Видение отроку Варфоломею

Изначально было солнечно и искристо, птицы летали по воздуху и церковь была древняя. Бороды у людей были разного содержания, но примерно одинаковые по задумке и вихлялись кучирявыми кончиками в момент говорения. Одежды их были черны и напоминали женские платья, а шапочки были по форме как крестовая отвёртка. Потом был деревянный вход в келью с железным кольцом как в древности, а сверху была приделана молитва, которую нужно говорить чтобы впустили - как бы вместо ключа. Но в итоге внутри окозалась простая комуналка с вмятыми кроватями и небольшим пространством в промежутках. Постель была отсырелая и всё остальное тоже было какое-то отсырелое и вмятое. На подоконике стояли иконки с бородатыми мужчинами и их молчеливыми взглядами. Некоторые были в золотых рамках, другие просто деревянные, а некоторые совсем из картонки. Потом прешлось заниматся непосредственным трудом и мир раскалолся, как если бы ему пробили балабаху: целыми днями я тоскал воду в вёдрах и чистил картошку, разбивал топором дровяные целиндры и укладывал их плотными рядами. А когда на огромной кострюле подгарало днищще, преходилось долго сидеть и шкрябать его ложкой. Ещё я бывал помошником постуха и нужно было вставать в 5 утра что бы бегом с плёткой в руке промочить всю нижнюю половину туловища в траве переполненной утреней россой. Днём одежда подсыхала и уже было болеменее и можно было просто сидеть или лежать на полянке засунув травинку между зубов, угнетать неожиданым ударом слепней или оводов презимляющихся на штаны. Главное было просто смотреть так, что бы коровы были видны, а если они делались не видны, то нужно было ходить смотреть поближе. Один раз так постух пошол посмотреть коров и вернулся без фудболки, а когда я спросил он сказал: что фудболкой жопу вытер. Ещё постух показывал как говорит корове что бы она улыбнулась, и каждый раз когда корова наченала улыбаться, он бил ей в лицо кулаком и смеялся, но было не смешно. Вечером мы уже возрощались спокойней. Коровы сами знали что примерно надо итти в сторону лесочка, потом за аврагом был как бы мостик, изображонный в виде полузгнивших тёмно коречнивых досок через большую лужу которая постепено переходила в грязь. По мостику не кто ни ходил и всё вокруг лужи было утыкано большими дырками от корових ног и продолговатыми дырками от человеческих. Дальше шол кусок пыльной дороги с домиками по обеим сторонам, такими же полугнелыми как мостик, только с голубенькими рамами. Из-за заборов вылазели сторухи и стоя смотрели блестящими глазами куда-то сквозь нас. У кого-то из двора лаела псина запрыгивая на кануру и громко брякая по ней цепью. Гуси разбегаясь у коров из под ног черикали своими проржавелыми глотками. Там мы уже заварачевали на моностырь и остовалось рукой подать до стойла где всё было в говне и ссанине, даже если мы бывало выгребали лопатами и увозили на тележках. А из развлечений там было только по куску соли, но коровы заходили без ропотно. Ещё однажды был покос травы. Тогда впереди разные мужеки махали косами, а потом мы згребали траву в кучечки, а за нами уже ехал мужик на тракторе и мы накидовали траву ему в телегу. Основным моим напарнеком был Стасик, у Стасика было что-то с головой потому, что он ел таблетки. А если с ним пытаешся заговорить, то он сразу смотрит тебе куда-то в брови и всё время перибивает одинаковой фразой: ну спаси тебя господи. Стасик тоже жил в моей келье и каждое утро он перекрещивал штаны перед тем как их надеть. На другой день стало известно, что все наши кучечки отвазили на тракторе в сарай огромный как пелотка великана. Там были вилы с очень длинными палками, все старые и кривые. Такими вилами мы впёхивали сено в верх до самой крыши. Наверху половые доски были через раз и некоторые бултыхались в разные стороны или были сдвинуты на перикосяк. Это слово называется "вешала". Так что можно было вступить в сено и улететь в низ тормашками. Тем более было плохо видно и дышать внутри всей этой пыли, которая кружилась над