Кедр и береза

                Кедр и берёза

  Старая   ворона долго клевала шишку у обнаженного корня огромной кедра. Мохнатые его лапы мелко дрожали на дне узенькой речки с проплывающими по ней облаками.  Шишка не поддавалась, тогда ворона наступила на нее лапой и стала раздраженно выдергивать из нее крылышки, по-видимому, намереваясь найти что-то вкусное под ними. Но и этот способ не принес ей успеха. Тогда она схватила шишку в клюв, оглянулась в обе стороны и поджав лапы, тяжело взлетела над крутым берегом. «Ка-а-аар!» - досадным эхом вздрогнуло в воздухе и растаяло на соседнем берегу.
 Река весело подхватила шишку и как маленький кораблик начала раскачивать ее из стороны в стороны, ловко проводя ее мимо коряг и расставленных рыбаками рогатин, заплетала в тину, словно в шелковистые волосы русалок и сердито ворча и весело играя солнечными зайчиками уносила ее все дальше и дальше, все ближе к широкой, полноводной реке.
 Солнце зарумянилось и спряталось за косогор, ветер стих, затрещал дятел, запели песню лягушки. Течение остановилось, и шишка, как маленький бакен, неуклюже покачивалась на воде. Заметив это, на неё приземлилась стрекоза с изумленно-зелеными глазами, и покачавшись немного, неохотно улетела.  Вдруг из воды показалась щучья голова. Проплыв совсем рядом с шишкой, она исчезла было в глубине, но спустя мгновение, выскочила из воды и схватив ее зубами, ушла на дно.
 Всплыли две маленькие чешуйки и медленно проплыли под ивовой веткой, на которой покачивалась стрекоза. Все так же тарахтел дятел, расширялся лягушачий хор, вытянулись над лесом розовые облака.
 Из воды вынырнули несколько пузырьков воздуха и вслед за ними толстым веселым поплавком выскочила шишка! Стрекоза, не меняя выражение глаз, тут же переметнулась на нее и покачавшись, улетела. Сотни маленьких торпед-мальков атаковали ее со всех сторон. Но тут с берега спустился ветерок и подхватив шишку, понес ее дальше.
 День сменился ночью и снова занялось утро, а маленький кедровый кораблик все плыл и плыл, повинуясь течению набухающей и раздающейся вширь реки.
***
 Налетели тяжелые тучи, загремело раскатисто небо, почернела и зашипела река. Шишку бросало и крутило, топило и подбрасывало наверх, пока наконец, река не выплеснула её на берег.
Наступила осень.
 Шишка лежала в пожухлой спутанной траве, над которой одиноко торчал чертополох и разглядывал дрожащие в луже звезды. Лужа за ночь индевела, и они замирали в ней, как на картине.
 Все тише шумел лес за рекой, даль становилась прозрачнее и светлее, все холоднее звездились ночи. Из-за леса, на косогоре, кутаясь в облака, как в пуховое одеяло, неохотно поднималось бледное солнце и мечтало о том, чтобы поскорее спрятаться за косогор.  На луже растворялась ледяная корочка, высвобождая из плена желтые березовые листочки и подхватываемые ветром, они вместе со стаями взволнованных птиц улетали вслед за ушедшим летом.
  От чертополоха остался лишь тонкий сутулый стебель и некому было теперь любоваться фантастической картиной звёздного неба с застывшими в нем огромными желтыми и багряными солнцами.
 Однажды утром солнце так и не проснулось и на землю спустилась зима. Природа открыла глаза, вздохнула и восхищено замерла. Было удивительно светло и тихо, лишь где-то клен поскрипывал, как старый сервант и смиренно и глухо подвывала ему река.
 Неожиданно вздрогнул кустик высохшей осоки, и белая стеклянная пыль посыпалась на остренькую мордочку мышки, высунувшуюся из норки. Обнюхав снег и не найдя опасности, серый комочек вынырнул наружу и мелко перебирая лапками, будто боясь застудиться, оказался возле бугорка, похожего на пломбирный шарик. Носик мышки мелко задрожал, и она усердно принялась копать, обнаружив под снегом кедровую шишку. Мышка вцепилась в нее острыми зубками, и попыталась было утащить, но шишка довольно крепко примерзла к земле и не сдвинулась с места. Тогда она ухватилась за неё с другой стороны и упираясь лапками, потянула на себя, что есть сил. Шишка, поддалась, мышка отпрянула назад, но тут же вскочила на лапки и схватив добычу, поволокла её к норке. Однако, здесь её поджидала новая неожиданность: шишка оказалась слишком велика и ни в какую не хотела залезать в норку. Но неугомонный зверек и тут проявил характер: своими острыми зубками мышка так обточила шишку, что той ничего не оставалось, как оказаться в её домике.  Хозяйка юркнула вслед.
