ЖЗЛ. Мой Шеф

Интроитус

     Мы звали его просто «Шеф».
 
       Мы – это ядреный коллектив доблестного патологоанатомического отделения славной 1-й городской больницы практисски белокаменного города Кишинева.

      Он – это примерно полтора центнера ехидства, звериной интуиции врача, абсолютного знания кое в чем и весьма пристойных понятий в прочих медицинских окрестностях. Старая обезьяна. Весь порос клочками седых волос – от венчика вокруг лысины до необьятного брюха. Пластика орангутанга. Все медленно, вперевалку, добавьте к этому привычку сидеть в кабинете в халате нараспашку на голое тело, при этом с хрустом зевать и почесываться независимо от ранга собеседника. Халаты у шефа были лихие, очень высокий кутюр – не так, чтобы двубортные (брюхо не помещалось), скорее все же трехбортные, и всегда чуть жеваные и немножко рваные.

      Ничо страшного, и так сойдет – караул, все врассыпную, патанатомы идут! Бредем  на конференцию, шефу скучно, он бурчит что-то о нарастающей дебилизации господ коллег, помахивает стареньким маленьким микроскопом,  прихваченным на тот случай, если какой-нибудь патологисски любознательный клиницист захочет вооруженным глазом увидеть, как выглядит сплошной гной в мозгу или дыры на месте клеток печени. За шефом – я, гордый интерн,  тащу папку со стеклами,  рад ужасно,  сам вскрывал,  сам препараты резал,  сам красил,  сам диагноз влепил…

      Педагог он был никакой. Ну низзя так вести себя с питомцами… Являюсь я к нему, весь самоутвердившийся и просветленный, красный диплом душу греет, есть ощущение подвига – как же, на всё начхал и пошел в трупологию и трупорезное дело, держа в тайне сокровенное – что это философия медицины, и выше ничего не знаю. А он?! Ёооо…

      Сажает меня напротив, сует стеклышко, я в него пялюсь и говорю «Печень в состоянии смешанной белково-жировой дистрофии. И, ета, полнокровна. Отчасти. Местами. »

      А он мне: « Ну что ж, почти попал. Это слизистая полости матки при беременности. Ты уже все понял? Например, куда именно ты должен засунуть свой диплом цвета «бордо», а заодно и пятерку по предмету? И еще - чем мы займемся прям-таки с завтрашнего утра?»
      Я понял.

Часть первая

       Ранчо. Домик на краю больничного парка, увитый виноградом, а вокруг – грядки с картошкой и помидорами, за которыми ухаживала могучая наша санитарка Дуся. Морг, лаборатория, музей, наш с шефом кабинет. Ранчо. Вся больница покатывалась и тихо завидовала буколической картинке – лето, жаркий полдень, мы с шефом навскрывались вдоволь, вылезли из душа, сидим практисски неглиже (в зелененьких пижамках) на лавочке, и прикрыв глаза от слепящего солнца, обсуждаем хитрый патогенез сегодняшнего случая, чего надо по нему дочитать, не профуфыкали ли чего-нибудь важного…

       Советская власть, равно как и больничное начальство для нас, в общем-то, были чем-то немного виртуальным. И те, и другие пребывали, если можно так выразиться, в зрительном зале… Никогда не забуду медсовет, на котором все отделения должны были принимать повышенные соцобязательства и заодно планировать какую-то херню по охвату больных лечебной гимнастикой. Шеф терпеливо ждал, когда все отговорятся, попросил слова, и порадовал высокое собрание тем, что пообещал вскрыть на десять процентов больше, чем в прошлом году, и перевернуть каждый труп с боку на бок минимум два раза. Медсовет долго и утробно ржал, а в глазах у участников была легкая жуть от запредельной наглости этих, мать их, некромантов…

       Я никак не мог понять, где закачивается его опыт и прочитанное, и где начинается Монстр, который нутром чует оттенки диагноза и радужные переливы судьбы больного… Так сказать, где заканчивается полиция, и где начинается Беня (С), Исаак Эммануилович Б.)… Его коронным номером было – быстро просмотреть историю болезни, при затаивших дыхание врачах взвесить толстенную пачку листов на руке, почмокать, посмотреть в потолок, и выдать:

