Уроки авторитарного

УРОКИ АВТОРИТАРНОГО

     Саша

    Всё! Я не успеваю.
    Вокруг суетятся люди, спешащие на автобусы, и я успокаиваюсь — мне уже не успеть, и я никогда не увижу его мертвым. Туман на юго-западе Москвы не дал мне вылететь вечерним самолетом, и он же не дал вылететь утренним.
   «Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил ...». Саша Столбунов был моим первым другом, но тех эмоций, что испытывал А.С. Пушкин к И.И. Пущину, у меня к нему не было. Да и у него ко мне, наверно, тоже. Хотя я и любил его.
    Что есть друг? Друг — это необходимость, ведь человек существо социальное, желающее иметь рядом других людей — чаще одного возраста, похожих взглядов, деятельности. Ребенок живет и развивается в игре, и присутствие рядом ровесника часто приводит к совместным играм и дружбе.

    Первым бежит Сашка Столбунов, вторым Юрка Иванов, потом Сашка Слюсаренко, почему-то я четвертым, мне обидно, но за мной еще Вовка Слюсаренко — я не последний! Между ног у нас лозинки, в руках деревянные сабли — наш отряд скачет по Красноармейской громить белых или немцев — на дворе 1956 или 1957-й год, и их немало, наверно, еще попряталось по хатам. Моя бабушка Ксеня рассказывала мне, как немецкий офицер, стоявший у них на квартире во время оккупации станицы, стрелял из пистолета с ее плеча в зеркало, и с тех пор она плохо слышала левым ухом. Найдем фашиста!

    В школу мы пошли в разные классы: Саша в 1-й «А», меня определили в 1-й «Б», Вера Филимоновна у него, Таисия Константиновна у меня. «Вера Филимоновна лучше», - говорили родители. Кто лучше, кто хуже, летом 1958-го никто не мог предположить — ни наши родители, ни тем более мы, мальчишки. Это проявится позже, когда я, 8-летний ребенок, столкнусь уже в начальной школе с «уроками» авторитарного языка, которые пытались преподать нам учителя и взрослые, и об этом вспоминается почему-то больше сейчас, по прошествии стольких лет.
    Но в 1968 году, заканчивая школу, на последнем звонке 25 мая я всё
же дарил цветы своей первой учительнице Таисии Константиновне Манько, а не кому-либо другому.

    Женя

     Черноволосый, черноглазый, высокий мальчик Женя жил в большом отдельном доме на пересечении улиц Комсомольской и Советов, напротив Дома пионеров.
     Мы дружили с ним, одно время сидели за одной партой, и я нередко после школы заходил к нему домой, где мы дурачились, кидались подушками. Как-то «не вовремя» вернулась с работы Женина мама, а в доме всё перевернуто, разбросано, и она стала ругать только Женю, меня не ругала, пожалела.

     Однажды Женя пришел в школу и сказал, что папу назначили работать в другой город, и они переезжают, а он не хочет уезжать. Мне стало грустно. Женя продолжал ходить в школу.
    В тот день, утром, когда уже шел урок, дверь в класс приоткрылась, и кто-то шепотом позвал Таисию Константиновну. Она подошла и через некоторое время открыла дверь полностью. В класс неуверенно вошла какая-то бабушка, из-за нее выглядывал высокий мужчина. Глазами они поискали Женю — он вжался в парту.
     - Женя, сынок! Надо ехать. Пойдем!
   Женя молчал.
   - Женя! Пошли! Машина ждет! - сказал мужчина, по-видимому, его отец.
   - Женечка, пойдем, - ласково попросила бабушка.
   - Женя!
   - Нет! Я не поеду! Я не хочу! Нет!
   - Надо ехать, Женя!
   - Нет! Нет!
   - Женечка!
   - Н-е-е-е-т!... - и он заплакал, зарыдал.
    Женя заплакал так, как плачут глубоко несчастные в эту минуту дети.
    Вдруг бабушка и Женин папа стремительно вошли в класс, с разных сторон подошли к нашей парте, схватили Женю за руки и потащили к выходу. «Как немцы партизана», - промелькнуло у меня. Ноги его волочились по полу, он отбивался, кричал:
    - Не поеду! Не поеду! А-а-а-а …!
    Класс притих, замер, наблюдая за происходящим исподлобья.

