Детей у них не было. Так хоть я вспомню их

Стремясь создать объемный портрет моих родителей, я в 2018 году записал это короткое детское воспоминание. Дело в том, что мой отец умер, когда мне было семь лет, и я очень плохо его запомнил. Мамы не стало, когда мне было 25 лет, но я тогда не очень внимателен был к ее рассказам об отце и о себе. Безусловно, если бы я жил в Петербурге, то нашел бы способы для сбора нужной информации, но я живу в небольшом калифорнийском городке и в последние годы редко бывал в России. Теперь это стало крайне сложным.
На выручку пришел интернет, удивительно, мои родители не были публичными персонами, обычные интеллигентные люди: отец – художник и художественный редактор, мама – библиотекарь. Они жили и ушли в доинтернетовскую пору. Но они честно делали свое дело, и сложившая мозаика небольших заметок показывает, что это помнится, прошлое не уходит бесследно. Интернет уже сейчас очень многое хранит в себе.
Назову несколько материалов, которые невозможны были бы без интернета: «Позднее узнавание отца (http://proza.ru/2022/02/05/1642); «И снова чудо. Е. П. Злобин и две фотографии мамы» (http://proza.ru/2022/01/18/1757); «Софья Юнович. Вокруг нее всегда клубились демоны»; (http://proza.ru/2022/02/15/1793); «Пионер русской авиации Г. В. Алехнович» (http://proza.ru/2021/10/14/110). О деревне Новинке, в которой протекают некоторые из описываемых событий, я недавно вспоминал по достаточно значимому для меня поводу: «Встреча с собою через 60 лет» http://proza.ru/2022/04/27/148.
Правда, надо все время теребить прошлое, и не следует нежить свою память.
                ******

Еще в 2016 году в автобиографическом интервью я рассказал Елене Рождественской многое о своей жизни, даже о событиях, относящихся к детству https://www.isras.ru/files/el/hta_9/Publications/tom_9_2.pdf. Возможно, эта беседа разворошила во мне многодесятилетнюю давность? А может быть, прожитые годы сами подвели меня к этому? А может быть, логика моего историко-биографического исследования, проведение биографических интервью с коллегами, их рассказы о детстве заставили меня обратиться к собственному детству.
За прошедшие годы я написал немало на эту тему, и меня сразу «окружили» новые сюжеты, и уже вижу, что каждый имеет продолжение. Самое для меня интересное – это понять, что из былого и как повлияло на мою жизнь. Сохраняет ли память все подряд или лишь то, что впоследствии (когда? как?) отразилось в моей взрослой жизни? С одной стороны, мне не думается, что сохраняется все, но, с другой, очень часто всплывают и затем очерчиваются события, о которых годами не вспоминаешь. Застряли они в каких-то уголках памяти и не дают знать о себе... а потом просыпаются, и тогда мне легче написать о них, чем не писать.


Таков и сюжет, записанный мною четыре года назад. Лев Орехов (для меня – Лев Николаевич) и Тамара Фомичева (Тамара Демьяновна) были друзьями моих родителей. Детей у них не было, так хоть я немного расскажу о них.
Оба, и Лев, и Тамара, в широком смысле слова, были людьми из мира искусства. Он – художник, она – искусствовед. Когда мои родители познакомились с ними, я не знаю, но до войны. Я их узнал, когда отца уже не было в живых, маме же было с ними очень легко. Два-три лета мы отдыхали вместе в деревне Новинке, которая в силу тогдашней трудной доступности относилась к зоне 101-го километра. Однако в самой деревне было тихо, спокойно, малолюдно. До станции, где было два магазина: «Железнодорожный» и «Сельпо», - четыре километра. Электричества и радио там еще не было. Время отсчитывали висевшие на стене «ходики», часы с гирями. Если они останавливались, их заводили, ставили время «на глазок», а потом его проверяли по гудку паровоза со станции: в 5 часов вечера там останавливался на пару минут «марупольский» (мариупольский) поезд. Это были, наверное, 1951-1953 годы, мы снимали комнаты в одном доме. Потом я бывал там ежегодно, до лета 1959 года, когда окончил школу и стал студентом.


Самый четко просматриваемый сюжет: деревенское крыльцо, маме – около 45, она сидит на скамейке, напротив, прислонившись к опоре крыши крыльца, стоит Лев, ему около 40, они курят и о чем-то спокойно разговаривают. Или на скамейке сидят мама и Тамара, ей, возможно, нет и 40, о чем-то говорят... О чем они могли говорить? Мама недавно, летом 1948 года, похоронила мужа, наверное вспоминали его... прошло совсем немного времени после войны, думаю, вспоминали довоенное время, друзей и знакомых тех лет... никогда ничего не слышал от них о войне, чего о ней говорить? И так все ясно, все натерпелись... но живы... Несомненно говорили о вечном, об искусстве...