    – Н-дааа… Тут, вы, ребятки, кое-что прогадили… Забыли старенькое добренькое правило – что встречается редко – встречается ОЧЕНЬ редко, что часто, то ОЧЕНЬ часто… Нет тут никаких альтернирующих мозговых синдромов… Ваш невропатолог-консультант – козел… И кликуха у него правильная – Мертвый Сезон… Рачок тут. Рак пищевода со свищом в трахею или бронх, оттого и поперхивался больной… Ну чо, пошли, посмотрим… Саня, иди, начинай…

        Я бежал, быстро вскрывал, вынимал органокомплекс. Шли, смотрели. Шеф, естессно, был абсолютно прав, они ныли, канючили, вот, опять расхождение диагнозов, опять нам вставят, он на них  рявкал:

      – Не хер консультантов звать, пока в элементарном не разобрались! Неужели не видели, что пневмония ЗЛАЯ, не застойная, а явно аспирационная! Через свищ и насосало… На разборе получите по первое… И по второе…

        А я гордился. Как гордился… Потому что начал что-то постигать…


Часть вторая

   Я торчал напротив него, иззините за галлицизм, визави, в течение семи лет. В одном кабинете. За одним кривоногим дурацким столом. Без шанса профилонить, или хотя бы вздремнуть. Шеф был самоделкин (голь на выдумки, правда, Сань?) и страшный жук. Жучила. Он спер в институте огромный довоенный микроскоп «Ратенау», и собственными руками приделал к нему кучу насадок, включая проектор (по тем временам!!!). Микроскоп занимал полкабинета, наши лаборантки хихикали, глядя на нас двоих, вперившихся в окуляры с двух сторон стола, и орущих друг на друга по поводу того, дисплазия ли это еще пока, или уже надо бегом к онкологам…

   Теперь я понимаю, как мне повезло, и как я, в сущности, был избалован – мне ни разу не заявили что-нибудь в роде «сам дурак» или даже «иди почитай», мою правоту признавали немедленно, более того, покопавшись в инфе, наутро следующего дня, мне ДОКЛАДЫВАЛИ, почему я был прав, а он нет. Мечта…
 
   Шеф два-три раза в год устраивал сущий цирк. Развлекался. К нам наезжала банда столичных штучек, из Первого Меда, из ВМА, иногда - сборные команды. Они привозили кучу препаратов, читали лекции, и исподтишка проверяли нас на вшивость, в смысле, не закоснели ли мы в своем замшелом углу, или, может, не учинили ли какой самопляс на ниве морфологической диагностики. И вот, сидит вся трупорезная общественность республики, москвичи раскладывают стеклышки, чудные, со шлифованными краями, срезы заключены не в поганый полистирол, как у нас, а в аристократический канадский бальзам. Лепота, одним словом…

   Препараты номерные – НЕМЫЕ! Экзамен на чин. Ну, кто желает, не стесняйтесь, некоторые случаи весьма дискутабельные, опять же, мы вам читали широкий обзор классификации опухолей, поэтому спектр диагнозов широк. И весьма…

   Шеф лениво тянет руку, и, пыхтя, усаживается лицом к нам, и спиной к высокой комиссии. А дальше начинается вышеупомянутый цирк. Вместо того, чтобы прилипнуть к окулярам, елозить стеклом по столику микроскопа, мычать, задавать наводящие, уточняющие и прочие вопросы, ухлопать минут этак пять на каждое стекло - происходит следующее – вжик – стекло выхвачено из стопки, сунуто под объектив, секунды три, вжик – в сторону, и – через плечо, им -

- Желудок. Недифференцированный. Какого черта они отменили понятие «скиррозный рак», не пойму. Скирр! Это звучит гордо!

- Меланомка. Метастаз в печени. Три макропрепарата этого удовольствия сделал сам. В музее – взгляните (они, хором – дадада, видели-видели…).

- Ага. Угу. Если вы думаете, что я закричу, что это сверхзлокачественная опухоль неясного генеза, так вот - нет. Таки нет. Беременность. Срез прошел поперек ворсины хориона, и поэтому имеем… То, что имеем. Черт-те что, одним словом…

- О-паньки. Гастрит-перестройка. Придумали же название. Имени Михал Сергеича. Скоро будет метеоризм-гласность и диарея-ускорение…

- А это что, пардон за извинение? Это ж лимфоузел при сифилисе! Решили, бугага, подловить? Ну-ну…

   Наши улыбаются, половина патанатомов республики – бывшие шефовы интерны. Ну, и я…

Еще одна часть

   Он их всех воспитывал.
 
