Вотские гидронимы Руского контекста - из серии Игр

черновик, не проверял, не доделан
дураки, - вон! Лингвистики, я это вам в том числе говорю!



Топонимы и гидронимы Руского контекста
(Из серии "Игры со словами")

Местные топонимы удобно разделить собственно на сами топонимы, - названия деревень и посёлков, и гидронимы, - названия рек. Потому как они несколько отличаются по своим свойствам. В частности гидронимы гораздо более устойчивы ко времени по сравнению с топонимами, - та же деревня однажды может случайно сгореть, а жители покинуть её, и топоним с ней связанный таким образом исчезнет уже навсегда. Или, наоборот, новая деревня появляется в новом месте с таким уже названием, которое потом только вводит нас в заблуждение. Ничего такого почти не бывает с названиями рек, - однажды получив себе название, сами реки существуют потом относительно вечно, среди них не исчезают старые и не появляются новые. Как и их названия существуют до тех пор, пока на их берегах живут потомки человеков давших им эти их названия. Потому именно с гидронимов мы здесь и начнём.

Вотские гидронимы

И первое, что бросается в глаза, так это то, что гидронимы Руского контекста представляют из себя две большие группы, для удобства я буду называть их “древние гидронимы” и “вотские гидронимы”. Различить их нетрудно, - вотяки в названия своих гидронимов на конце всегда добавляли объединение “шур” - [река]. Например, - “Чебершур”, “Шубашур”, “Шаньгашур”, “Кузяшур”, “Лудошур”, и т.д. По этой причине они гораздо более длинные, чем древние гидронимы, - “Люк”, “Пузеп”, Вариж”, “Сева”, “Быня”, и т.д. Связано это с тем, что без добавки “шур” ([река]) на конце объединения, оно таким образом будет соответствовать в языке вотяков или названию места по которому данная река протекает, или некому её свойству, что у неё есть обязательно, и так отличает её уже от всех прочих рек (наличию на её берегах соответствующего поселения, например).

Если древние гидронимы соответствуют в Руском контексте самым большим его рекам и притокам, то вотские гидронимы соответствуют самым маленьким из них. Из чего запросто сделать вывод, что древние гидронимы появились здесь гораздо раньше самих вотяков, тогда, когда их самих здесь даже близко ещё не было. В смысле, когда все самые “козырные” места здесь давно уже были обжиты древними человеками. Поэтому вотяки, которые пришли в эти места по Вятке и Чепце, занимали уже те места (реки), на которых древние человеки тогда ещё не жили, или которые они в своей хозяйственной деятельности никак ещё не использовали. А это были всё маленькие речки, собственных названий тогда ещё не имевшие. И эти их названия давали им уже вотяки, которые на них тогда и поселились. И все эти реки так у них в языке уже получалися “шур”.

(Кстати, я могу согласиться с тем, что объединение “шур” является вполне себе вотским. Потому как пришли вотяки в своё время (10 - 8 тысяч лет назад) сюда с Алтая (Семиречье), где для признака “вода” человеки в Древнем языке использовали суть [С], точнее даже её знание звучания “су”. Звуки (с) и (ш) похожи тем, что могут тянуться при произношении. Из чего я делаю вывод, что изначально у вотяков существовал один какой-то древний звук с возможностью растягивать его при произношении, похоже нечто среднее между (с) и (ш) одновременно, - (сш). В дальнейшем, в результате накопления всё большего количества знаний в коллективном сознании вотяков, происходит детализация его значения с одновременной детализацией и его звучания (сш), в результате которой у вотяков появляются звуки “ш” и “с”. Потому похожие знания звучаний так или иначе соответствуют у них воде. Так, если “шур” у них это [река], то “сур” у них это [пиво]. Ещё раз, это всего лишь версия, а потому чем именно отличаются у вотяков интегрированные значения знаний звучаний “с” и “ш” я не знаю совершенно, потому как вообще не знаю удмуртский язык, увы.)

Из вотских гидронимов имеет смысл выделить объединения целиком и полностью состоящие из вотских же слов, и такие, в которых используются иностранные для вотяков слова. В смысле ничего кроме собственных знаний звучаний такие слова в вотском языке ровном счётом не значили ни тогда, когда гидронимы с ними вотяки только придумали, ни тем более сегодня.