сеном крупными точьками. Работа обычно заканчевалась неожидано и поевлялись другие не предсказуемые задачи. Так я шол себе, а мимо была открыта дверь и на траву выкатывался лук, тогда батюшка Игумен повелел заходить внутрь, где стояла большая гора згнившего лука, который надо было переберать. В келии тоже постоянно воняло и был штын, но окно не разрешал открывать мужик с заячьей губой. Он по утрам ещё всё гундосил на всю келью молитвы и подлаживал хлеб в уголок с иконками, а вечером разговаривал про всякие божественные вещи, но были понятны только отдельные слова. Ещё у него было какое-то покарёженое ухо, и он прикрывал его волосьями которые специально отращевал, хотя со стороны другого уха было пострижено нормально.
 Ещё был дед, и он на оборот: не с кем не говорил и не смотрел в лицо, а только скулил во сне и везде ходил со своим доисторическим чемоданом. Однажды он тоже спал и другие мужеки загленули внутрь содержимого, и окозалось: там были простые камни. В моностырях вобще полно дураков и всяких верущих. Иногда мы все передевались и шли в церковь. Там главный свещенник ходит весь расфуфыренный в золотом пальто и поёт напыщенным голосом, а обычные мелкоразрядные монахи только подпискивают ему где-то на потпевках. Вообщем как в опере. И все вокруг делают одухотварённый вид и кланюются. Мужик с заячьей губой в восновном стоит на коленях, Стасик вобще крестился как то по особому: в начале затылок, потом лоб, потом левое ухо, потом правое, а потом резко с размаху делает поклон откидывая руки назад как будто разбевая головой керпичи. А дед с чемоданом щемится где то с боку возле своей любимой иконы и креститься в тихоря, размазывая ладожкой по лицу. Росказывали, что он убил жену скавородкой и теперь искупляет грехи. Но другие росказывали, что ни какой жены у него не было, а он был неизвесным художником, и в музеях ему так и говорили, что он не умеет рисовать и пусть ищет лутше другую работу. И он тогда бросил рисовать и работал до пенсии каким-то не значительным человеком, накопил на домик возле железных путей и стал просто поживать. Но однажды он пришол домой, и увидел что окно разбито и что его ограбили. Внутри вся одежда была роскидана и перещупона, ящички с ложками выдвинуты и волялись на полу. Денежных запасов у него не было, и по этому ни чего не взяли, и в этоге просто оставили ковардак. С чердака только пропали все его картины, которые он раньше рисовал. Ещё говорили, что он вобще притворяется потому, что он нехочет работать. Я думаю истина как всегда где-то по середине. За окном тем временем на нас двигалась большая подошва тучи чтобы раздовить нас как муровейник. На деревьях лежали длинные полоски ветра, згустившаяся погода коробила земные вещи и ускоряла промокающих в ней паломниц. Налетевшие падальщиками прецирковные старухи выклёвывали своими заскорузлыми пальцами чинарики свечек, и голоса монахов зделались совсем жалобными и молящими пощады. А замусоленый Христос только разводил на кресте свои нарисованые руки как бы говоря: "Ну вот и всё, ребята". Но вместо нисхождения в преисподнюю, мы все как обычно преспокойно пошли в трапезную. Сперва монахи, потом мы. Потому, что принято думать, что монахам живётся не просто. На самом же деле даже не верущий монах имеет приливегированное положение, никогда не работает, а только поёт себе в церкви и любезничает с женьщинами возле цирковной лавки. А всего только и нужно пособлюдать несколько несуразных запретов пока не умрёшь. И если монах ещё и планирует выжить после смерти, то предпологается, что за это он обретёт нескончаемое время полное блаженств. Стоит признать, что это весьма выгодная зделка, а то что монах участвует в зделке - беспорно, и там уж не столь важно: выменивает ли он себе два акра на лазурном берегу или непосретствено в райских кущщах. Тем неменее батюшка Игумен не благо словил меня учится на монаха, и спрасил верую ли я в господа бога. Я сказал: "Да". Всё равно же это без смысленный вопрос, и не кто не знает на самом деле верует