В театре

В театре

***
- «Так плачет закат о рассвете! Так плачет стрела без цели! Так песок, раскалённый плачет о прохладной красе камелий!» - надрывом, предсмертным криком, фатальной болью, трагедией – вывалился из окна и грохоча по карнизу, стенам, водосточной трубе, разлетелся по округе и подхваченный ветром, вперемежку с эхом и собачьим лаем унесся за дорогу режиссерский бас. 
Мы с трудом втиснулись в комнату и оказались в бывшем универсаме, который до воздушного налета делил соседство с антикварной лавкой, спорттоварами и музторгом.
Только на поверхности можно было разглядеть:
…пианино, тромбон, кресло-качалку, доску для рисования, обои, банки из-под краски, кирзовые сапоги, книги, партитуру, рапиру, печатную машинку, колесо от велосипеда, стремянку, гитару, коньки, гигантский желтый чемодан, бутафорский торт со свечами, сомбреро, канделябры, парики, футбольный мяч, холодильник «ЗИЛ», торшер, радиолу, вентилятор, дисковый телефон…. Наша «Медитация» нашла своё пристанище в разбитом аквариуме, пылящимся на старинном обшарпанном комоде.
 Если бы я не видел это собственными глазами, то никогда бы не поверил, что крохотная комната может вместить столько вещей!
- Вы к кому? – гаркнул режиссёр, прыжками пробираясь к окну, где сидели два смуглолицых актёра неопределённого возраста и пола. Один, сквозь треснутые очки с азартом разглядывал нас, другой, почесав волосатые ноги  в бриджах и пуантах, сжал плечи и с головой ушел в пьесу.
- На прослушивание! – крикнул я.
- Черт знает, что такое! Вы же были вчера?
Мы переглянулись:
-Нет…
- Ну давайте, что там у вас, - слился он с креслом-качалкой и исчез в облаке дыма.
Мы совершенно не понимали, что происходит.
- Стихи? Басня? Что?
- Рассказать?
- Ну если хотите - спойте!
Я прочёл отрывок из поэмы Багрицкого «На смерть пионерки», который с неизменным успехом, неоднократно, декламировал ещё в четвертом классе.
- Что ж, - режиссер прикурил сигарету от дотлевающего окурка, - голос есть, фактура, позиция… Но ещё работать и работать, как вас, простите…
- Алексей.
-  Так вот Алешенька, точить и точить… школы нет, техники нет, ничего нет! Учиться надо, милый мой, учиться! – глаза его сделались влажными, -  на первом курсе Щепки, - Коршунов кричал, что выкинет меня за профнепригодность! У меня был жуткий, чудовищный, сибирский акцент! И, что я сделал? – дико выпучил он на нас свои, водянисто - голубые младенческие, глаза.
Мы переглянулись и синхронно пожали плечами.
- Да! Именно! Я по шесть часов в день в полный голос читал сказки Пушкина! Пока не выучил их наизусть! И что выдумаете? Что, я вас спрашиваю?!
Мы думали только об одном – как поскорее исчезнуть отсюда.
- «У тебя великолепный старомосковский говор!» -  воскликнул он спустя три месяца и дал мне роль Сирано!
Режиссёр смотрел на нас с чувством высокомерного призрения:
 - Вы…  вы вообще, понимаете, что это такое получить роль Сирано на первом курсе?! – из глаз его брызнули слёзы.
Нам стало страшно.
- Вы когда-нибудь, играли - Сирано?!!
 За окном захлебывались лаем псы… Режиссер рыдал.
-Я слушаю вас,- мгновенно перевоплотился он и ласково посмотрел на Мишку.
 Увы… многим проще было разговорить солдата из почетного караула. Мой друг находился в трансе близком к помешательству и не произнёс ни слова.
Режиссер посмотрел на него молча, потом перевёл взгляд на меня, затем снова на него.
- Работать надо, учится и учится, - резюмировал он и поздравил нас с поступлением в штат служителей Мельпомены (интересно, а если бы Мишка был немой?).
