Российская элита вторичность как роковая обида

Испокон веку, а в наши дни — с особой остротой, российское общество терзает один и тот же вопрос: почему значительная часть национальной элиты и интеллигенции ориентирована на Запад до такой степени, что готова без колебаний вверить ему свои судьбы, порывая с Россией? Это явление — не сиюминутная причуда и не следствие политической конъюнктуры. Его причины — давние, глубинные, уходящие корнями в трагическую геополитическую юность России и сформировавшийся на этой почве комплекс цивилизационной неполноценности.

Не по Сеньке шапка: исторические корни отставания
Фундамент российской «догоняющей» модели развития был заложен тысячелетия назад. Вытеснение предков славян с плодородных земель Западной Евразии на суровую восточно-европейскую равнину с ее сложным климатом и скудными почвами создало объективную основу для хронического отставания. Эта «подноготная» была усугублена двумя с половиной веками ордынского ига, которое не только затормозило развитие, но и навсегда врезалось в национальное самосознание рубецом, отделяющим «нас» от «них» — Европы.
Россия поздно вошла в круг цивилизованных народов, и вошла не с парадного входа. Никто не приглашал ее в европейский клуб на равных. Ей пришлось самой, явочным порядком, вписать себя в мировую историю, что и сделал летописец Нестор в «Повести временных лет», возводя славян к сыновьям Иафета.
В результате сформировалось стойкое европейское восприятие России как явления противоестественного: азиатчины, рядящейся в европейские одежды. Страны-копиистки, заимствующей формы, чуждые ее внутреннему содержанию. В глазах Запада Россия представала этакой «а-ля Турцией в христианстве», выскочкой с неизбывной и необоснованной претензией на величие, на статус Третьего Рима. Иными словами, вечным примером того, как «шапка не по Сеньке».

Интеллигент vs интеллектуал: рождение комплекса
Этот исторический багаж предопределил и специфику российской образованной прослойки.
Российская интеллигенция родилась как микс разночинцев и полуобразованных дворян — «образованецев», которые с самого начала были отмечены сочетанием скудных знаний с экзальтированным страданием за народ. До Вольтеров, Дидро и Руссо они как-то не дотягивали. Вторичность и второсортность стали их родовым признаком, привитым с момента появления на свет.

Этот комплекс неполноценности оказался необычайно живуч. Показательно, что даже после того, как наука опровергла «норманнскую теорию», доказав отсутствие значимых скандинавских компонентов в русском генофонде, сама теория продолжает существовать. Дело в том, что она необходима — она формирует идеологический фундамент для представлений об исконной, данной свыше неспособности России к самостоятельной государственности.
Даже у такого титана и яростного русофила, как Ломоносов, мы находим пронзительные строки, апеллирующие к заморским авторитетам:
«…может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать».
Само желание «доказать» эту способность «рождать» есть признание некоего изначального стандарта, установленного не здесь.

Установка на вторичность пронизывает всю русскую культуру. Для мировой и отечественной критики Достоевский — это «русский Диккенс», Беляев — «русский Жюль Верн», а Хармс — «русский Кафка». При этом вы никогда не встретите понятий «французский Пушкин» или «немецкий Толстой». Их нет. Российскую культуру уважают, порой ею восхищаются, но почти всегда — через призму экзотичности, как нечто производное от западного канона.

Неискоренимый взгляд исподтишка: русофобия как побег
Так было, и так, по сути, остается. Современный российский интеллигент — зачастую это неполноценный, ущербный своей вторичностью полу-интеллектуал, яростно скрывающий признаки европейской «недоношенности». Его выдает заискивающий взгляд, этот вечный, тоскливый поиск западного одобрения для любой своей мысли или творения.
Поразительно, но это свойство оказалось неистребимым при всех режимах. Даже сталинские «заплечных дел мастера», боровшиеся с «космополитизмом и низкопоклонством перед Западом», потерпели на этом фронте сокрушительное поражение.
Нынешняя русофобия значительной части интеллектуального класса удивляет лишь тех, кто не понимает ее природы. Еще Пушкин дал ей точнейшую характеристику:
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
Выращивать русофобов в России проще пареной репы. Достаточно открыть любой учебник — истории, физики, литературы. Повсюду мы видим одну и ту же картину: Россия всему училась у Запада, все заимствовала — от основ государственности до азов естественно-научного знания. Да, в нашем активе есть Менделеев, Лобачевский, Павлов. Но с евроцентрической точки зрения это — лишь исключения, лишь «русские самородки», которые лишь подтверждают железное правило: Россия обречена вечно перепевать зады. Знания, идеи, интеллект — все это конечные продукты, импортируемые с Запада.

Многие ошибочно полагают, что главная причина «евроустремлений» элиты — материальная составляющая. Она важна, но не она определяет. Главное — иное.
Для российского интеллигента, истово мечтающего о звании «европейского интеллектуала», разорвать путы комплекса вторичности, навязанные местом рождения, можно лишь одним способом — радикально сменить среду обитания. Достичь вожделенного мирового признания, оставаясь в этой стране, в такой стране, — по его собственному, глубоко укорененному убеждению, невозможно. Его бегство — это не просто поиск лучшей жизни. Это отчаянная попытка повысить свой, признаваемый Европой, статус, надежда на переход из «третьей интеллектуальной лиги» во вторую…

А может, и дальше — кто знает? Ведь на что только не надеется человек, убежденный, что его родина — это проклятие, а не стартовая площадка.