Видение отроку Варфоломею

Изначально было солнечно и искристо, птицы летали по воздуху и церковь была древняя. Бороды у людей были разного содержания, но примерно одинаковые по задумке и вихлялись кучирявыми кончиками в момент говорения. Одежды их были черны и напоминали женские платья, а шапочки были по форме как крестовая отвёртка. Потом был деревянный вход в келью с железным кольцом как в древности, а сверху была приделана молитва, которую нужно говорить чтобы впустили - как бы вместо ключа. Но в итоге внутри окозалась простая комуналка с вмятыми кроватями и небольшим пространством в промежутках. Постель была отсырелая и всё остальное тоже было какое-то отсырелое и вмятое. На подоконике стояли иконки с бородатыми мужчинами и их молчеливыми взглядами. Некоторые были в золотых рамках, другие просто деревянные, а некоторые совсем из картонки. Потом прешлось заниматся непосредственным трудом и мир раскалолся, как если бы ему пробили балабаху: целыми днями я тоскал воду в вёдрах и чистил картошку, разбивал топором дровяные целиндры и укладывал их плотными рядами. А когда на огромной кострюле подгарало днищще, преходилось долго сидеть и шкрябать его ложкой. У повара было всегда грусное лицо, волосатый жевот и резиновые шлёпанцы из которых виднелись отрезаные пальцы. Было ещё несколько мужеков в шлёпанцах и тоже без пальцев. Не знаю почему. Ещё у повара было какое-то покарёженое ухо, и он прикрывал его волосьями которые специально отращевал, хотя с другой стороны было пострижено нормально. Он постоянно хрипел гортанью, соберая макроту и раскатывая её по нёбу, а потом резко схаркивал со всей громкостью в памойное ведро, так что я вздрагивал и оглядовался на него потому, что думал что он застрелился. Потом я перевёлся на постуха в помошники и нужно было встать в 5 утра что бы бегом с плёткой в руке промочить всю нижнюю половину туловища в траве переполненной утреней россой. Когда одежда подсыхала уже было болеменее и можно было просто сидеть или лежать на полянке засунув травинку между зубов, или поправлять ей идущих муравьёв. Главное было смотреть так, что бы коровы были видны, а если они делались не видны, то нужно было ходить смотреть поближе. С близи коровы были странны своим прямоугольным телосложением вокруг вымени похожего на надутую водой перчатку которую бросаешь с балкона. Когда коровы разбредались, мы шли в разные стороны поарать на них, что бы они згруперовались. Один раз постух ушол а потом пришол без фудболки, а когда я спросил он сказал: что фудболкой жопу вытер. Ещё он показывал как говорит корове что бы она улыбнулась, и каждый раз когда корова наченала улыбаться, он бил ей в лицо кулаком и смеялся, но было не смешно. Назад мы уже возрощались спокойно. Коровы сами знали что примерно надо итти в сторону лесочка, потом за аврагом был как бы мостик, изображонный в виде полузгнивших тёмнокоречнивых досок перекинутых через большую лужу. По мостику не кто ни ходил и грязь вокруг лужи было утыкана большими дырками от корових ног и продолговатыми дырками от человеческих. Дальше шол выпуклый кусок пыльной дороги с домиками по обеим сторонам, такими же полугнелыми как мостик, только с вставками из голубеньких рам. Гуси разбегаясь у коров из под ног черикали своими проржавелыми глотками. Из-за заборов вылазели старухи и стояли смотрели блестящими глазами куда-то сквозь нас. У кого-то из двора лаела псина и запрыгивала на кануру громко брякая по ней цепью. Там мы уже заварачевали на моностырь и остовалось рукой подать до стойла где всё было пропитано навозом и ссаниной, а из развлечений у них там было только по куску соли, но коровы заходили без ропотно. Ещё однажды случился покос травы. Тогда впереди разные мужеки махали косами, а потом мы згребали траву в кучечки, а за нами уже ехал тракторист на тракторе и мы накидовали траву ему в телегу. Основным моим напарнеком был Стасик, у Стасика было что-то с головой потому, что он ел таблетки. А если с ним пытаешся заговорить, то он сразу смотрит тебе куда-то в брови и сразу перибивает одинаковой фразой: "Ну спаси тебя господи". Стасик как и мой брат тоже жил в моей келье и каждое утро он