Так с гидронимами вроде “Чебершур” - [красивая речка], “” - [тухлая речка], “” - [большая речка], и т.д., или “Шаньгашур” (”шаньга” - вид местной выпечки), “Сектаншур” (”сектан” - вотское название кочедыга, инструмента для плетения лаптей и работе с лыком, похоже, что река эта получила своё название за большие заросли ивы в местах, где эта река текла, и где это самое лыко и заготавливалось), - ещё раз, - так с этими названиями для вотяков было почти всё понятно. То вот с гидронимами вроде “Шубашур”, “Кузяшур”, Курлудшур”, и т.д., вообщем со всеми теми, где они используют слова заимствованные, а порой даже и не их целиком, а только их знания звучаний, - с этими гидронимами вотякам непонятно было вообще уже ничего. Давайте же с ними наконец разберёмся, но прежде представим сам тот контекст, где это всё тогда и происходило.
 
Ещё раз, - о том, что вотяки пришли в Руский контекст гораздо позже всех остальных, кто в нём есть сегодня, свидетельствует огромное количество слов в их языке составленных с объединениями, состава значений которых сами они не понимают совершенно. Потому как те соответствовали заимствованным для них знаниям, а значит кроме собственных значений в вотском языке они ничего значить попросту не могли. В смысле, - ещё раз, - они не могли и не имели в вотском языке собственных составов значений.

И тогдашний контекст, и эту последнюю мою мысль будет легче понять на примере. И в качестве примера мы выберем топоним “Ягошур” - [лесная река]. Здесь объединение “яго” - [лесная] соответствует языку предков коми, а это подтверждает в свою очередь то, что теми самыми древними человеками, которые первыми пришли в эти места, были именно предки коми. А само такое название у реки, - наполовину коми, наполовину вотское, - могло возникнуть здесь только в результате взаимодействия предков коми и предков вотяков. А из того, что сохранился именно такой вариант названия реки, можно заключить, что само это взаимодействие сложилось тогда и на этой конкретной реке вовсе даже не в пользу коми. Это следует из того, что у тех же коми объединение “яго” имело тогда состав значений, а это значит, что они его могли “прочитать”, в то время как у вотяков ничего подобного не было. Единственным значением объединения “яго” для вотяков было [лесной], - никаких таких других знаний в структуре значений этого объединения у них в языке больше не было.

А ведь из “прочтения” объединения Древнего языка “йаг” следует такое его значение, - “йаг” - {”йа” “г”} - [”я”, возможностью которого является “г”]. Значение “йа” (”я”), и мы это знаем, при отсутствии каких либо других у него детализаций (объединений с ним в объединении) тогда значило [человек/место], которое соответствовало именно тому человеку/месту, который его и произносил. В объединении же “йаг” присутствует дополнительная его детализация, уточняющая такое его значение, а именно звучание “г”, значением которого тогда было [(человек) “г”], и которым в те времена в этом контексте мог быть только ханты.

Таким образом значением объединения “йаг” (”яг”) тогда было [человек (из) ханты] (примерно как “йаруси” значило тогда [человек (из) руси]). (Кстати, быстренько, пока далеко ещё не ушли, - “прочитайте” значение объединения “йарость” (”ярость”). Предупреждаю, это будет не так просто, потому как на его примере мы сталкиваемся с нелинейностью процесса словообразования в Языке. Потому найдите все возможные способы по которому происходило формирование этого объединения. А при наличии соответствующих аргументов докажите, какой именно из них был тогда основным.)

Другое дело, что со временем в структуре значений “йаг” появляется, а затем становится так уже основным, знание “лесной”. Потому как в отличии от всех остальных древних человеков ханты абсолютно уже не держались “л(ь)”, в смысле реки. А ходили они уже по лесу, куда никто кроме них так просто не заходил. Потому как они уже тогда могли пересекать небольшие лесные пространства на своих оленях. Пространства, которые с точки зрения всех остальных древних человеков, проходимыми вообще не являлись. Потому как они элементарно боялись в лес заходить, тем более, что это им было особенно и не надо, - всю свою пищу они добывали тогда исключительно ещё на реке, возле которой и жили.
 
А сама такая возможность у ханты производила на всех прочих древних человеков неизгладимое тогда впечатление, - человек “г” (ханты) приходил к ним вовсе даже не по рекам, как это делали тогда все остальные человеки, а появлялся перед ними вдруг прямо из леса (где, - ещё раз, - древние человеки в те времена в принципе жить не могли). Потому и знание “лесной” так становится для древних человеков в структуре значений объединения “йаг” (”яг”) основным. Проще говоря “яго” становится для них “принадлежащий лесу” ([лесной]).

Сами вотяки с ханты тогда ещё не встречались, а потому объединение “яго” они восприняли от коми, которые с ханты встречались уже однозначно. А потому понятно, что никакого такого знания “человек (г)”, как это было в языке у коми, в структуре его значений для вотяков просто быть не могло. А было в ней единственное вообще возможное для них знание “лесной”. Именно с этим его значением они и восприняли название реки “Ягошур” - [лесная речка].

