом)

Грызть семечки во сне, точнее, в дреме сомнамбулической…

Во сне подсовывать под матрас простыни, одеяла, покрывала, подушки, одежки, книжки, бумажки… - всё, как в щель почтового ящика, туда опустить. Что-то там будет, но что – мраком покрыто, тот случай, когда не догадаться и не проснуться… А сверху засыпать себя ворохом собственных текстов. Тоже непонятно зачем – неужели для теплоты? Или это простынь под матрасом нарезали, превратили в бумагу и исписали? Что дальше-то будет?! Во что, например, превратится моё одеяло  - мне бы его уже хотелось вернуть, да, обычное, как у всех, одеяло, узорчики, сладкая, теплая жизнь… Под матрасом все вещи, а сам я, как акробат, под кровать зачем-то заглядывал. Пола, причем, не касаюсь. Ну, вылитый человек-паук, как тот француз, невероятным образом покоряющий небоскребы снаружи, а не на рабочем месте, изнутри…

Лег на бок, с плеча высокого свисают одеяла, покрывала – как будто под карнизом сплю… (Неужели достаточно так просто написать и будет всё понятно? Сам недоверчиво свой текст оглядываю…)

Сплю теперь в комнате с деревянным потолком, а рядом с тахтой стоит деревянный стол, и иногда во сне я свешиваюсь головой под этот стол, и мне кажется, что это второй потолок…

Решив, с кем будет спать, она снова заснула… (Во сне ее можно мять, топтать и стремиться к оргазму…)

Боится замочиться рулон туалетной бумаги, во сне пробираясь по крышке сливного бачка, как по тонкому льду. Это же чугун, промокашка…

Вдруг меня собака облизала во сне. Мне еще никогда не снилась столь реальная собака. Сначала я ее испугался – а вдруг укусит? – поэтому замер, но она, обнюхав меня, стала ластиться. Кончилось тем, что мы стали очень большими друзьями (любовь-то мне уже много лет, как не снится…)

То топор, то флаг» - бормоталось мне во сне. Я даже на секунду про них не забывал…

Странный, мистический человек, летал во сне и наяву… ну что, стал прыгуном на лыжах. Надеюсь, с трамплина, но я особо не интересовался, специально не вникал…

Еще во сне я стал есть ложки ложкой. Чайные ложечки вместо варенья. Сладкие, только с виду стальные – а впрочем, не знаю, я не запомнил вкуса… Может, всё же не ел? Подцеплял ложечкой ложечку, но ел не её, а с неё… «Относительно пищевых продуктов – я всеяден, только ложки не ем» - бодро говорил в интервью…

И опять приснился неприятный зверь – львенок. Как котенок, но крепышистый и жутко кусачий. Да и по всем повадкам словно не живой, а заводной. Не погладишь такого зверька. А с виду симпатичный, как детская игрушка…

Ужасно, когда все  в пиджаках, а ты в каком-нибудь мохнатом, да еще и старом свитере... Кстати, представился во сне пиджак лохматый…

Десять пальцев как десять колбочек с кровью. Ночью сердце моё замирает и стоит руку согнуть, как уже в глубоком обмороке колбочки. Умру во сне  или лишусь рук… Кстати, мне категорически противопоказано и сидение на корточках…

Потянулась, лизнула кошмарно длинным языком, шмыгнула носом, сразу вспомнив всё. «Между нами лежал куб» - потом рассказала; «он неплохой, хороший, но у куба довольно жесткие грани и я во сне об него могла удариться лицом…»

Смотреть ТВ с полузакрытыми глазами –  почти во сне…

Почти всего себя съел, израсходовал и стал остатками пищи. Или почти всё испарилось в процессе приготовления. Во сне небольшой комок себя с левого бока на правый перекидывал…

«…Я объяснил,  что здесь у меня проезжал поезд, что меня посадил человек на пляже и вот я, оказывается, в автобусе еду, в кабине водителя – видимо, спал, причем и во сне мне поезд снился, но рельсов-то нету!» - смеясь, рассказывал…

Во сне букву «к» как кость грызу…

Будь мясом в постели и свари мясо на стол…

Дремлет, глаза сожмурены – но глазниц ущелья так страшны, что ясно: во сне ее не сладкий рай…

Корни растений - это их мозги. Только мозги способны жить и бороться в таких условиях... А у нас мозги уже в капсуле, в полете вверх. Только во сне мы под землей, как наши предки...

И во сне думать рационально - словно на штырях делать стойку на руках. Причем, эти штыри кругом - фундамент заливать еще не кончили - и как мне опуститься, вернуться с рук на ноги? Пробьют же тело... Пусть меня пробьют штыри, лишь бы полежать... «Ай-ай» - хватаюсь двумя руками за штырь, пытаюсь успеть оттолкнуть каждый, но их же восемь... Боком в воздухе развернулся и они меня не проткнули, но я застрял между ними, а подъемный кран вот прямо сегодня увезли...

Вышел на улицу часов в 7. Серый остаток дня, который обычно где-то в комнатах проводится, за телевизором, компом – по сути, как во сне. Попробуем оживить в этот раз…

Итак, не важно, сколько я сделаю сегодня, важно, чтобы мне было уютно и чтобы меня ничто не обмануло. Поэтому и за делом, и за едой, и при разговоре сижу,  задумавшись о чувствах своих, склонных к лукавству и о мыслях своих неотчетливых. И даже сплю, задумавшись и чувствуя томление.