перекрещивал штаны перед тем как их надеть. На другой день стало известно, что все наши кучечки тракторист отвазил в сарай - огромный как пелотка великана. Там были вилы с очень длинными палками, все старые и кривые. Такими вилами мы впёхивали сено в верх до самой крыши. На верху половые доски были через раз и некоторые бултыхались в разные стороны или были сдвинуты на перикосяк. Эта система называется "вешала". Так что можно было вступить в сено и улететь в низ тормашками. Тем более было плохо видно и дышать внутри всей этой пыли, которая кружилась над сеном крупными точьками. Работа обычно заканчевалась неожидано и поевлялись другие не предсказуемые задачи. Так я шол себе, а мимо была открыта дверь и на траву выкатывался лук, тогда батюшка Метрофан повелел заходить внутрь, где стояла большая гора згнившего лука, который надо было переберать. В келии тоже постоянно воняло и был штын, но окно не разрешал открывать мужик с заячьей губой. Он любил гундосить на всю келью молитвы и подлаживать хлеб в уголок с иконками, иногда он росказовал про всякие божественные вещи, но были понятны только отдельные слова. Ещё был дед, и он на оборот: не с кем не говорил и не смотрел в лицо, а только скулил во сне и везде ходил со своим доисторическим чемоданом. Однажды он тоже спал и другие мужеки загленули внутрь содержимого, и окозалось: там были простые камни. В моностырях вобще полно дураков и всяких верущих. Иногда мы все передевались и шли в церковь. Там главный свещенник ходит весь расфуфыренный в золотом пальто и поёт напыщенным голосом, а обычные мелкоразрядные монахи только подпискивают ему где-то на потпевках. Вообщем как в опере. И все вокруг делают одухотварённый вид и кланюются. Мужик с заячьей губой в восновном стоит на коленях, а Стасик вобще крестился как то по особому: в начале затылок, потом лоб, потом левое ухо, потом правое, а потом резко с размаху делает поклон откидывая руки назад как будто разбевая головой керпичи. А дед с чемоданом щемится где то с боку возле своей любимой иконы и креститься в тихоря, размазывая ладожкой по лицу. Росказывали, что он убил жену скавародкой и теперь искупляет грехи. Но другие росказывали, что ни какой жены у него не было, а он был неизвесным художником, и в музеях ему так и говорили, что он не умеет рисовать и пусть ищет лутше другую работу. И он тогда бросил рисовать и стал работать до пенсии каким-то не значительным человеком, накопил на домик возле железных путей и начал поживать. Но однажды он пришол домой, и увидел что окно разбито и его ограбили. Внутри вся одежда была роскидана и перещупона, ящички с ложками выдвинуты и волялись на полу. Денежных запасов и драгацэностей у него не было, и по этому ни чего не было украдено по большому щёту, с чердака только пропали все его картины, которые он раньше рисовал. Я не знаю, какая из версий правдивая, думаю истина как всегда где-то по середине. За окном тем временем на нас надвигалась большая туча готовая раздовить нас своей подошвоц. На деревьях лежали длинные полоски ветра, згустившаяся погода наченала коробить земные вещи и ускорять промокающих в ней поломниц. Внутри всё тоже потемнело и  выделялись только догарающие чинарики свечек, которые выклёвывали своими заскорузлыми пальцами прецирковные сторухи. Голоса монахов зделались совсем тоненькими и жалобными и молящими пощады. А замусоленый Христос только разводил на кресте свои нарисованые руки как бы говоря: "Ну вот и всё, ребята". Но вместо нисхождения в преисподнюю, мы все как обычно преспокойно пошли в трапезную. Сперва монахи, потом мы. Потому, что принято думать, что монахам живётся не просто. На самом же деле даже не верущий монах имеет приливегированное положение, никогда не работает, а только поёт себе в церкви и любезничает с женьщинами возле цирковной лавки. А всего только и нужно пособлюдать несколько несуразных запретов пока не умрёшь. И если монах ещё и планирует выжить после смерти, то предпологается, что за это он обретёт нескончаемое время полное блаженств. Стоит признать, что это весьма выгодная зделка, а то что монах участвует в зделке - это беспорно, и там уж не столь важно: выменивает ли он себе два акра на лазурном берегу или непосретствено в райских кущщах. Тем неменее батюшка Метрофан не благо словил меня учится на монаха, и спрасил верую ли я в господа бога. Я сказал: "Да". Всё равно же это без смысленный вопрос, и не кто кроме бога не знает точно кто в него верит, и человек может только придумывать догадки внутри своей головы. Тоже самое когда кто-то думает, что он хорошо поёт, а на самом деле все хотят что бы он заткнулся. Тогда Батюшка Метрофан сказал, что мне надо испаведоватся и на следущий день мне снова прешлось вставать с позаранок, что бы расказывать о своих грехах. Было ещё темно и зябко и толпилась очередь из не знакомых тёток. Я остался в самом конце что бы придумать отговорки, когда будут упрекать во грехаз, но не как не мог сосредоточется из за продавщицы из цирковной кассв которая разгаваривала со всеми о погоде. Я успакаевался тем, что я не кого не убевал, только если мелкую не кому не нужную чепуху вроде оводов или слепней, но ведь мы же не можем сосуществовать в мире где кто-то из нас непримено должен окозаться жертвой. Когда подошла моя очередь, батюшка Метрофан выпучеными глазами стал показывать мне на не застёгнутую шэринку и сказал: "Птенца выпустишь". Не знаю как можно это так сразу было разгледеть. Если только думать постоянно об шэринках и смотреть всем между ног. Я быстро застегнулся и батюшка Метрофан стал смотреть куда-то в даль и делать серьёзное лицо, как будто он боец смешеных единоборств. Выходило как будто бы что я должен был сам придумать историю и я тем более расстерялся что сказать. Потом он обшырно стал намекать на разные согрешения, спрашивал думаю ли я о девушках и в общем и цэлом каковы мои планы на этот вопрос. Но я стеснялся говорить сглазу на глаз, как будто в этом есть что-то не преличное когда два мужчины сюсюкаются между собой в подробностях про женьщин, и старался отвечать ещё обшырней и уклончевей. Батюшка Метрофан тогда начал спрашивать про чрево угодниченье и строить гепотэтические схемы, на подобии следующего: вот ты такой как будто в комнате и ещё кто-то, а на столе лежит яблоко, и вопрос: кто должен его съесть? Я сказал, что кто больше хочет тот пусть и ест, но правильный ответ был: разрезать на папалам. Тогда я вспомнил для потдержания беседы как в децтве я однажды не пошол в школу на первое сентебря потому, что надо было итти в новом костюме и прятался в кустах за домом часа 4, а потом меня увидел второгодник Вася Фаресеев и мы пошли к нему. Отчим Васи говорил, чтобы мы ели борщ с хлебом, но я не ем с хлебом и отказывался несколько раз. А Вася на оборот уже съел свой кусочек и хотел взять другой, тогда отчим крикнул резко и как бы не много в нутрь: "Куда!"  так что у него подогнулась вехняя губа и стали видны все его железные зубы, и полоснул ножиком Васе прямо по лодошке. Не знаю много накапало крови или нет потому, что ч старался не оброщать внемания, а Вася доедал держа руку над своей тарелкой. Батюшка Метрофан стал молчать и дуть в щёки, а потом спросил: "Раскаеваешся что ослушался и не пошол в школу?" Я сказал: "Да". Хотя подумал, что если бы мне нужно было испаведоватся в том синем костюме, я бы лутше не пришол. А потом батюшка Метрофан дал мне книжку Сергия Радонежского, на которой ещё он весь стоит как граф, и волосы у него зачосаны и борода прелизана, а в руке записка. Потом мы вышли на улицу и там уже находилось скопление людей и все в месте мы большой толпой понесли куда-то икону, но что-то пошло не так, и мы шли, шли и в конце концов принесли её обратно и тогда свещеник стал мазать всем на лбу маслом и брызгатся, а мужчины и женьщины без разбору целовали свещенику руку. Я не стал подходить и окончательно разочеровавшись в религеях, покинул сии скорбные чертоги по подкровам ночи.