Репетиция была назначена на завтра в 10-00.
Мы бежали отсюда, как черти от раскуренного ладана!
***
Утром следующего дня, ровно в 10-00, с рюкзаками на плечах, мы приоткрыли дверь в репетиционный зал…
Режиссёр был погружён:
- У каждого персонажа есть свои цели и задачи, и он движется по собственной линии реализации, - прочертил он линию мелом на доске,- но в один момент его линия натыкается на другую! Его задача сталкивается с интересами другого и её дальнейшее движение становится невозможным по ранее запланированному сценарию.  В этой точке соприкосновения возникает конфликт! Рождается драма! Основа любого искусства и всего мирозданья!
- А, художники! – наткнулся он нас взглядом,- заходите!
 Мы втиснулись. Я сел на связку журналов «Москва» за 1983 год, Мишка – на свой, набитый вещами рюкзак. Кроме нас и режиссёра в комнате было ещё трое – вчерашний скупой балетмейстер и двое молодых незнакомцев – один в майке, кепке и оранжевых шортах; другой в костюме-тройке, тюбетейке и лакированных ботинках. В руках у них была пьеса. Я пригляделся и похолодел… она была на казахском языке!
- Ещё никогда и никому искусство не принесло прибыль! Иначе оно перестаёт быть таковым, а превращается в шоу-бизнес! Пот и кровь, пот и кровь и ничего больше! Ну разве что аплодисменты зрителей!
 Говорил режиссёр на чисто русском с нотками старомосковского говора.
- Художник должен быть голодным! Голодным циничным и злым! Только тогда получится картина, а не размазывание соплей по холсту! – цинично и злобно взглянул он на нас.
Мишка, судя по всему, начал понимать, что платить нам никто не собирается и заерзал так, что режиссёр вынужден был прервать свой вдохновенный монолог:
- У вас энурез, молодой человек?!
- Да.
- Перекур 15 минут,- прикурил он от сигареты.
В дверях мы столкнулись с Александром Блоком, который торчал под мышкой у ярко-рыжего веснушчатого паренька в олимпийке с надписью: «Сочи 2014».
- Пардон, а собеседование….
- Здесь! - вывалились мы на улицу.
 Тут выяснилось, что до премьеры спектакля «Айман - Шолпан» осталось две недели, что половина билетов уже продана и сегодня будет торжественно объявлено о посвящении нас с Мишкой в актёры основного состава.
-А как здесь, насчёт оплаты, - спросил воодушевлённый таким поворотом дела Мишка.
Повисла обречённая, многострадальная пауза. Наверху что-то взвизгнуло, лопнуло и рассыпалось мелким бисером. Все одномоментно подняли головы и увидели, как в пыльном окне мечутся режиссёрские руки в какой-то невидимой и жестокой схватке.
- То есть, совсем, никак?
Из сопений, ухмылок, междометий и блуждающих взглядов наших коллег удалось узнать, что режиссёр возлагает огромные надежды на предстоящий аншлаг, прибыль с которого должна покрыть шестимесячный долг за аренду помещения, за реквизит, декорации и костюмы; неустойку за трижды перенесённый спектакль, за разбитый синтезатор и испорченные микрофоны; штраф за вызов пожарной охраны и гонорар московскому спортсмену, проводившему мастер-класс по фехтованию. Оставшаяся часть кассового сбора была зарезервирована на послепремьерный банкет и наши зарплаты…
… «размер которой - прямо пропорционален нашему стажу» - обнажил заячьи зубы и наглую сущность любитель балета и корифей театра, посвятивший этому искусству три месяца своей жизни.
Со второго этажа донесся крик смертельно раненого зверя.
Нас смертельно мучил когнитивный диссонанс.
Однако славы и денег хотелось сильнее, чем арбузов в мае, и закончив перекур, мы вернулись в репетиционный зал.
***
… - И всю ночь, эта торгующая своим телом девочка просидела у него на коленях! А он?! -Режиссер выпучил свои базедовы глаза на съёжившегося олимпийца, с томиком Блока на вибрирующих коленях. Мы, пригибаясь и замирая, словно под артобстрелом, рассеялись по своим местам.