(«Ты лошадь, поэтому у тебя такое плохое настроение»)
Я медоносный муравей, поднимающийся по стеблю в рай к цветку. Я самозабивающийся гвоздь, надеющийся найти в пустыне стены воду. («Ты маленький мальчик, твой голосок звенит копейкой») Я второе покрывало на кровати, где уже все есть: матрас, простынь, одеяло, покрывало. Или я матрас нового цикла; или даже новая кровать. Я штора, сплю стоя, спиной загородив окна, чтобы не было видно, что комната пуста…

Сплю и каждые пять минут себя спрашиваю: «где это я сейчас летал?  сплю я или нет?» – а действительно: может, сплю – ведь, где это я сейчас летал?

А тоска? Доска надломанная пытается срастись, доска сломанная пытается хотя бы выпрямиться, доска разорванная пытается до потерянной своей половины дотянуться, доска прибитая пытается про дерево вспомнить. «Всегда на кресте и  хочу пить, всегда на работе и  хочу отдохнуть, всегда отдыхаю и  хочу соснуть, всегда сплю, но снится крест и хочется пить, и начинай все сначала... Треска мороженая вернулась в океан - можно плавать, но сначала  надо согреться. И доска в лес вернулась и пытается пристроиться к дереву, зеленую листву разглядывает...

Каждый день по одной большой неудаче  и я уже как доходяга, крайне неудачно сплю, пустырник пью…

Ложусь рано, сплю долго. «Что это за ощущения странные; весь какой-то ватный. Ни в голове, ни в душе ничего, кроме теней и отзвуков…» Устал, выдохся – завтра лето, а я всё еще тело не разогрел, не включил, в лесу еще ни разу не был.

Даже сплю теперь иначе – не в черноте и небытии, всё время рядом вся  моя жизнь, все эти знакомые; что-то вспоминается сладко, что-то планируется… «Всё неинтересно, кроме жизни!» – а всюду одни заменители жизни.

             «Читая такое, хочется сделать вид, что тебе всё это приснилось! Слишком трудно вместить (слишком страшно вмещать)» - «Не бойся, не жмурься («сплю, сплю»), приоткрой тайком от меня один глаз. Я же и сам такой же, хотя  и автор - не свое пишу, а сказанное мне Богом логики, науки…»

«Надо вставать» («А, может, еще посплю?»)
«Не буду есть» («А, может, всё же поесть?»)
«Пойду, схожу» («А, может, на фига?»)
«Вроде хорошо получилось» («А, может, ни черта?»)...

Проходной день путешественника: только варить  научился - «пригодится». Потом раскинулся привольно - одна нога в Африке, а другая в Америке -  голову на Австралию положил и заснул себе сладко.  «Нечего беспокоиться, что время даром теряю. Всё еще будет... И так некоторые страны до того исходил, что там теперь даже трава не растет.… Да, вроде бы ничего не просплю…»

   Рассмеялся на нее, но тут же попытался оправдать... - но жаль, что смутился немного, опасаясь, что уже вышло не по-дружески - опасения делают серым, а у неё и без того плохое зрение, так что она просто не увидела меня, решив, что я сплю и говорю только про себя...

   Внутри живой, снаружи Лазарь. Воскресить Лазаря на себе. И брат - Лазарь, всё время спит, чтобы видеть, что внутри - живое. «Лазарь, воскресни!» - «А я не умер, просто сплю!» - «Нет, Лазарь, тебя уже похоронили…» Не верит и я пока его таскаю на себе, а он рассказывает в ухо, что не спит и думает ночами, причем всё мрачно так - о том, что книгу не вернули и деньги не вернут, а завтра утром брат разбудит - но я не отвечаю, стараюсь  вести себя тихо, чтобы он расслабился, почувствовал себя на любимой Ривьере и, наконец, от души пожелал на ноги встать и что-нибудь фирменно, «от Лазаря» сделать…

   Я не отмечаю Новый Год, я отмечаю 1-ое января, мне важно, чтобы этот день был тихим и плодотворным и поэтому ложусь я пораньше, отнюдь не дожидаясь 12-ти часов, чтобы утром не мутило и не болела голова. И вот я сплю и мне снится, будто бы снаружи меня свет и идет праздник за столом,  а внутри меня нехорошо, темно и огромная толпа вопрошающих о чем-то издали с кафедры моей похожа на ворсинки моха. Что я скажу им? - уж лучше было бы снаружи не думать ни о чем. Но нет у меня теперь нужды в наружности, потому что, как я заметил, устойчиво внутри меня завелся песочек золотой, где круглый год - даже и сейчас, зимой - можно загорать; стоит лишь  раскинуть мысленные руки, как все мрачные конференции смываются волной и неприятно только то, что на столах остались горы невымытой посуды...

   Суетливо поворочался, потом свернулся на постели как собака - завтра; что-то будет завтра, а, в общем, к черту завтра...
 
  «Посплю немного» (днем!) - «Ну во-от...» -  Немного только, немного» (валится на кровать, уверенный что убеждает) - «Немно-ого только, немно-ого!» (сладкой страсти нет и днем удержу)

    На полку сунул книжку, чтобы дверь открыть, но даже эти две секунды опасался, что сейчас же и забуду взять обратно книжку, потому что мне мгновенно снятся сны о чем-нибудь другом...