(Кстати, чтобы представить, как именно воспринимали значение [лесной] в объединении “яго” те же вотяки, представьте себе такую ситуацию. Вот живёт в устье небольшой реки в шалаше семья вотяков. Со временем у них появляются новые вотяки, которые от семьи отделяются, а в наследство они себе получают один из притоков этой реки. Вотяки в верховья (в лес) своих притоков ходить боялись, потому как это просто было опасно, если что, так можно и было и жизни лишиться. А потому придумали вотяки себе верования, по которым бить зверя и ловить рыбу в верховьях (в смысле ходить туда) ни в коем случае было нельзя. За нарушение этого своего верования особо строптивых своих родственников они на всякий случай же потом ещё убивали, - один чёрт те сами в верховьях погибнут, а так хоть и погибнут, но уже вовсе не просто так, а в назидании всем остальным, это чтоб им потом не повадно было.

Так вот, живут они на своём притоке, прекрасно зная при этом, что выше их по течению вообще нет никого, пока однажды именно с верховий к ним не спускаются какие-то человеки. Понятно, что попасть к ним в приток эти человеки могли только из леса. А потому ответ на вопрос “Ты кто?” заданный жестами, а именно “йаг” - [я (человек) “г” (ханты)], они воспринимают как [я из леса (лесной)]. Трудно сейчас утверждать, были ли это на самом деле ханты, или это были уже коми, которые действительно так называли себя уже “лесной человек”, но точно известно только одно, - в этой ситуации вотяки могли воспринять значение знания звучания “яг” только как [лесной человек]. А потому позднее его производное “яго” они воспринимали уже только как [лесной], тем более, что знание звучания “йа” со значением [человек/место человека] у них в языке отсутствовало.)

Я ведь не случайно для лучшего осознания тогдашнего будущего Руского контекста выбрал именно объединение “йаг” (”яг”), потому как мы знаем его чуть ли не лучше вообще всех остальных объединений Древнего языка. А всё потому, что в детстве читали нам Руские сказки, - бабу Ягу надеюсь вы все ещё помните?

Яга, она ведь потому и баба, что “баба” - {(”ба” “б”)”а”} - [вообще человек (не обязательно только мужик), возможностью которого является быть, а всё вместе это является принадлежностью “а” (человеку, - уже именно только мужику)], короче [баба]. Проще говоря, яга, - это была баба, которая жила в лесу, сторожила припасы и занималась хозяйством, пока её мужик ходил по делам.

Короче, были эти мужики, получается, так уже оседлыми, потому как у них уже был постоянный дом в лесу, и тому подтверждением та самая баба при нём, - одну-то её в лесу просто так не оставишь, а иначе её тут же волки сожрут. Без домика в лесу так ведь потом никаких баб себе не напасёшься, это факт. А каким именно был тогда этот дом, всё очень даже подробно рассказано в сказках, - “... и жила баба Яга в избушке на курьих ножках”. Были среди них и такие оригиналки, у которых избушка была на одной только ножке. Но самое главное вовсе даже не это, а то, что все эти ножки у них обязательно тоже были куриные.

Из конструкции объединений “кура” и “курица” следует, что все они являлись тогда принадлежностями признака “кур”. И это при  том, что никакого такого отношения к созвучному им признаку “курица (птица)”, они не имели и иметь не могли, - признак “курица (птица)” в те времена даже на своей исторической родине (Индокитай) не был ещё одомашнен. Другое дело, что это сама птица “курица” потом была названа по имени этой самой принадлежности кур. Примерно как птица “сорока” была у рускоязычных в своё время названа по имени признака “сорока” ([баба заведовавшая припасами и занимавшаяся готовкой из них]).

Чтобы понять, чем именно был тогда кур, следует для начала вспомнить, что все однотипные ему объединения в Древнем языке соответствовали тогда различного рода постоянным жилым постройкам или их элементам, - “к(ь)эр” (”кер”), “кар”, “кор”, а “кур”, таким образом, получается, был одним из них. О значении в этих объединениях гласных знаний звучаний говорить пока затруднительно, но то, что они уже несколько отличались от их же значений в ранее возникших их объединениях “п(ь)эд” (”пед”), “пад”, “под” и “пуд”, так это безусловно. Впрочем, давайте уже обратимся к “свидетелям”.