- Он читал ей стихи! «Незнакомку»! «Пляски смерти»! «Осеннюю любовь»! «Скифы»! А она уснула у него на коленях, а он всю ночь напролёт читал ей свои гениальные стихи!  И утром, получив два червонца, она дура, так и не поняла, на каких коленях сидела!
  В последующие полчаса мы узнали об отличительных особенностях поэтического языка Блока и Белого, о амурных приключениях молодого Брюсова, о завсегдатаях «Стойла Пегаса» и «Башни Иванова», о фотографе Наппельбауме и «дяде Гиляе» …
… Пол студии был устлан листами скомканной бумаги….
 Минутой назад режиссёр показывал нам, как писал письма с фронта Гумилёв своей любовнице и «первой красавице Петрограда» Ларисе Райснер. Еще пятью минутами ранее эти листы были пьесой, ради которой мы здесь собрались.
Затем мы узнали, как читал «Незнакомку» сам автор, а также Яхонтов и Качалов, в непревзойдённом исполнении нашего режиссёра.
 Лаем бродячих собак отозвался восторг наших сердец…
***
…Спустя два часа, режиссёр, Мишка и я, сидели по-казахски на костюмах так и не сыгранного спектакля «Принцесса Турандот» и пили армянский коньяк, купленный на гонорар за наш выброшенный в окно шедевр.
- Почему вы не сыграли его? – одел я тюрбан на Мишкину голову.
- Не пошло.
- Почему?
- А почему у Рихтера пошло, а у вас нет?
- Зачем же, вы купили эту картину?
- Картину? - искренне удивился он, - я купил – эпатаж! То единственное, что вы взяли у Рихтера. Эпатаж - есть суть качества таланта и кратчайший путь к признанию! Шокировать публику, взять её за горло и делать с ней всё, что твоей душонке угодно! И твоя любая ошибка - становится точкой зрения!
 Разлил он по новой.
Вдохновение – это как клев, ты можешь часами сидеть и ждать, подкармливать, плевать на наживку, курить, пересчитать клеточки на стрекозьих крыльях, застывших на мертвом поплавке…  и вот! Вот оно! Наконец! Тебя озарило – дернулся поплавок!   Пошло, пошло, тащи! Ан нет – осечка! И снова тишина и стрекозьи клеточки, -  выдохнул он и вдохнул содержимое граненной стопки.
 - А как же … «цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех…» - вставил уже весьма охмелевший Мишка.
- Именно! Я и не хочу «позорно и ничего не знача быть притчей на глазах у всех»! Поэтому и ищу - своё! Свою Идею! Свою Мысль! Свое Озарение! Но в «Принцессе» все уже было – десятки, сотни тысяч раз до меня! Не с голым же задом выходить к зрителям! Да и это уже было! Я долго думал … часами сидел в костюмах Алтоума и Калафа…  хотел придумать что-то новое – стать первым, взять за горло и иметь право на гениальные ошибки! Но клева не было…
Спустя час, режиссер вспоминал о том, как он ловил рыбу с Лановым в Севане и поднимался с ним на гору Арагац; ещё через полчаса он декламировал стихи Терьяна на армянском языке и танцевал танец с саблями на старинном комоде…
 Не помню, как мы оказались на моей даче.
 Дальнейшие мои воспоминания носят сугубо фрагментарный характер:
… дым костра, мангал… беседка, коньяк…
- Не всегда искусство – театр, но всегда театр – искусство! – целовал и хлестал нас по щекам режиссёр, -  я умру или на сцене, или на бабе! – рыдал он и заходился в истерике.
Провал.
… дрова, веники, «прррротоппи ты мне баньку по белому» …
 … Мишка, выскочил после третьего ковша; после пятого я, как ртуть из расплавленного градусника, просочился под нижнюю лавку и глотая остатки воздуха, мечтал доползти до двери. Дубовые и берёзовые ветки сыпались на мою трясущуюся в конвульсиях голову. Некто сверху рассказывал о римских и турецких банях, цитировал Овидия и вспоминал о том, как парил Окуджаву на гастролях в Таганроге.