он или нет, это можно понять только со стороны бога, а человек может только придумывать догадки внутри своей головы. Тоже самое когда кто-то думает, что он хорошо поёт, а все только хотят чтобы он заткнулся. Тогда Батюшка Игумен сказал, что мне надо бы испаведоватся завтра и мне прешлось с позаранок вставать, что бы расказывать о своих грехах. Было ещё темно и очередь из не знакомых людей, я остался в самом конце что бы придумать ответ, когда меня спросят чего я там нагрешил, но я не как не мог сосредоточется из за продавщицы которая продавала в цирковном киоске свечи и разгаваривала со всеми о погоде. Я успакаевался тем, что больших грехов за мной не числится, так как я не кого не убевал, только если мелкую не кому не нужную чепуху вроде оводов или слепней. Когда подошла моя очередь, батюшка Игумен выпучеными глазами показывая на не застёгнутую шэринку сказал: "Птенца выпустишь". Не знаю как можно это так сразу было разгледеть. Если только думать постоянно об этом и смотреть всем на шэринки. Я застегнулся и батюшка Игумен стал делать серьёзное лицо, как будто он боец смешеных единоборств и смотрел куда-то в даль. Выходило как будто бы что я должен был сам придумать историю и я тем более расстерялся что сказать. Потом он обшырно стал намекать на прелюбодеяния и спрашивал думаю ли я о девушках и в общем и цэлом каковы мои планы на этот вопрос. Но я стеснялся говорить зглазу на глаз, как будто в этом есть что-то не преличное когда два мужчины сюсюкаются между собой в подробностях про женьщин, и старался отвечать ещё обшырней и уклончевей. Батюшка Игумен тогда сказал что надо держать помыслы в чистоте и ещё начал спрашивать про чрево угодниченье и строить гепотэтические схемы, на подобии такого: вот ты такой как будто в комнате и ещё кто-то тоже, а на столе лежит яблоко, и кто должен его съесть? Я сказал, что кто больше хочет тот пусть и ест, но правильный ответ был: разрезать на папалам. Тогда я вспомнил для поддержания беседы как в децтве я однажды не пошол в школу на первое сентебря потому, что надо было итти в новом костюме и прятался в кустах за домом часа 4, а потом меня увидел второгодник Вася Фаресеев и мы пошли к нему. Отчим Васи сказал, чтобы мы ели борщ с хлебом, но я не ем с хлебом и отказывался несколько раз. А Вася на оборот уже съел свой кусочек и хотел взять другой, тогда отчим крикнул резко и как бы не много в нутырь: куда! так что стали видны все его железные зубы, и полоснул ножиком Васе прямо по лодошке. Не знаю много накапало крови или нет потому, что он доедал держа руку над своей тарелкой. Батюшка Игумен стал молчать и дуть в щёки, а потом спросил: "Раскаеваешся что ослушался и не пошол в школу?" Я сказал: "Да". Хотя подумал, что если бы мне нужно было испаведоватся в том синем костюме, я бы лутше не пришол. А потом батюшка Игумен дал мне книжку Сергия Радонежского, на которой ещё он стоит весь как граф, и волосы у него зачосаны и борода прелизана, а в руке записка. Потом мы вышли на улицу и там уже находилось скопление людей и все в месте мы большой толпой понесли куда-то икону, но что-то пошло не так, и мы шли, шли и в конце концов принесли её обратно и тогда свещеник стал мазать всем на лбу маслом, а мужчины и женьщины без разбору стали целовать свещенику руку. Он тоже руку не уберал, как будто ему даже нравилось. Я не стал подходить и окончательно разочеровавшись в религеях, по подкровам ночи покинул сии скорбные чертоги. 