Бежал я непродолжительное время, пока циркуляционные движения воздуха не стали утомительно колебать диафрагму. Потом я продолжительно шол в глубь деревьев и кустарников. Ступни ног подворачевались на не видимых в темноте колтунах, я пытался обходить их кривулями и ветки тычелись прямо мне в лик, сковырнув в этоге очки, которые я более не сумел отыскать. Было безвыходно куда-то итти и я сложился в сидячее положение, что бы сократить площадь поглощаемого тепла, но комары мерзотно скоблили тишину, протыкая оголённые участки и напрасно я пытался высаживать их с кулака. Тогда, что бы распугать их навящевость и взбодрить упаднечискую температуру организма, я стремился рассекать окружающую среду стремглав, однако было не очевидно где кончается верх и наченается низ, даже оконечности моих собственных ног мне были не ясны, и вскоре я упал окончательно. Потом я лежал и видел в умозримом наблюдении как между этими дальними пределами лесов и невидимой чернотой космогонии тянутся куда-то секунда за секундой, минута за минутой, и уплывают милионнами лет, а я только лежу в природных условиях, вид как будто из далека и безповоротно разлогаюсь как давно покинутый временем астралопитэк. Тогда я решил, что этого не должно случаться, и что ошибка просто кроется в определении человека как вида, из которого явствует: что все люди сходны между собой анатомически и при совокуплении дают плодотворное потомство. Но ведь, будучи человеком, мы же не можем совокупится с кнежной Таракановой на пример, потому что она давно уже умерла и несуществует. Мы с трудом смогли бы совокупится и с любой другой обычной баранэссой, которая старше нас на какие-нибудь 50 лет, и врятли этот союз будет плодотворным. И если углублятся в эту тему глубже, то получаетса не только пожилые, но и просто некрасивые женьщины эволюцеонно от нас далеки точно так же как предпологаемые обезъяноподобные прорадители. Однако не так. И та же кнежна Тараканова на пример, может вызвать в нас желание совокупления, а на пример, Екатерина вторая не может. Ну, или, если чуть чуть и может, иногда, то совсем не так как кнежна Тараканова, потому, что всё несуществующее уникально и неповторимо в своём роде, что и евляется залогом бесмертия нашей сущности... В прочем нет, может на самом деле всё обстоит иначе. Я переворачивался на другую сторону и становилось грусно от предыдущей отсыревшей стороны, и от того, что эволюционно мы далеки с эскурсоводкой из усадьбы Можайского. Я вспоминал как она играла там на пианино в 4 руки с каким-то юношей... Я подумал записку которую ей тогда передал... Играет на пианино она конечно лутше чем пишет потому, что я никак не мог разобрать, что она напесала в ответ. Правда я до конца не разобрал: может играет она тоже не очень и основную мелодию делал тот молодой человек, а она только нажемала на простые клавиши. Я на пианино не играю, но несомненно определённый слух у меня есть, и если бы я занелся музыкой подробно, я без труда отлечил бы семфонию от простой детской забавы. У меня есть друг - Жуков, однофамилец того самого, великого Жукова. Правда, если быть исторически точным, его звали в большей степени Жуковским, а вот мой друг на оборот - Жуков в прямом смысле слова. Артём Георгеивеч Жуков. Так вот: Жуков тренируется в музыкалке каждый день и умеет наиграть терминатора 2 на баяне. Ещё у меня есть друг Андрей. Андрей Георгеивич Жуков. Это человек на которого всегда можно положится и он не пременно подставит плечё. Много друзей иметь не рацеоанально, по этому я имею в восновном двух - Жукова и Андрея. В прошлом году мы даже хотели поехать с Андреем в Тотьму, но там что-то не сраслось и мы поехали в усадьбу Можайского с Варварой Семёновной и её прийомным сыном, которого недавно зарезали офицерским кортиком офицеры. Я опять подумал как эскурсоводка йелозила тогда в своём платьице по коженому стульчику у пианино. Тогда я потерпел порожение, если уж говорить на чистоту, и ещё многие дни ходил за гаражами наступая на подмороженые корочки луж, смотрел на ситуацию через бутылковые обломки стёклышек. Я подолгу сидел на покрышке в щелях между гаражами, избегая шершавый ход действительности. Ржавчина тогда на наружних стенках гаражей в тишине и неподвижности обрастала протеворечивыми недоступными разуму образами переходящими в друг друга, а безликая масса гравия оказывалась в лодонях состоящей из уникальных неповторимых камушков если вгледется. Один был такой, пористый приятного бежевого отенка весь в мелких порах. Другой бледно