Владимир Иванович Даль о куре пишет буквально следующее:
“Стропила на крестьянских избах (сев. вост.), из клюки или кокоры, называются курицею, вершинка ее упирается в конь, коленом к стрехе и к низу; с исподу врезываются решетины, а на крюк внизу кладется поток, желоб, в который упирается тес, нагнетаемый поперечными латвинами.

Кокора — это сосновый ствол с отходящим от него приблизительно под прямым углом крупным корневищем.

Латвина, латина, лама жен. жердь, слега, тонкий пиленый лес, идущий на обрешетку стропил, под тес. Лотвинный, латвичный, к латвине относящийся. Латвить, латать, курск. латать кровлю, пришивать латвины, решетины; решетить.”

Пожалуй этого здесь пока и хватит, но для особо любознательных напоминаю, сегодня ещё есть Интернет.

Ещё раз, - знания звучаний “конь” и “курица” появляются задолго до появления здесь самих признаков “конь (животное)” и “курица (птица)”, которым они сегодня и соответствуют. В смысле соответствовали они тогда абсолютно другим признакам, а уже с появлением признаков соответствущих животного и птицы, их знания звучаний по разным причинам начинают им соответствовать. Так форма лапы у птицы “курица” для этих мест была весьма необычная, потому как птица “курица” была единственной из всех знакомых рускоязычным птиц способной ходить по земле. Форма её лапы очень уж напоминала форму плоской части кокоры (опоры) у кура, в смысле курицы, как принадлежности дома. А потому и стали рускоязычные звать признак “птица курица” “курица”. С конём то же самое, но с тем лишь отличием, что признак “конь” держал на себе практически всю верхнею часть кура. А потому и признак “(животное) конь” стали так называть за его возможность нести на себе верхом что-то ещё.

Владимир Иванович приводит уже достаточно позднее описание признака “кур”, я же сейчас расскажу, каким он был тогда, когда само это объединение “кур” в языке только появилось. Дело в том, что на реках всегда были и есть места, где вода подмывает берег. На берегу растут в том числе вековые сосны. Корни у них не уходят в землю, а стелются по ней в разные стороны. Потому, стоит их немного помыть, и такая сосна под собственным весом однажды падает.

Ствол сосны выросшей в лесу лишён нижних веток. Древние человеки пережигали его в нужном месте. Так у них получалась опора (кокора) с заострённым концом с одной стороны и плоским как стол корневищем с другой стороны. Диаметр “стола” выбирался всяко больше полутора метров, - на такой площади запросто могли уместиться двое-трое взрослых и пара их детей. Примерно как мы размещаемся сегодня в двухместной палатке. (Древние человеки были сравнительно малорослы, - 1,5 - 1,6 метра ростом.) На плоском корне (курице), - сам ствол (кокора) таким образом получался “ножкой” курицы, или “куриная ножка”, - устраивалась избушка, покрытая еловой корой. Готовую избушку следовало правильно поставить, - “избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом”, - в смысле воткнуть её в предварительно сделанное углубление в земле.

Таким образом на берегу реки, - Иван, когда обращался к избушке, стоял именно на берегу реки, а не где-нибудь ещё, - так возникала избушка, которая не заливалась водой ни во время наводнений, ни во время половодий. До припасов, а главное до самих человеков, что в ней находились, не могли добраться волки и медведи. (Даже, если медведи и долазили до курицы, то подняться в саму избушку они не могли из-за её конструктивных особенностей.) по тому времени это было очень тёплое и вполне уже безопасное жильё.

Я всё это потому так про избушку подробно рассказываю, чтоб вы себе представляли уже то, что когда сюда пришли кочевые вотяки, местные древние человеки давно вели уже оседлый образ жизни. А это значит, что и знаний они накопили в своём коллективном сознании тогда уже гораздо больше, чем это было у самих вотяков. Можно сказать, что они со своими знаниями действительно были уже человеками, в отличии от вотяков, которые представлялись им кем-то вроде говорящих мартышек. Вотяки жили тогда в шалашах возле рек, и частенько переходили из одного места в другое. В смысле, истощив запасы в одном месте, они перебирались уже на другое, где этих запасов было ещё вдоволь.

Но вотяки достаточно быстро учились, в смысле перенимали соответствующие ззнания. Так, я полагаю буквально за несколько сотен лет, вотяки переняли соответствующие знания у предков коми, и перешли уже на оседлый образ жизни. Тому свидетельством огромное количество слов заимствованных ими из Древнего языка уже в их язык. Причём сами вотяки об этих заимствованиях сегодня ничего такого уже не помнят, а потому и считают эти слова своими исконными.