   Их всех – это не только своих учеников, которые бегали к шефу при каждом удобном случае – похвастаться, препараты показать, лясы поточить…
И господ клиницистов тоже. Больница-то была не маленькая. Одних детских отделений – шестнадцать, четыре (!!!) родильных зала, всякие разные хирургии и терапии, толпы кафедральных и примкнувших к ним... С точки зрения патанатома – весь мир, и пара новых коньков в придачу…
 
   Гг. давным-давно поняли, что здоровее будут (причем как они, так и их жертв…, в смысле, пациенты), если нас позовут в случае СОМНЕНИЙ. Как бы, одна голова клинициста хорошо, а если патанатом рядом, дык и спокойнее как-то… Часто бывало, что г-н или г-жа сунет эндоскоп поглубже, увидит там фигу, тут же звонят нам, типа, бегите сюда, лучше совсем бегом, тут фига! Давайте, ета, коллегиально эту фигу рассмотрим, а то будет, как в прошлый раз, когда мы вас не позвали, поленились, а вы нас потом на конференции по самое по не могу… Разделим отвессность…

   Поэтому шеф (и я следом!) вприпрыжку бежали через пахнущие эфиром предбанники, быстро мылись, натягивали перчатки, и, отодвинув «промокашек» - ассистентов, совались в самое что ни есть естество. А там (в естестве) ТАКОЕ иногда бывало… Быстро набирали материал на гистологию, так же вприпрыжку бежали назад, в лабораторию, замораживали в криостате, минут через двадцать препарат был готов, командовали хирургам – Мимо! Инфильтрат воспалительный, а не то, что вы подумали! Уходите из брюха спокойно!

   Он был из ТЕХ ЕЩЕ романтиков. Первый послевоенный выпуск бывшего Второго Ленинградского, который весь, вместе с профессурой и студентами, переехал в Кишинев. Они все, еще юнцами, окунулись в самую гущу. Трахома, тифы, голод, безумное почтение молдаван перед Господином Доктором; Гринберг, Красильщик, Литвак - колоссальные фигуры старых врачей, оставшихся после ухода румын ( при этом опять почему-то поголовно евреев – просто живого места нет ), учившихся в Льеже, Болонье, Вене – это обязывало. Опять же - были выработана правильная привычка – учиться, учиться, и как там дальше?... Вдобавок к профессии шеф научил меня многому, в том числе, наверное, и экспресс-диагностике (хихи, прижизненной), учится ли субъект, или давно бросил…

   Еще случай – простая история, массовая, цирроз печени, асцит (кто не знает, накопление жидкости в брюшной полости), печеночная недостаточность. Я вскрываю, шеф смотрит. Вдруг – галдеж, секционный зал наполняется студентами, во главе их – Юное Дарование, ассюстендт кафедры терапии, пень пнем, ни дня не работал самостоятельно, и вдобавок, ему накануне приснилось, что у умершего с какого-то перепугу случился перитонит, коий и явился непосрессной причиной смерти, а не то, что вообразили себе эти, мать их, коллеги…

   Дарование демонстративно не замечает шефа, который его неоднократно публично размазывал на конференциях, и звонко глаголит студентам:
 
– Ну?! Видите?! Перитонит!!! Жидкость в брюшной полости мутная, с хлопьями, на паренхиматозных органах наложения! НАЛОЖЕНИЯ!!! (мне) Доктор, покажите МОИМ студентам вот это НАЛОЖЕНИЕ, вот это вот, да нет, вот это вот…

   Я: Кхе, гхм, в общем так, (студентам) коллеги, это никакое не НАЛОЖЕНИЕ, а, кхе-кхе, серповидная связка печени. А вот это – круглая. А там, дальше – гепатодуоденальная. А чуть в стороне – гепаторенальная. (дарованию) Первый курс. Второй семестр. Нормальная анатомия. Учебник Привеса. Атлас Синельникова. (студентам). При старом асците бывают хлопья и выпадение белка без воспаления. А перитонита тут нет, чего нет, того нет… Читайте книжки и милости просю на аутопсии. Всегда пжалста. (дарованию) У Вас еще что-нибудь?