- Мишаня! Веники!  Тащи веники! – как полоумный орал он мне, - вот в Тамбове у отца Илии были веники, так веники! На полчаса хватало! А это разве веники?
Я приподнял голову, но пар полоснул по ушам как, только что вскрытая из упаковки, бритва!
- Жопа мерзнет! Топи! Топи!! Топи!!!
Провал.
… дядя Витя…
…закат, Есенин и портвейн…
«Только знаешь, пошли их на хер! Не умру я мой друг, никогда…» -   кричал режиссёр, обнимая и целуя дядю Витю…
Провал.
… Мой отец, гитара, станция и скачущая, как теннисный мячик, луна…
***
Проснулись мы на костюмах «Принцессы Турандот». Солнце растеклось по подоконнику, просочилось на пол и вкрадчиво, бледно-желтыми пятнами подбиралось к нашим телам.
  Стеклянный Мишкин взгляд с упоительной перпендикулярностью был устремлён в окутанный табачным дымом потолок. Я повторил его проекцию. При любом ином положении зрачков я испытал чудовищную, ни с чем не сравнимую, боль. В голове стоял тяжелый, вязкий, неизбывный гул, сквозь который доносился сиплый голос Окуджавы.
Режиссер с сигаретой в зубах сидел на подоконнике и вносил поправки в пьесу, что-то недовольно бурча себе поднос. В конце концов он скомкал листы и выбросил их в окно.
Скрипнула дверь. Показался балетмейстер.
-  А, Иванов! - режиссер, как школьник, соскочил с подоконника и схватил рапиру,- ну что, зачнём-с!
 Иванов отпрянул в сторону.
- Защищайся, несчастный! - весело крикнул ему режиссёр.
«Если он сойдёт с ума, этого никто не заметит» - подумалось мне в тот момент.
***
 Этот урок был посвящён сценическому движению.
Феерично щеголяя цитатами из древних манускриптов и афоризмами классиков театра, режиссёр сделал глубочайший экскурс в историю, проследив развитие «языка тела» со времён Перикла и скоморошьих игрищ, до американских водевилей и режиссуры Станиславского. С маниакальной фанатичностью патологоанатома поделил он на мельчайшие части и разложил по самым дальним и ближним полочкам квинтэссенцию «искусства танца души». Свинцовыми шариками впивались в наш расплавленный мозг его хлесткие фразы: «физика чувств», «поэзия жеста», «пластика мысли» …
После теории последовала практика:
 Он совершенно неподражаемо, и ни разу не повторившись, показал нам пятьдесят способов выхода из-за кулис с подносом, где лежали два яблока. Затем начались немыслимые этюды с мячом и рапирой. Под конец представления, режиссер стоял на правой ноге, левой – он набивал мяч; в правой руке его мелькала рапира, а в левой - два яблока. Спустя полминуты он уже фехтовал левой рукой, а жонглировал правой. Мяч скакал над его головой.
Мишку стошнило.
Через мгновение эфес рапиры оказался во рту у режиссёра, а на её клинок были нанизаны два яблока, мяч оказался в аквариуме.
- Ну-с, теперь вы, господа!
В Мишкиных глазах я увидел страх смерти…
***
Что только не вытворял этот изощрённый садист с нашими несчастными телами!
Мы изображали охваченного ужасом канатоходца и терпящего фиаско самовлюблённого штангиста; дирижёра, страдающего синдромом Дауна и отравленных дустом лебедей из балета Чайковского…
Иванов с сочувственным цинизмом смотрел на нас и тоскливо завидовал своей судьбе.