оранжевый, необычным волнистым узором и всей своей формой напоминающий древесный гриб. Ещё был полупрозрачный камушек с неисчеслимым количеством сколов и зазубрин. А самый любимый наверно камушек это тот который на первый взгяд казалось идеально круглый, но внезапно становящийся не много овальным в каком-то ракурсе, если долго врощать его в пальцах, что я и люблю проделывать, каждый раз убеждаясь, что даже круг тоже может быть разной формы. Иногда я пересматриваю все мои камушки и раставляю их по новому. Иногда я люблю претставлять как какая-нибудь симпатичная девушка, хотя бы на пример эта же экскурсаводка прийдёт ко мне домой, посозерцает в окно, поседит на крутящемся кресле, а потом подойдёт к шэфонеру с разложеными по полочкам камушками и подолгу станет их расматривать, думая догадки: с какого бы это далёкого побережья я их превёз? А я буду просто стоять рядом и улыбатся... У меня было много женьщин, очень много женьщин. На самом деле у меня было столько женьщин, что сказать что у меня было много женьщин - это значит не сказать ни чего. Очевидно, это не безосновательно, ведь стиль моего ума преисполнен филеграмными эпизодами. Многие сравнивают меня с Сартром, многие со Стивеном Хокингом. По крайней мере я кое что смыслю в отечественной истории, философии и некоторых матиарелистических науках. Шутка ли сказать: в школе я даже играл королеву математики в школьном спектакле, а когда мне купили цветные карандаши, я зделал то, на что большенство простых обывателей не отважится - провёл 12 паролельных линий через 2 точки. Однажды я услышал, что мудрец никогда не назовёт себя мудрецом, а на оборот глупый - будет кичиться незаурядностью своего ума. Я быстро освоился с этой мыслью и при любом подвирнувшемся случае не упускал возможности провозгласить себя гнойным мудазвоном. Окружающие одобряюще смеялись и хлополи в ладоши. Однако судя по всему эта идея довольно шэроко разошлась в массы и я сам не однократно бывал сведетелем, как уже совсем посретственые личности во все услышанье выпячивали ложную скромность о своих интеллектуальных достоинствах. Тогда я решил на оборот расхваливать своё кретическое мышление, понимая, что на это способен лишь человек действительно скепчически относящийся к своему уму. Таким образом я находился уже на не достежимом для окружающих уровне и обозревал любое авторитетное мнение как скатанные двумя пальчиками козюли. Батюшка Метрофан говорит, что в библии написано: гордыня это грех и всё такое. А если в библии напишут: с 9 этажа прыгни? Он вставил мне вупрёк, что я мало читаю. Но ведь если бы я всё время читал, разве у меня было бы время думать, или получать имперический опыт? Нельзя же и читать и думать о чём-то одновременно. Тот же Сергий Радонежский на пример, никогда не читал ни Сартра ни Стивена Хокинга, вот у него и было достаточно времени что бы зделаться знаменитым писателем. И Геродот и Эмпедокэл никогда не читали этого вашего Сергия Радонежского, по этому и придумали кучу всего. Эмпедокол даже придумал збросится в горящюю лаву извержений. А если бы он тогда придумал, на пример андронный калайдэр, окружающие просто бы покрутили у виска, ибо зброд способен воспивать лишь то что может обхватить его не далёкий скудный ум, обрекая тем самым во истину прогрэсивные идеи на забвенье. Так вот: моё имя ни чего не скажет первому встречному которого вы встретите на улице. Да и сам я часами могу ходить по рынку с надменной ухмылкой, не привлекая всеобщего ажеотажа. Один чуркабес мне так даже умудрился продать огурец, 2 киви и пучёк укропа сумарно на 500 рублей.  