Мне было 10-12 лет, никаких взрослых разговоров я с ними не вел, и темы искусства обсуждать не мог. Еще был жив или только что отошел в мир иной Сталин, только что прошли самые жесткие волны борьбы с «безродными космополитами», когда маму уволили, и она с огромным трудом нашла работу. Так что при мне взрослые думали, что говорить, а что – никак нельзя.
Лев Николаевич был среднего роста, худощавый, в очках из-за сильной близорукости. Неразговорчивость сочеталась в нем с отменным чувством юмором. Интеллигентный, сугубо штатский человек. Согласно Вики (https://ru.wikipedia.org/wiki/Орехов,_Лев_Николаевич), в 1939 году после окончания Академии художеств он был призван в армию, участвовал в финской войне и сражался рядовым на ленинградском фронте в годы Великой Отечественной войны. После войны преподавал в разных художественных училищах, много выставлялся. Его картины хранятся в музеях и частных коллекциях в России, Франции, Германии, США и других странах.


Со Львом Николаевичем я иногда ходил в лес. Грибы и ягоды он собирал мастерски. Грибы укладывал в каком-то лишь ему известном порядке, чтобы было красиво. Однажды принес из лесу небольшую корзиночку костяники – это мелкие красные ягоды, «северный гранат». Она – очень мягкая, ее трудно собирать, у него ягоды были переложено костяничными листьями – сразу пиши натюрморт.
Но такие походы с ним были нечастыми, обычно он вставал очень рано, брал заготовленный ранее картон, этюдник и мольберт, скамеечку и уходил на весь день писать этюды. Он не стремился к разнообразию выбора мест, которые он наблюдал: поворот реки, какой-либо интересный куст или лесная дорога. Он писал одни и те же места, но при разном освещении, в разную погоду. Время от времени он расставлял на полу вдоль стен комнаты сделанные этюды, сам все внимательно смотрел, нас звал. Тогда, наверное, я впервые услышал об импрессионизме, о «тихой» живописи. И, действительности, в статье о нем сказано, что его живопись 1950-х годов отличает приверженность пленэрному письму, внимание к передаче состояний световоздушной среды и тональных отношений, живой акцентированный мазок.


Мне кажется, что Тамара Демьяновна была несколько моложе его, во всяком случае я запомнил ее живой, веселой ренуаровской женщиной. Она жаловалась на сердце и в лес с нами не ходила. Google  помог мне найти фотографии Тамары Фоминой времен Ленинградской блокады. На фото ей нет и 30 лет, это – 1942 год,- она работает в Эрмитаже, участвует в сохранении коллекции и декора залов. Не знаю, что она закончила, наверное Академию художеств, но иногда в разговорах с мамой, это уже было позже «деревенских посидел», слышались мало знакомые мне тогда слова: диссертация, кандидатские экзамены. Получается, она долго работала над этим трудом, лишь в 1968 году она защитила кандидатскую диссертацию «Зарождение бытовой живописи в Венецианском искусстве XVI века». Под ее редакцией выходили работы о Веронезе, Тициане, других итальянских художниках.


Лев и Тамара продолжили жизненные линии своих отцов. Отец Льва Николаевича – Николай Иванович Орехов, его я тоже помню, он приезжал в Новинку на этюды, был тульском художником-живописцем, наверное, преподавал в художественном училище. Отец Тамары Демьяновны, мне еще рассказывала это мама, был крупным ленинградским архитектором. Действительно, в Интернете я нашел достаточно развернутый рассказ о Демьяне Галактионовиче Фомичеве (1876-1943), по проектом которого выстроено много интересных домов в Ленинграде


Думаю, я и сейчас мало ошибусь, перечисляя все дома Новинки того времени и имена тех, кто в них жил. Помню, кто кому был родственником или свояком. Сохранился и дом, о котором я пишу, могу описать нашу хозяйку, тетю Феню (Федосью Александровну Макарову). Невысокая, все бегом, бегом, с раннего утра и до темноты. Иногда ей говорили: «Федосья, присядь, отдохни хоть немного». Она отвечала: «Вот свезете меня за речку на мОгилы, там и отдохну». За речкой было небольшое деревенское кладбище, заросшее кустами малины. Была почти разрушенная временем часовня, в центре которой стояла широкая скамья, на нее ставили гроб во время последнего прощания. У Федосьи на чердаке дома хранился красивый могильный крест, а в самодельном буфете в нижнем ящике лежал узелок с одеждой, в которой она просила ее похоронить. Все по-крестьянски разумно было продумано.


Совсем недавно я узнал, что в одном из домов деревни сохранился рисунок Льва Николаевича.
Приятной неожиданностью для меня была встреча с двумя агитационными художественными открытками военного времени в коллекции электронной библиотеки им. Б. Н. Ельцина. Художник – Л. Н. Орехов, редактор – мой отец З. Л. Докторов. 
Так что все описанное – не только холодное прошлое, но и обжигающее настоящее.