Затем мы перевоплотились, в сверхчеловека, обладающего способностями - летать, лазать по стенам и превращаться в цаплю, макаку, крокодила и кабана. В высочайшем эмоциональном экстазе мы повторили процесс превращения гусеницы в бабочку… на лирико-вальяжные предсмертные конвульсии раненой в глаз панды, нашего вдохновения уже не хватило…
- Нет! Ничего не получается!  Школы нет, школы! – по-гамлетовски восклицал он, - выход один - «план Б». Одевайтесь!
Он бросил он к нашим ногам костюмы Деда Мороза и волка.  Наивно полагая, что нам предстоит очередной этюд, Мишка полез в волка, я - в шубу деда.
Дальнейшие события разворачивались как в низкобюджетном кошмарном сне:
Режиссер погрузил меня с посохом, Мишку с бутафорской костью и Иванова с пуантами в свой ярко-желтый «Москвич 412» и мы помчались по московскому шоссе, в сторону центра.
Из перенасыщенной афоризмами речи сумасшедшего режиссёра, мы узнали, что «План Б» (в основе которого лежал метод шоковой терапии, успешно апробированный им еще в 1988 году в Сарапуле), был призван в кратчайшее время покончить с нашими «комплексами, страхами и зажимами» и в полной мере раскрыть творческий потенциал, либо, напротив -  показать нашу полную профнепригодность.
 - У вас нет выбора! На носу - премьера, а я не делаю спектакли второй свежести! Мне нужны профессиональные, высококлассные актеры! – остервенело выворачивал он руль, подрезая Тойоту, - вы спрашиваете, как я научился так превосходно плавать? Очень просто! Меня в четыре года оставили в шторм в двух километрах от берега Азовского моря! 
- Выплыл же, - жалобно скулил Мишка и ждал момента, когда тот сбросит газ, чтобы выскочить на дорогу.
 - Помните, что кратчайший путь к признанию – эпатаж!  И надейтесь на себя как на бога, больше вам надеяться не на кого! – напутствовал он нас, - чем больше боль, тем вдохновеннее история!
За окном было под сорок. Я сидел в валенках, шапке, меховых рукавицах, шубе с двойным подкладом…и у меня была великолепная борода!
***
  Раритетный «Москвич» резко затормозил в центре Театральной площади. С водительского места выскочил высокий худощавый человек в джинсовке, распахнул заднюю дверь и принялся что-то кричать и активно жестикулировать. Спустя минуту, уперевшись двумя ногами в порог и запустив руки глубоко в салон, начал вытаскивать нечто очень тяжелое и неподатливое.  Наконец, в руках у него, а чуть позже – на асфальте, оказался отчаянно размахивающий конечностями - человек с хвостом и собачьими ушами. С противоположной двери статно и чинно, тяжело опустив посох вышел Дед Мороз с великолепной бородой! Водитель, перекрестив пассажиров, вскочил в автомобиль и с визгом умчался прочь.
***
 Ещё минуту назад по знойной площади лениво брели редкие прохожие, вальяжно крутили педали велосипедисты, зевая и капризничая катились на самокатах дети… но спустя минуту (которую обессмертил визг колес срывающегося с места лимонного «Москвича») произошло немыслимое: солнце превратилось в луну, траурная процессия побросала венки и принялась танцевать канкан, а Ильич (за гранитным постаментом которого мы спешили укрыться) – начал выкрикивать революционные лозунги.
Ничуть не сомневаюсь, всё это произвело бы несравнимо меньший ажиотаж, нежели наше фантасмагорическое пришествие.
- Дед Мороз! Дед Мороз!!! – захлёбываясь от восторга завизжали дети и побросав самокаты и велосипеды, отрезали наш путь к вождю.
На все лады заиграли - клаксоны проезжающих автомобилей, голоса пролетающих ворон и свистки пробегающих тренеров, сопровождая дикий и трагический комизм ситуации.
- Твою…м…  ты…  ты видишь это?! - раскрывали рты прохожие, перед которыми открылся портал в параллельный мир.
 Минутное помешательство сменилось цинизмом, сарказмом и всеобщей вакханалией:
- Закусывать надо!
- Дед, ты че, только проспался?!
- Хорошо покуролесил!