Бежал я непродолжительное время, пока циркуляционные движения воздуха не стали утомительно колебать диафрагму. Потом я продолжительно шол в глубь деревьев и кустарников. Ступни ног подворачевались на не видимых в темноте колтунах, я пытался обходить их кривулями и ветки тычелись прямо мне в лик, сковырнув в этоге очки, которые я более не сумел отыскать. Было безвыходно куда-то итти и я сложился в сидячее положение, чтобы сократить площадь поглощаемого тепла, но комары мерзотно скоблили тишину, протыкая оголённые участки и напрасно я пытался высаживать их с кулака. Тогда, что бы распугать их навящевость и взбодрить упаднечискую температуру организма, я стремился рассекать окружающую среду стремглав, однако было не очевидно где кончается верх и наченается низ, даже оконечности моих собственных ног мне были не ясны, и вскоре я упал окончательно. Потом я лежал и видел в умозримом наблюдении как между этими дальними пределами лесов и невидимой чернотой космогонии тянутся куда-то секунда за секундой, минута за минутой, и уплывают милионнами лет, а я только лежу в природных условиях, вид как будто из далека и безповоротно разлогаюсь как давно покинутый временем астралопитэк. Тогда я решил, что этого не может и не должно случаться, и что ошибка просто кроется в определении человека как вида, из которого явствует: что все люди сходны между собой анатомически и при совокуплении дают плодотворное потомство. Но ведь, будучи человеком, мы же не можем совокупится с кнежной Таракановой на пример, потому что она давно уже умерла и несуществует. Мы с трудом смогли бы совокупится и с любой другой обычной баранэссой, которая старше нас на какие-нибудь 50 лет, и врятли этот союз будет плодотворным. И если углублятся в эту тему глубже, то получаетса не только пожилые, но и просто некрасивые женьщины эволюцеонно от нас далеки точно так же как предпологаемые обезъяноподобные прорадители. Однако не так. И та же кнежна Тараканова на пример, может вызвать в нас желание совокупления, а на пример, Екатерина вторая не может. Ну, или, если чуть чуть и может, иногда, то совсем не так как кнежна Тараканова, потому, что всё несуществующее уникально и неповторимо в своём роде, что и евляется залогом бесмертия нашей сущности... В прочем нет, может на самом деле всё обстоит иначе. Я переворачивался на другую сторону и становилось грусно от предыдущей отсыревшей стороны, и от того, что эволюционно мы далеки с эскурсоводкой из усадьбы Можайского. Я вспоминал как она играла там на пианино в 4 руки с каким-то юношей... Я подумал записку которую ей тогда передал... Играет на пианино она конечно лутше чем пишет потому, что я никак не мог разобрать, что она напесала в ответ. Правда я до конца не разобрал: может играет она тоже не очень и основную мелодию делал тот молодой человек, а она только нажемала на простые клавиши. Я на пианино не играю, но несомненно определённый слух у меня есть, и если бы я занелся музыкой подробно, я без труда отлечил бы семфонию от простой детской забавы. У меня есть друг - Жуков, однофамилец того самого, великого Жукова. Правда, если быть исторически точным, его звали в большей степени Жуковским, а вот мой друг на оборот - Жуков в прямом смысле слова. Артём Георгеивеч Жуков. Так вот: Жуков тренируется в музыкалке каждый день и умеет наиграть терминатора 2 на баяне. Ещё у меня есть друг Андрей. Андрей Георгеивич Жуков. Это человек на которого всегда можно положится и он не пременно подставит плечё. Много друзей иметь не рацеоанально, по этому я имею в восновном двух - Жукова и Андрея. В прошлом году мы даже хотели поехать с Андреем в Тотьму, но там что-то не сраслось и мы поехали в усадьбу Можайского с Варварой Семёновной и ещё её прийомным сыном, которого недавно зарезали офицерским кортиком офицеры. Я опять подумал как эскурсоводка йелозила тогда в своём платьице по коженому стульчику у пианино. Тогда я потерпел порожение, если уж говорить на чистоту, и ещё многие дни ходил за гаражами наступая на подмороженые корочки луж, смотрел на ситуацию через бутылковые обломки стёклышек. Я подолгу сидел на покрышке в щелях между гаражами, избегая шершавый ход действительности. Ржавчина тогда на наружних стенках гаражей в тишине и неподвижности обрастала протеворечивыми недоступными разуму образами переходящими в друг друга, а безликая масса гравия оказывалась в лодонях состоящей из уникальных неповторимых камушков если вгледется. Один был такой, пористый приятного бежевого отенка весь в мелких порах. Другой бледно оранжевый, необычным волнистым узором и всей своей