Вслед Дню Победы. Этот День

   У нас мало, что осталось нетронутого - этот День остался. Отморозки внутри страны и недоноски извне ничего с этим поделать не смогут - это наш День.

   Лучшие люди, каких знаю, берегут память о близких, прошедших через ад.

   Следую примеру.

   Дед, Генрих Эгон Райнхард фон Эдигер, ученый, поэт, философ, нормальный русский немец, жил в Запорожье, в 41-м не успел эвакуироваться, скрывался, был выдан нацистам одним псом поганым ( а пропо – я искал пса, искал, не нашел ). Ему немедленно было предложен статус не просто фольксдойче, а бургомистра города. В ответ дал некоему не то штандартен-, не то оберфюреру в рыло, после недолгих процедур в гестапо был казнен. Семья прошла через "Нахт унд небель" - кто знает, что это, поймет. Живых, кроме отца, не осталось.

   Отец, 15 лет от роду, попал в Майданек, потом путешествовал - Польша, Германия, Франция (во Франции тоже были весьма эффективные лагеря), опять Германия. Освободили американцы, от названия «перемещенное лицо» отказался, сколотил группу таких же гавриков, удрал, прибежал к нашим, был клиентом СМЕРШа, но недолго -  даже успел повоевать - ефрейтор чего-то минометного на 2-м Украинском. Потом слег - две медали, два с половиной года госпиталя, три каверны в легких, шестнадцать операций на костях ног.

   Со стороны матушки - все ее дядья - дядя Вася, дядя Паша и дядя Кузьма - легли в землю уже к исходу 1941-го. Смоленск, Киев, Вязьма. Матушка - два знака "Почетный донор СССР", ордена, всю войну в прифронтовой полосе, в госпиталях, в одном из которых и откопала это счастье - полуживого белобрысого доходягу - Вольфганга фон-.

   Жили голодно, но весело.  Были счастливы. Оба померли молодыми - война догнала годы спустя.

   В этот день каждый год Бог давал странную погоду – тепло, дымка, мягкий рассеянный свет. Я, мальчишкой, с утра собирал в парке первые малюсенькие фиалки, букет помещался в рюмке, стоял посреди стола, аромат был очень густым, но коротким – до конца дня. К ночи это была просто душно пахнущая трава. А на столе – беленькая, отдельно – на лимонных корках, матушкин персиковый компот, разные вкусности.

   Мои в праздничном, удивительно спокойные, пьют неспешно, говорят мало. Никаких мемуаров. Что-то в глазах. Из телика – вставай, страна огромная, кадры из «Обыкновенного фашизма», все черно-белое. И только к вечеру, кто-то, пыхнув «Беломором», и криво улыбнувшись – а помнишь? Они помнили.

   Отец – никогда и никому не верь, что СС ИНОГДА были рыцарями. Или вообще кто-то их них. Фельджандармерия, Тодт, простой вермахт. То одни, то другие – строили нас, и иногда прореживали колонну. Из пулемета.

   Матушка – а как-то раз в сорок третьем пришел поезд с ранеными. Летом. Где-то он застрял на сутки. У них было мало воды. Жара. И когда начали разгружать, они – полумертвые. И наш доктор Крутицкий как заорет – вода! Мы – шланги подсоединили, наконечники в небо, носилки выносят, и с неба на них – дождик. И они улыбаются. И ловят губами капли…

   Сегодня пьем. И помним.