 В полдень показалось солнышко, маленькие звездочки мышиных следов разгладились, оставшееся от неравной борьбы кедровое зернышко провалилось в проталинку и от шишки не осталось следа.
***
 Пришла весна. Расплескалась река, оставив
 илистые дорожки, по которым веселыми змейками побежали белые и желтые первоцветы.  Изо дня в день наливался веселый гул зеленеющего леса. Запорхали бабочки, запели лягушки, проснулась кукушка. Яркая и душистая поляна зазвенела птичьими голосами. Все вокруг было наполнено радостью и взволновано жизнью.
 Среди травинок, напитанный весенней влагой и пригретый теплом, пробился тоненький бледно-зелёный стебелек с пушистыми ресничками вместо листочка. И чем ласковее пригревало солнышко и теплее поддувал ветерок, тем больше выпрямлялся стебелек и длиннее становились реснички, превращаясь в изящную кисточку. И если хорошо приглядеться, то можно было увидеть между ее ворсинками крохотные клейкие слезинки, в которых играли солнечные зайчики, а если закрыть глаза и вдохнуть, то можно было уловить сладковато-смолянистый запах далекого знойного лета.
 С каждым днем солнце поднималось все выше и выше и ободренный стебелек тянул к нему свои тоненькие веточки, как сотни соседок-ромашек раскрывали свои желтенькие сердечки, чувствуя солнечное тепло, внимание и заботу. И снова съеживалась кисточка и закрывались сердечки, когда солнце отходило ко сну и наступала темная ночь.
 В одно утро смолкли птицы.  Как крепкая ткань, разрываемая по шву, затрещало черное небо. Из леса вырвался свирепый ветер и ураганом пронесся по поляне, срывая цветы и прибивая к земле траву. Над поляной заревело и захохотало, загудело и засверкало.
 Бедный росток почуял неминуемую гибель, кода над ним пролетела огромная сухая ветка и сделалось так светло, как в самый яркий полдень, а потом лопнуло и рассыпалось вдребезги небо. Он почувствовал, как неведомая, страшная сила отрывает его от земли! И в этот миг, густая осока обступила его со всех сторон, навалилась на него невыносимой тяжестью и сплелась над ним так, что наступила ночь. И ни потоки воды, превратившие реку в кипящий котлован, ни чудовищный ветер, ломающий лес, уже не могли причинить ему вреда.
 Гроза закончилась так же неожиданно, как началась. Исчезли тучи, стих ветер, заискрилось солнышко, несмело зачирикали птички, удивленно квакнула лягушка. Расправилась осока, обнажив скрюченный и помятый росток. Как же он был зол на эту наглую осоку, которая так бесцеремонно и грубо прижимала его к земле!
 Еще несколько дней обижался и болел маленький росток, но обида прошла, и он почувствовал, что стал сильнее и смелее, что теперь ему не страшен любой, даже самый сильный на свете ветер! Он с наслаждением пил и не мог насытится вкусными соками земли, которые наполняли и питали его корни, поднимались по тоненькому стеблю и чувствуя солнечный свет и тепло, начинали бродить в каждой его иголочке, толкая и будоража, заставляя подниматься их все выше и выше. И так ему захотелось вырасти! Дотянуться до самого солнца!
 Ах, «если бы только не эта вредная осока», которая после дождя начала расти еще быстрее и острые, как лезвия, стебли её угрожающе шелестели и мешали ему вдоволь насладиться солнцем.  Тогда он решил во что бы то ни стало перерасти её! Он каждое утро представлял, что становится выше самого высокого стебля, даже выше гигантского чертополоха, который рос неподалёку и тоскливо глядел в высыхающую лужу.   И случилось чудо – самая длинная его иголочка коснулась зеленого свода осоки и выскользнула наружу – к голубому небу, к ярким солнечным лучам! И хотя до чертополоха ему было ещё далеко, он ликовал! И радость придавала ему силы, с каждым днем он становился все выше и выше, все сильнее и сильнее.
 Наступили знойные дни.  Поникли травы, затихли птицы, притаились в воде лягушки, лишь старый клен тоскливо поскрипывал и что-то монотонно и длинно звенело в пропитанном полынью воздухе.