Например они абсолютно не знают значения объединения “курлуд”, в то время как из его “прочтения” следует такое его значение как [кур, возможностью которого является берег реки (поле)]. В смысле “Курлудшур” они назвали тогда речку, на берегу которой стоял кур. Как не знают они сегодня и значения “куз(ь)а”/”куз(ь)ы” ([коза]/[козы]), потому как понятно, что сами кочевники держать коз не могли. А потому значение их же названия реки “Кузяшур” ничего кроме самого его звучания ровным счётом не значит. А ведь сами эти места, по которым эта река и протекала, назвали по тем загонам для коз, что на них и стояли.

Ещё раз, начиная с самого начала, в смысле уже с Г.Е. Верещагина, все исследователи вотяков исходили из ложной предпосылки, что вотяки были коллективом с сильным, - по крайней мере ничуть не более слабым, чем это было у их соседей, - коллективным сознанием, отсюда все их сегодняшние проблемы.

Вполне допускаю, что, когда они примерно десять тысяч лет назад двинулись вслед за отступающим ледником, их коллективное сознание мало чем отличалось от коллективных сознаний всех их тамошних соседей по Семиречью. Хотя, безусловно, оно уже тогда у них было гораздо слабей (потому как в нём было гораздо меньше знаний вообще), чем это было у ханты и коми. Потому первые уже много тысяч лет тому как освоили образ жизни ханты, а вторые оседлый образ жизни возле залежей соли.

Вотяки же вынуждены были постоянно тогда кочевать, что, с одной стороны, не способствовало удержанию знаний в их коллективном сознании, - у них так постоянно менялся контекст. С другой стороны они вынуждены были эти знания заимствовать, - любое знание гораздо проще заимствовать, чем “с нуля” создавать его самому. Таким образом уже тогда язык вотяков представлял из себя некую смесь из объединений разных языков на основе единой совокупности знаний связи и небольшого количества общих для всех вотяков объединений из Древнего языка. Проще говоря, оказавшись в разных контекстах, одни и те же вотяки начинали говорить уже несколько по разному, но при этом знания связи, - основа любого языка вообще, - у них в языке оставалися прежними.

(Кстати, помимо заимствования знаний, вотяки как народы состоявшие из количественно малых коллективов (примерно как у ханты), практиковали (чаще даже по собственному желанию, нежели по принуждению) “заимствование” в том числе генетической информации. Всё это в итоге привело к тому, что на основе вотской общности возникает потом большое количество разных же народов, с разными у них языками. Причём сам этот процесс с тех пор идёт постоянно и является так нелинейным. А потому взять и вот так вот запросто отразить его уже как процесс линейный через выделение и последующее называние участвующих в нём народов (как это в своё время сделали малограмотные большевики, - напоминаю, сделали они это на благо себе, а отнюдь не тем народам, с которыми они так обошлись), - это очень и очень трудно, если возможно вообще.

По этой причине сто лет назад во время всех этих большевистских переименований никто не увидел тогда в Руском контексте ни самой руси, ни их общих с другими народами (в основном с коми и водь) потомков, а если только саму воть. Потому как уже тогда никакого представления в коллективном сознании рускоязычных о том, что есть “русь”, не существовало вообще. А существовало лишь только представление о принадлежности, но не более, к коллективному сознанию русскоязычных, а именно как называние его представителей через объединение “русский”.)

Потому сегодня язык чепецких (в смысле Руского контекста) вотяков настолько отличается от языка кильмезских или осинских, или каких других ещё вотяков, что они с трудом понимают друг друга (в некоторых контекстах так не понимают вообще). Тем более они не понимают друг друга в тех словах, где они используют в них объединения Древнего языка только именно уже их контекста. И уж тем более большой наглостью выглядят попытки исследователей языка вотяков раскрывать значения слов Древнего языка через слова и значения языка вотяков, - выглядит, как если бы по фотографиям двоюродных сестёр мы пытались определить, кто именно из них родил свою мать и которую из них.

Ещё раз, - язык вотяков в те времена (освоения ими Руского контекста) был очень похож по свойствам на язык современных цыган, - имея общее ядро из знаний связи и знаний признаков Древнего языка, он тем не менее очень даже сильно отличался в зависимости от контекста. Потому как вотский язык это был прежде всего язык заимствований. Проще говоря, сами вотяки в этой Жизни мало, что придумали, всё больше только “стырили” у народов оседлых.

Именно исходя из этих знаний я и утверждаю, что вотскими гидронимами в Руском языке являются только те объединения, что окончанием имеют объединение “шур”. Никаких других вотских гидронимов в Руском контексте в соответствии с этим знанием просто нет и быть не может.