- Снегурку с псом попутал!
- Идем опохмелю!
-Деду больше не наливать!
- Бобик! Эй, Шарик! Ц-ц-ц-ц.
- А подарки где?
Мы были окружены.
С площади и близлежащий дворов стали стекаться люди. Толпа напирала. Несмотря на то, что в валенках у меня хлюпало от стекающего по спине пота, по ней прошел озноб.
- Нас убьют! - заскулил Мишка.
- «Мы вновь волненье ощущаем, у года стоя на краю, хотя который раз встречаем мы Новый год за жизнь свою», - глухим торжественным басом, срывающимся в фальцет, пытался я перекрыть шум толпы.
Это вызвало новый приступ истерии:
- Ты чё, угораешь?! – бесновалась толпа.
- О чём спорил?
- Жесть!
-  Респект! Дай лапу!
- А борода настоящая?
- Дед, тебе не жарко?
- Мороженного хочешь?
- А, водички?
- Та ни, вы шо? Пиво смачний!
- «Сухим снежком, морозцем вея, он к нам на празднество идёт…» - не поддавался я на провокации, - скажи, что-нибудь, - в отчаянье ткнул я посохом Мишку.
Мишка оскалился.
- «И с каждым годом всё новее – наш добрый гость, наш – Новый год!»
- Народ, там за углом елки привезли! – закричал запыхавшийся мужичок.
Толпа закатилась в истерике.
- Это, наверно, псих диспансер закрыли!
- Который на Уметской?
Ледяной коркой покрылся льющийся по моей спине водопад.
Меня начали хватать за бороду, какой-то дед тыкал клюкой в Мишкин волчий нос. Казалось, ещё немного и нас разорвут в клочья!
- Паа-а-а-бе-ерре-гиись! – взмахнул я посохом и, как гоголевский Хома Брут, осенил им круг возле себя.
Толпа ахнула и отхлынула.
- Только сегодня и прямо сейчас у вас есть уникальная возможность сделать фотографию на память со сказочными персонажами из другой временной эпохи! – что есть силы заорал Мишка.
Толпа и я, оцепенели…
- Подходим строго в порядке очереди! Тот, кто нарушает очередность будет расстрелян на месте! – сквозь лай и гул послышалось мне.
- Яка цина?
- С одним персонажем – пятьдесят, с двумя - сто!
- Спасибо тебе Мишка! Ты настоящий друг!
 Но он не слышал меня, а жестко и бесцеремонно руководил построением шеренги. Желающий было столько, что она вытянулась до часовни, находящейся в другом конце площади. Со стороны можно было подумать, что совершается крёстный ход к монументальному Ильичу…
***
 Ещё час назад мы были самыми бездарными и никчёмными студентами в Саратове, а теперь- к нам совершалось паломничество! Ещё пять минут назад нас хотели разорвать на куски, а теперь- готовы драться, сгорать на солнцепёке и платить только ради одной фотографии с нами! Вот она - драма момента и сила мысли!
О каких комплексах, страхах и зажимах, можно было говорить теперь? Метод нашего режиссёра, (надо отдать ему должное), показал свою высочайшую, стопроцентную эффективность! (И будь я ректором театрального вуза, то непременно внедрил бы его в практику, и с полным основанием назвал его «методом Тинского»).
Между тем хвост очереди был гигантским магнитом – к нему липли все новые и новые страждущие, мечтающие оторвать от реальности кусочек сюрра. В конце очереди мелькнула елка и микроавтобус с надписью: «ТV».
Мы упоительно наслаждались всеобщим помешательством и купались в лучах неожиданно грянувшей славы и денег, которые я запихивал в валенки, под шапку и в рукавицы. Мечта, «о которой так долго говорили большевики» стала реальностью!
- Спасибо, дед!
- С наступающим! Следующий!
- Здоровья тебе дедушка!
- Благодарю! Следующий!
- Счастья вам!
- Следующий!
- Ликуй Исайя! – хлопнул я Мишку по плечу, -  на планету завезли деньги!