 Бедный росток изнывал от жажды, ему хотелось укрыться в тени, ему необходима была прохлада, но раскалённое до бела солнце не хотело покидать выцветшее безоблачное небо. Лишь грубой осоке все было нипочем, казалось она только зеленела и веселела. Росток злился, покрывался смолянистым потом и увядал. Тоненькие иголочки его становились вялыми, желтели и облетали. Осока снова стала выше ростом и казалось посмеивалась над несчастным ростком. Наступала короткая ночь, но и она не приносила прохлады и с раннего утра, по поляне, туманным маревом разливался неумолимый зной. Ни облачка, ни ветерка, ни росинки.
 Вдруг росток почувствовал легкий шелест, и спасительная тень пробежала по его тельцу. Это осока, посмеиваясь сомкнулась над ним свои жёсткие стебли и спрятало солнце. А утром на его свернувшиеся иголочки с острозаточенных лезвий осоки падали маленькие прохладные росинки, в которых искрилось просыпающееся солнце.
 Наступила осень. Чем затяжнее и холоднее становились дожди, тем долгожданнее было солнышко, чем тоскливее и ненастнее становилось вокруг, тем уютнее и милее было его прощальное тепло. Земля остыла и опустела. Сотни черных птиц, с пронзительным криком срывались в серое небо и вдоволь накричавшись тоскливо опускались на голые деревья.
 Зима пришла в белом: завьюжила, заметелила, заскрипела и заискрилась.  Она укрыла росток своей теплой пушистой шубой и долго, долго пела над ним свою нескончаемую колыбельную песню.
***
 Много пролилось дождей, много выросло и увяло цветов, укутывалась в белое одеяло и снова покрывалась зелеными и желтыми коврами поляна, неугомонно ворчала река и неустанно репетировал лягушачий оркестр.
 Росток вырос, стебель его окреп и потемнел, из кисточки вытянулась еще одна кисточка, а из неё ещё одна и ещё. Он стал выше и шире, крепче и пушистее. Из лужи, которая по нескольку дней не высыхала после обильных дождей, на него смотрело и любовалось маленькое стройное деревце. А гигантский чертополох сердился, что оно загораживает облака, над которыми он так любил мечтать.
 И уже не казались ему страшными ветра, они лишь разминали его гибкое тело и расправляли слипшиеся иголочки, и солнце уже не было таким знойным, оно только будоражило его соки, проступающие янтарными душистыми капельками на его упругом стволе. Да и жуткие ливни, теперь лишь утоляли его жажду и давали ему силу тянуться вверх. И даже трескучие морозы и злые метели, лишь закаляли его и учили выносливости.
 Прошло еще много зим и весен. Молодой кедр разросся посреди поляны. На его пушистых крепких ветках качались и пели птицы, под ними отдыхали от летнего зноя цветы и шелестела поредевшая осока. Набегали хмурые тучи, проливались теплым веселым дождем, выглядывало солнце и в тысячах бусинок на его пушистых изумрудных иголочках горела и переливалась весёлыми цветами радуга.
 По утрам низко, почти у самой травы стелился вязкий, похожий на вату туман, и чем светлее становилось вокруг, тем выше забирался он по веткам, становился прозрачнее, рвался, сбивался в колтуны, а завидев солнце, прятался в ребристых, похожих на песчаный свей, лимонных облаках. А светло- коричневые чешуйки ствола становились глянцевыми от его влажного дыхания.
Зимой кедр наряжался пушистым снежком и искрился в холодных лучах зимнего солнца. Налетал ледяной ветерок, и белая драгоценная пыль поднималась в голубое небо.

***
 Как-то уже поздней весной, из-под зеленых листочков земляники, которая отвоевав место у осоки, пробралась под широкие кедровые лапы, показались два зубчатых листочка, на тоненькой ножке, так удивительно похожие на сердечки. Поднималось знойное солнце и кедр укрывал их тенью, поднимался ветер и занималась гроза - он плотнее сжимал свои ветви над просвечивающими зелеными жилками сердечками, а потом осторожно стряхивал с себя дождевые капли, давая им напиться.
 Этим тут же воспользовались два близнеца-масленка и выскочили из земли, нахлобучив рыжие блестящие шляпки, похожие на старомодные зонтики.