Я ему тогда так дружелюбно протягиваю петсотрублёвку и говорю: "Покорнейше благодарю". А сам думаю про себя: "Покорнейше благодарю, гандон замоскворечный." С тех пор я на зло хожу мимо него с полными сумками, а сам закупляюсь у другого чуркабеса старой закалки, который не опускается до выдумавания несуразных цен потому, что видемо, тоже, гордыни не расстерял. Вот. А вы говорите: "Библия, библия. Грех, грех." Вокруг уже наченали послышеватся присвистование птиц, шевеления веточек и прочие простые звуки наполняющие окружающий воздух дневной нагревательной силой. Я вспоминал как Варвара Семёновна покупала нам пироги с яйцами. А в жевоте у меня гудело и сифонило от необдуманных пищевых затрат которые я предпринял, и было ощютимо умиреть от голода. Немного хотелось даже вернутся назад, но по всюду вокруг меня окружала болотная жижа и хлюпающяя падлива. Я увидел подосиновик и хотел его сорвать, но пригледевшись увидел что он ростёт под берёзой, и я решил не рисковать. Пройдя немного вдаль я увидел подбирёзовик, но он рос совсем под иным деревом и я сново пасанул. Я обрывал какую-то травоядную поросоль, но она оказывалась совсем не питательной и не калорильной в чреве моём. А в трапезной наверно уже благо словляли еду и собачелись между собой кто больше положил, мужик с заячей губой тем временем наверно уже гундосил утренние молитвы и умывал рот в рукамойнике, и я претставил как он ест пироги с яйцами и смеётся в захлёб, и яйца выскальзывают у него изо рта. А Стасик наверно проснувшись просто смотрел на мою пустую шконку и переживал о своём нарушеном гормоническом порядке вещей, так что мне захотелось попасть внутрь его кругозора, что бы он успокоился. Помню, один раз ему, кто-то чего-то сказал потому, что начало я пропустил, я только видел как Стасик сидел на полу и раздувал ноздри, а потом внезапно укусил мужика с заячей губой за ногу и быстро схватив краюшек ковра, замотался ковром в рулон как бы в кокон. Но его потом всё равно от туда вытащили, хоть ни чего и не зделали, а из ноги у мужика с заечьей губой ещё долго текла вишнёвая кровь и он что-то настойчево обьяснял стараясь удержать на месте дёргающийся глаз своим огромным большим пальцем, но было всё равно ничего непонять. А ещё я подумал про деда с камнями в чемодане и вечно слезящимися маргающими глазами и захотелось подойти к нему, похлопать его по плечу и сказать что-нибудь ободряющее, что-то в роде: "Уныние это грех, так что лутше не унывай а то тебя згноят в аду". Но только не так, а как на самом деле нужно было сказать, я не знал. Я вдумчиво задумался над этой мыслью, видя расплывшемся окружным зрением как темнота постепенно рассеивается наполняясь вразумительными очертаниями явлений, однако, ситуация в целом несколько меня удрочала и я всё более оказывался в неупорядоченых зарослях ростительности. И тут неожиданно в пролеске мне узрелось чёрное пятно, словно как будто бы суровая заплатка на всём этом беспомощном полотне очевидного мироздания. С приблежением пятно преврощалось в скрюченого старика довольно продолжительного возраста.  Борода его была туманна и расклокоченна, а взгляд смотрел, как будто его просили улыбнутся и каждый раз когда он начинал улыбатся ему били в лицо. Весь он маленько колыхался при движении, но одновременно с тем пребывал в устойчевой позе, как бы сросшись с природой в деснице своей опиравшейся на палочку. Я попытался скопировать его стойку и окозалось, что это вовсе не какая-то пустяшная стойка, а в своём роде тоже - целая наука. Вообщем, сперва нужно слегка развести ноги, но не очень шэроко, а не много поменьше, и согнуть их слегка в коленках. Ещё нужно наклонить корпус туловища слегка в перёд и как бы вжать шею обратно. Руки тем временем нужно держать как бы согнутыми и как бы перед собой. Вообщем, толком так просто не понять. Тогда я решил высунуть прочь из головы всю эту шелуху и посмотреть на вещи проще. Старец мне так и сказал: "Попроще смотри". И тогда как будто бы нечто крансоденсальное пересекло моё сознание, из под зарослей выкатилось солнечное освящение покрывая мой взгляд всякими розовыми кругами и жёлтыми тычинками. Вот тогда-то, вот тогда - мне и открылось полное знание. И я всё понял. И всё осознал. И тогда я спросил себя: зачем я живу? Но этого понять я уже был не в силах. Зато я пребывал в самом устойчевом положении, так что ноги мои почти вросли в землю. И даже если бы из-за мокушек сосен на меня обрушилась бы волна цунамей, я бы не шелохнулся. Старец давно покинул меня, по небу округло доносился радужный перезвон колоколов и слипшиеся как пелемени кружёчки солнечного света пробивались через листву деревьев, а я только стоял и тихо повторял себе: так вот, значит... каковы... простые вещи...