***
…Раздался ненавистный визг раритетного «Москвича». С водительского места выскочил высокий худощавый человек в джинсовке и спринтерским тараном вонзился в голову очереди. Она колыхнулась, набухла и поглотила его. Спустя полминуты он выскочил наружу, таща за собой отчаянно сопротивляющегося человека с хвостом. Бурлящая голова несколько раз засасывала их и снова выплёвывала. Оказавшись вне поля её гравитации, они телепортировались в ретромобиль. Спустя мгновение, тройным олимпийским прыжком водитель снова взломал оборону противника и используя посох в качестве рапиры, рассеял остатки неприятельских сил по площади и похитил Деда мороза.
Остатки толпы, подобно муравьям, у которых отобрали кусочек сахара, недоуменно покружились на месте и расползлись.
***
 В репетиционной, на отвоёванном у хлама пространстве был накрыт роскошный стол. За ним сидели актёры трёх последних составов, включая Иванова с распухшей скулой, реквизиторы, художники по костюмам, два монтировщика в разное время работавшие с режиссёром, светотехник и звукооператор, «знаменитый драматург», «друг детства», и просто «хороший человек» в черных очках и кашемировом костюме.
 Во главе стола с торжественно поднятым бокалом, в великолепной черкеске и белой папахе стоял Тинской.  За другим концом стола скромно примостились мы -  виновники и меценаты этого торжества.
- Господа! Я поднимаю этот тост за ум, честь и совесть нашего театра – высокочтимых Алексея Берестова и Михаила Гречанкина! Упоительным томлением в груди и волнением души многие и многие лета будут отзываться эти минуты, когда мы принимаем в нашу великую семью своих новых питомцев!  Истинных актёров - в первозданной и непреодолимой глубине и красоте этого слова!
- Браво!
- Ура! Ура! Ура!
 - Проявив незаурядный талант и блестящие способности, они ещё раз подтвердили незыблемую истину…
Тут режиссёр замолчал и превратился в дирижёра.  Стол разразился хором:
 «Не всегда искусство - театр, но всегда театр – искусство!»
-  Так выпьем же за искусство, которое объединило нас за этим столом! За театр!
 Тинской вознёс бокал в центр стола. Воздух треснул и рассыпался дребезгом бокалов, восторгов, криков и восклицаний.
- За театр!
- За искусство!!
- Ура! Ура! Ура!
…Звон рюмок, лязг ножей, смех, байки, анекдоты; жирные скользящие по уху губы, плачь гитары, брудершафт, крики, клятвы, стихи; «Хава нагила» с кавказским акцентом, мат, слёзы, звук разбитого стекла, скользкая селёдка под ногами, пятна крови, размазывание желудков по столу…  И поверх всей этой богемной вакханалии стоял непреодолимый густой, порочный табачный дым.
 Из последнего:
… режиссер с огнетушителем над головой, удушающий запах гари, Мишка в белой папахе под столом, спина «хорошего человека», крики «Горим!», вой сирены, брызги разбитого стекла, чудовищная боль в голове и пена во рту, носу и в ушах…
***
…Проснулись мы ранним утром, на другом конце города – под скамьёй -  в парке «Липки». Каким образом мы здесь оказались было совершенно не понятно. Мучительные попытки что-либо припомнить, вызывали лишь невыносимую головную боль. У нас не осталось ничего: ни вещей, ни документов, ни денег.
 Вечером мы снова оказались на Уметской, надеясь, что наши рюкзаки с вещами, каким-то чудом, уцелели после пожара. Однако подойдя к дому, мы не обнаружили ни малейших следов вчерашней катастрофы. Окна студии были плотно зашторены, а дверь, ведущая в неё - опечатана. Было стойкое ощущение что лет десять её никто не открывал. Мистический холодок пробежал по нашим спинам. Приглядевшись к надписи под полуистлевшей печатью, мы оцепенели от ужаса. Она гласила: «11 апреля 2009 г».   
- А-а-а – метнулся к лестнице Мишка.
Я бросился за ним.