формой напоминающий древесный гриб. Ещё был полупрозрачный камушек с неисчеслимым количеством сколов и зазубрин. А самый любимый наверно камушек на первый взгяд казалось идеально круглый, но внезапно становящийся не много овальным в каком-то ракурсе, если долго врощать его в пальцах, что я и люблю проделывать, каждый раз убеждаясь, что даже круг тоже может быть разной формы. Иногда я пересматриваю эти камушки и раставляю их по новому. Иногда я люблю претставлять как какая-нибудь симпатичная девушка, хотя бы на пример эта же экскурсаводка прийдёт ко мне домой, посозерцает в окно, поседит на крутящемся кресле, а потом подойдёт к шэфонеру с разложеными по полочкам камушками и подолгу станет их расматривать, думая догадки: с какого бы это далёкого побережья я их превёз? А я буду просто стоять рядом и улыбатся... У меня было много женьщин, очень много женьщин. На самом деле у меня было столько женьщин, что сказать что у меня было много женьщин - это значит не сказать ни чего. Очевидно, это не безосновательно, ведь стиль моего ума преисполнен филеграмными эпизодами. Многие сравнивают меня с Сартром, многие со Стивеном Хокингом. По крайней мере я кое что смыслю в отечественной истории, философии и некоторых матиарелистических науках. Шутка ли сказать: в школе я даже играл королеву математики в школьном спектакле, а когда мне купили цветные карандаши, я зделал то, на что большенство простых обывателей не отважится - провёл 12 паролельных линий через 2 точки. Батюшка Игумен однажды сказал, что мудрец никогда не назовёт себя мудрецом, а на оборот глупый - будет кичиться незаурядностью своего ума. Я быстро освоился с этой мыслью и при любом подвирнувшемся случае не упускал возможности провозгласить себя гнойным мудазвоном. Окружающие одобряюще смеялись и хлополи в ладоши. Однако судя по всему эта идея довольно шэроко разошлась в массы и я сам не однократно бывал сведетелем, как уже совсем посретственые личности во все услышанье выпячивали ложную скромность о своих интеллектуальных достоинствах. Тогда я решил на оборот расхваливать своё кретическое мышление, понимая, что на это способен лишь человек действительно скепчически относящийся к своему уму. Таким образом я находился уже на не достежимом для окружающих уровне и обозревал любое авторитетное мнение как скатанные двумя пальчиками козюли. Батюшка Игумен говорит, что в библии написано: гордыня это грех и всё такое. А если в библии напишут: с 9 этажа прыгни? Он вставил мне вупрёк, что я мало читаю. Но ведь если бы я всё время читал, разве у меня было бы время думать, или получать имперический опыт? Нельзя же и читать и думать о чём-то одновременно. Тот же Сергий Радонежский на пример, никогда не читал ни Сартра ни Стивена Хокинга, вот у него и было достаточно времени что бы зделаться знаменитым писателем. И Геродот и Эмпедокэл никогда не читали этого вашего Сергия Радонежского, по этому и придумали кучу всего. Эмпедокол даже придумал збросится в горящюю лаву извержений. А если бы он тогда придумал, на пример андронный калайдэр, окружающие просто бы покрутили у виска, ибо зброд способен воспивать лишь то что может обхватить его не далёкий скудный ум, обрекая тем самым во истину прогрэсивные идеи на забвенье. Так вот: моё имя ни чего не скажет первому встречному которого вы встретите на улице. Да и сам я часами могу ходить по рынку с надменной ухмылкой, не привлекая всеобщего ажеотажа. Один чуркабес мне так даже умудрился продать огурец, 2 киви и пучёк укропа сумарно на 500 рублей.  