***
  Отшумело лето, облетела осень, завьюжила зима и снова расцвела весна, а на поляне рядом с могучим кедром росла и хорошела юная берёзка.  Весной она надевала воздушное зеленое платье, подбирала, под цвет к нему, чудесные сережки, и долго кружилась на тоненькой белоснежной ножке, и не могла налюбоваться собой. Кедр волновался, и призывал ветер, ведь только так он мог прикоснуться до её нежных сердечек, или нечаянно задеть веткой ее тоненькой ножки, с призывно шелестящими берестяными плёночками.
 Когда же, наконец задувал долгожданный ветер, березка в смущении отворачивалась, а может дразнила его, изгибая свой волнующий стан и словно весенние телеграммы отправляла по ветру, свои прозрачные лоскуточки с темными точками. И скоро к ним слетались птицы. И вели они беседу птичьими голосами.
 Наступала осень, березка наряжалась в золотистое платье, и так оно шло ей, и так было прекрасно в лучах заходящего солнца, что кедр не мог отвести взгляда, и любовался, и ревновал ее к ветру, с которым она не могла наговориться. Она веселилась, смеялась, грустила, и казалось совершенно не обращала на него внимания. Он вздыхал и так хотел быть таким же как она – красивым и золотистым, быть может тогда она обратила бы на него хоть чуточку своего бесценного внимания!
 Но, ни одна иголочка его так и не изменилась в цвете. Они были так же зелены, как и ранней весной. Березка же, доверившись ветру, становилась все грустнее и прозрачнее. Он нежно и ласково, неистово и страстно обнажал ее опущенные плечи и листочек за листочком снимал с неё праздничное платье. Кедр пытался защитить её от ветра, но березка отворачивалась от него, и говорила, и спорила, и рыдала вместе с ветром. А ветер, сорвав с неё последний листочек, и вдоволь наигравшись, улетал без следа.
 А она, понурив непокрытую голову, тоскливо смотрела на гордый кедр и ей казалось, что он совершенно забыл про неё.
«Ну, конечно! Он такой высокий и зеленый! А я, такая худая и некрасивая!» – сокрушалась берёзка, - «ах, если бы я была хоть чуточку похожа на него! Если бы на мне были мои листочки, быть может тогда, он обратил бы на меня внимание?!»
 Березка съёживалась от холода, и пыталась дотянуться до него своей голой веточкой, но кедр был неумолим и все смотрел и смотрел в серое небо, по которому уплывали на юг птицы.
«Какой же подлец, этот ветер! – всхлипывала березка, - если вернется весна, я одену зеленое платье и никогда больше не поверю ему! Пусть только придет весна! Пусть скорее вернется весна!»
 С этими мыслями она засыпала и уже не видела, как зима заботливо накидывала на её озябшие плечи белую искрящуюся шубку и как зачарованно смотрел на неё кедр.
 Возвращалась весна и снова прилетал ветер. Березка доставала сережки и ветер играл ее зелеными кудрями, нежил её своим теплом, и искушал своей свежестью и силою. А ставшая ещё стройнее и красивее березка, мечтала только об одном – чтобы скорее наступило лето, и она могла бы вдоволь наговориться с ветром. А суровый кедр всё смотрел и смотрел в бесконечно-голубое небо, по которому возвращались с юга птицы.
«Ах, если бы только не этот хмурый, вечно недовольный кедр!» - негодовала всеми своими сердечками березка, - «ах, отчего он так близко! Какой же он надоедливый!»
 А когда приходил ветер, кедр ссутулившись склонялся над ней, и казалось подслушивал их долгие приватные беседы. А иногда, набравшись наглости (когда ветер особенно вел, себя фривольно) так и норовил дотронуться до её непокорного стана, но березка игриво отстранялась, и радуясь ветру, была так обворожительно прекрасна, и так бесконечно далека!
 Кедр вздыхал и тоскливо ждал осени, чтобы утешать её покинутую и облетевшую, и быть рядом до самой весны, и любоваться ее ослепительно-белой, нетронутой красотой. 
 Приходила осень, и она снова доставала свое праздничное платье и лила свои золотистые слезы по улетевшему за птицами ветру. А потом наступала зима, и вволю наплакавшись, засыпала березка. А зеленый кедр все смотрел и смотрел в белое пустое небо и мечтал уснуть вместе с ней.
***
 Как то, летним знойным вечером, налетела гроза. Озарилось небо, и молния раскаленной стрелой вонзился в могучий ствол сосны, метавшейся возле легкомысленной березки. Вспыхнул и скоро погас залитый ливнем огонь.