   Шеф: Бугагагага…

   Дарование, с топотом и пыхтением – на выход…

Dixi

Хорошо мы жили. Вкусно.

   Лезли вглубь явлений, лепили потихоньку нетленку. День за днем много всякого приносил – удачи, гору сомнений, холодок открытия, провал (хорошо, если один, а то, бывало, сразу пучок), несколько седых волос (мне, естессно), торжество над собственной ленью, полбутылки коньяка за обедом, нирвану послеобеденного храповицкого (откинувшись на стульях по обе стороны от микроскопа, и настрого запретив девицам нас беспокоить).

   Развлекались. Невинно, легко, по-доброму. Любя. В лучших традициях. По-патологоанатомисски… Я крупно, готикой, написал старый наш лозунг Mortui vivos docent, повесил над головой шефа, а он обожал в ответ на вопрос гостя – а что это за изречение такое – переводить его как «Мертвый доцент всегда лучше живого» или «Хорош только мертвый доцент», бугага… Умные доценты не обижались.

   Он недавно ушел. RIP - это не про нас с ним. Шеф, ау! Чесс-откровенно, я соскучился. До скорого. Увидимся. есть что обсудить...

P.S.  Сага  о  противозачаточной  позе.

   Как-то раз довелось выявить тонкое, великолепно замаскированное убийство, после чего я дня на два попал в оборот к кузенам - судебным медикам. А шеф меня, естессно, прикрывал, таскался вместе со мной по их эрмитажам и эмпиреям (наши, по сравнению с их-, были сущим раем).
Закончили дела, идем в ординаторскую, нас знают, встречают весело, чаевничаем, и тут к шефу подкатывает легендарный ветеран отечественной судмедэкспертизы по фамилии, хоть убей, не помню точно, Блюмен- не то -фельд, не то -тритт, не то -таль, в просторечии Блюм.  Кругленький, розовенький, с цыплячьим пухом на загривке. Пикквик. Легендарный, потому что сочинял жуткие по своей дури заключения и выводы. Никто не мог понять, почему его не гнали.
Итак - слушайте, я щас вам такой случай вывалю, такой случай...  Шеф, набычившись - ну, Блюм, давай... Уже умерли, или пока живы? Тот – прекрати издеваться, слушай...

   Определение отцовства. Некий чин приболел, попал в стационар, и там, лежа в отдельной палате, зазвал к себе зазнобу. Через некоторое время она заявила, что беременна, чину эта идея не понравилась, как бы - не он это, девушка - заявление в суд. Джаз заключался в том, что чин утверждал, что НИКАК не мог заняться копуляцией, так как был практисски прикован к койке тяжелым тонзиллитом (бугага!!!), не вставал, неподвижно лежал НА СПИНЕ, и ничего такого не хотел и не мог. А вот девушка, полностью согласившись с описанием позы чина, в заявлении добавила, что означенная поза - это даже было очень удобно, потому как она (девушка),  на него (чина) взгромоздясь, приняла положение наездницы-амазонки, и все самое лучшее таки-произошло.

   Блюм смачно все это рассказывал, а мы с шефом ждали, к чему вся эта херня ведет, и при чем здесь Блюм, и что здесь в целом ловить судмедэксперту?!...
Шефу надоело, он не выдержал - Ну?! Тонзиллит – это сильно… Трахаться не мог, так как было больно глотать, что ли?! Ну?!

   Блюм - Что «ну»?! Я в  официальном заключении написал, что упомянутая истицей позиция   -  верхом на ответчике, без интеррупции,  и с состоявшимся шприцеванием,  или, иначе говоря, зашприцированием,  в ПРИНЦИПЕ не может привести к слиянию гамет, излившихся из гонад,  то есть к зачатию! Вот.
Я такого хохота не слышал ни до, ни после. Шеф визгливо плакал, ему вторили судебники.  Блюм, это Нобелевка!   Блюм, ты - благодетель человечества!  Ты изобрел первую и единственную ПРОТИВОЗАЧАТОЧНУЮ ПОЗУ в истории!  Несмотря на шприцевание! Зашприцирование!  Блюм, дурак, ты охерел, такое в суд отдавать?! Они же тебя повесят!

    Блюма успели отмазать, забрали бумагу из суда, потом тихо выперли на пенсию. А рассказка о чудесной позе потом долго украшала наши сборища. Славно, не так ли?