Я ему тогда так дружелюбно протягиваю петсотрублёвку и говорю: "Покорнейше благодарю". А сам думаю про себя: "Покорнейше благодарю, гандон замоскворечный." С тех пор я на зло хожу мимо него с полными сумками, а сам закупляюсь у другого чуркабеса старой закалки, который не опускается до выдумавания несуразных цен потому, что видемо, тоже, гордыни не расстерял. Вот. А вы говорите: "Библия, библия. Грех, грех." Вокруг уже наченали послышеватся присвистование птиц, шевеления веточек и прочие простые звуки наполняющие окружающий воздух дневной нагревательной силой, однако, ситуация в целом несколько меня удрочала. Я снова думал об экскурсоводке и как она играет с Можайским на его пианино. Я вспоминал как Варвара Семёновна покупала нам пироги с яйцами. В жевоте у меня гудело и сифонило от необдуманных пищевых затрат которые я предпринял, и было ощютимо умиреть от голода. Немного хотелось даже вернутся назад, но по всюду вокруг меня окружала болотная жижа и хлюпающяя падлива. Я обрывал какую-то травоядную поросоль, но она оказывалась совсем не питательной и не калорильной в чреве моём. А в трапезной наверно уже благо словляли еду и собачелись между собой кто больше положил, мужик с заячей губой тем временем наверно уже гундосил утренние молитвы и умывал рот в рукамойнике, и я претставил как он ест пироги с яйцами и смеётся в захлёб, и яйца выскальзывают у него изо рта. А Стасик наверно проснувшись просто смотрел на мою пустую шконку и переживал о своём нарушеном гормоническом порядке вещей, так что и мне стало за него печально, и хотелось попасть внутрь его кругозора, что бы он успокоился. Помню, один раз ему, кто-то чего-то сказал потому, что начало я пропустил, я только видел как Стасик сидел на полу и раздувал ноздри, а потом внезапно укусил мужика с заячей губой за ногу и быстро схватив краюшек ковра, замотался ковром в рулон как бы в кокон. Но его потом всё равно от туда вытащили, хоть ни чего и не зделали, а из ноги у мужика с заечьей губой ещё долго текла кровь какого-то вишнёвого оттенка и он что-то настойчево объяснял стараясь удержать на месте дёргающийся глаз своим огромным большим пальцем, но было всё равно ничего непонять. А ещё стало жалко деда с камнями в чемодане и вечно слезящимися маргающими глазами и хотелось подойти к нему, похлопать его по плечу и сказать что-нибудь ободряющее, но я не знал, что это может быть. Я вдумчиво задумался над этой мыслью, видя расплывшемся окружным зрением как темнота постепенно наполняется вразумительными очертаниями явлений, и я всё более оказываюсь в неупорядоченых зарослях ростительности. И тут неожиданно в пролеске мне узрелось чёрное пятно, словно как будто бы суровая заплатка на всём этом беспомощном полотне очевидного мироздания. С приблежением пятно преврощалось в скрюченого старика довольно продолжительного возраста.  Борода его была туманна и расклокоченна, а взгляд смотрел, как будто его просили улыбнутся и каждый раз когда он начинал улыбатся ему били в лицо. Весь он маленько колыхался при движении, но одновременно с тем пребывал в устойчевой позе, как бы сросшись с природой в деснице своей опиравшейся на палочку. Я попытался скопировать его стойку и окозалось, что это вовсе не какая-то пустяшная стойка, а в своём роде тоже - целая наука. Вообщем, сперва нужно слегка развести ноги, но не очень шэроко, а не много поменьше, и согнуть их слегка в коленках. Ещё нужно наклонить корпус туловища слегка в перёд и как бы вжать шею обратно. Руки тем временем нужно держать как бы согнутыми и как бы перед собой. Вообщем, толком так просто не понять. Тогда я решил высунуть прочь из головы всю эту шелуху и посмотреть на вещи проще. Старец мне так и сказал: "Попроще смотри". И тогда как будто бы нечто крансоденсальное пересекло моё сознание, из под зарослей выкатилось солнечное освящение покрывая мой взгляд всякими розовыми кругами и жёлтыми тычинками. Вот тогда-то, вот тогда - мне и открылось полное знание. И я всё понял. И всё осознал. И тогда я спросил себя: зачем я живу? Но этого понять я уже был не в силах. Зато я пребывал в самом устойчевом положении, так что ноги мои почти вросли в землю. И даже если бы из-за мокушек сосен на меня обрушилась бы волна цунамей, я бы не шелохнулся. Старец давно покинул меня, по небу округло доносился радужный перезвон колоколов и слипшиеся как пелемени кружёчки солнечного света пробивались через листву деревьев, а я только стоял и тихо повторял себе: так вот, значит... каковы... простые вещи...