 Стих ветер, прояснилось небо, легкий дымок струился из зияющей раны, склоненного над испуганно притихшей березкой, кедра.
  Много дней и ночей стонал он и мучился от боли, много дней и ночей не переставая текла по его стволу и сверкала исцеляющими слезами смола.
 К осени рана заросла, но прежде высокий и гордый кедр ссутулился и вмиг постарел. Вздыхала и хмурилась в его тени оставленная ветром березка.
***
  В том году зима выдалась особенно суровой и в надежде чем-нибудь поживиться на заснеженной поляне появился заяц. Если бы ни черные кляксы, на кончиках длинных дрожащих ушей, его совершенно невозможно было отличить от снега. Завидев березку, ушастый сделал несколько длинных прыжков и, оказавшись рядом, принялся обнюхивать ее, мелко подергивая носом, будто собираясь чихнуть.
Почуяв недоброе, заскрипел, заворчал кедр, но это ничуть не смутило ушастого, и он принялся точить острыми зубами мерзлую кору, чтобы добраться до ее сладкой внутренней корочки. Березка спала и ничего не замечала, кедр скрипел и страдал, но наглый голодный заяц, долго и   самозабвенно грыз тоненький березовый ствол и никак не мог насытиться.
***
 Растаял снег, проснулись и доверчиво потянулись на встречу теплому солнышку сморщенные от долгой спячки стебли и листочки, разговорился, повеселел лес, заскрипел, распрямляя затекшую спину, кедр, а березка… так и не проснулась. Почки на голых поникших ветках не набухли, сережки, в которые она так любила наряжаться, остались где-то лежать без дела. Кедр жалобно скрипел и легонько трогал ее своими колючими ветками, а озорник – ветер удивленно играл   пожелтевшими лоскутиками на её безжизненном стволе, а потом срывал их отправлял по свету эти, никому уже не нужные, прошлогодние телеграммы…
 За лето, кедр ещё больше сгорбился и постарел. Березка склонила свою непокрытую головку на его мохнатое плечо, а он рассказывал ей что-то скрипучим голосом, а она, казалось, слушала и сладко дремала.
***
 Расцвела весна, вздрогнула эхом грусть кукушки, зашумели травы, заворчала река, был в самом разгаре гастрольный тур лягушачьего оркестра…
 Вдруг, по тоненькому, изуродованному серым шрамом березовому стволу пробежала слезинка. Потом еще одна и еще… березка проснулась! И разрыдалась! Сладкий, томительный исцеляющий сок ручьем потек по ее белому телу. Набухли и прорвались почки! Засверкали, заискрились на солнце взбудораженные жизнью изумрудные сердечки!
 Заскрипел, зашумел взволнованный кедр, заиграл, заметался неистово ветер, но березка, не могла уже распрямится, слишком глубокой была рана, слишком сильно стянул её шрам. Не могла она уже танцевать и кружиться как прежде, развевая на ветру свое ослепительное платье. Так и застыла она, прислонившись к кедру. Кедр бережно обвил ее своими могучими лапами и больше никогда не оставлял её. И даже баловник ветер не мог теперь пробраться к ней: кедр скрипел, ворчал, но не разжимал своих крепких объятий.
                ***
 Прошло много-много лет. Все так же тоскливо пела кукушка, расцветали и увядали цветы, улетали и возвращались птицы, просыпались и засыпали лягушки, ворчала и замирала река, а кедр и береза так и стояли, обнявшись посреди поляны, и ни гроза, ни ветер, ни жаркое солнце, ни жуткие холода   ни страшны были им.
 А если посмотреть на них со стороны, то можно увидеть шатер, который они сплели своими ветвями. Человек приметил это и поставил между двумя стволами скамью. И в осеннее ненастье или летний ливень, редкий путник мог укрыться в нем и переждать непогоду. Он сидел на скамье, поглаживал их шершавые, покрытые ранами стволы и думал о чем-то своем. Еще плотнее прижимались они друг к другу, чтобы ни одна капля дождя не проникла внутрь.
  Ближе к осени на скамью нападало много шишек. Старая ворона залетела в шалаш, и принялась деловито расхаживать по ней, выбирая шишку. В конце концов она выбрала самую большую, схватила ее клювом и полетела к реке. «Ка-а-ар» - вздрогнуло в воздухе. Шишка весело плюхнулась в воду, и подхваченная рекой помчалась куда-то далеко-далеко, в чудесную страну, куда уплывают облака.





               

                31 декабря  2021