    Таисия Константиновна не помогала, но и не мешала выдворению Жени из класса. Когда Женю утащили, и его криков совсем не стало слышно, она продолжила урок, как ни в чем не бывало, как-будто ничего не случилось.
    Ни мы дети, ни она, наша учительница, тогда еще не понимали, какой урок они нам преподали, урок какого предмета, и какую оценку мы за этот «урок» выставим учительнице, а также папе Жени и его бабушке.

     Когда тащили Женю, почему я не укусил за руку его бабушку и не набросился с кулаками на его папу? Почему?! Я был бы по-настоящему его другом, если бы бросился его защищать.
     Учительница не защитила своего ученика или хотя бы не сделала так, чтобы этого ужаса никто не видел. Почему?! Женин папа был начальником, и, наверно, этим многое можно объяснить.

     В далеком 1954 году моего отца перевели служить из Хабаровска в поселок Завитая, теперь это город Завитинск. Учительница моего брата вывела тогда на школьный двор весь класс, чтобы проводить и проститься с Валерой. Дети махали ручками, а мама и учительница утирали слезы. Разные учителя, разные методы, разные уроки, разная память.

     Я не защитил друга, одноклассники промолчали, учительница открыла дверь… Маленькие трагедии с маленькими людьми продолжали происходить.

     Красный Соколов и Любочка

    Зимой 1959-го на большой перемене я вышел из класса и пошел погулять по тротуару вдоль школы. Легкий мороз давал покататься по льду в канаве, что была рядом с тротуаром.
    Я не знаю, что случилось с форточкой 2 «А» класса, который располагался над нами на 2-м этаже школы, но стекло ее вдруг разлетелось,  осколки зазвенели и посыпались. Я посмотрел вверх – к окнам прильнули старшеклассники — и пошел в свой класс, снял пальто, повесил его на вешалку и сел за парту. Все уже были на своих местах, урок еще не начался, когда в класс гурьбой вошли знакомые мне ученики из того, 2 «А» класса, со своей учительницей и … стали показывать на меня пальцем. Одни кричали:
     - Это он! Мы видели! Это он разбил!
   Другие вторили:
   - Он бросил камень в окно! Да! Он!
   Какой «дружный» класс — они всё видели. Зимой и камней-то не найдешь. Больше всех усердствовал с обвинениями Соколов, мальчик с красным лицом, живший на улице Красноармейской, недалеко от школы.
   Таисия Константиновна повернулась ко мне:
   - Сережа Болотин, ты бросал камни в окно?
   - Я ничего не бросал, - ответил я.
   Пришедшие загалдели:
   - Мы видели, видели! - говорили второклассники, хором обвиняя меня в том, в чем я не был виноват.
   - Нельзя лгать, Сережа! Второй «А» класс весь же видел, - говорила моя учительница, почему-то сразу приняв сторону обвинителей.

     Придя домой после школы, я рассказал маме о случившемся и сказал, что я ничего не бросал. Мама внимательно выслушала меня: «Я верю тебе, сынок».
     Мы пошли в магазин за хлебом, и на обратном пути нам повстречался красный Соколов!
    - Мама, вон тот мальчик, что на меня говорил.
    Мама подошла к Соколову и долго с ним разговаривала. И без того красный, Соколов стал еще краснее. Видно было, что он оправдывается.
    Мы пошли домой. В тепле хлеб размягчел и вкусно запах. Дома было хорошо. Мама была со мной. Мама была за меня.

    Через день родители дали мне с собой два рубля, чтобы я отнес их в школу и отдал учительнице.
    - Сережа, встань.
    Я встал.
    - На деньги, что ты принес, купят новое стекло вместо того, что ты разбил.
    - Я ничего не разбивал, - сказал я.
    - Садись.
    Я сел, опустил голову и заплакал.
    Таисия Константиновна же поведала классу «мудрую» историю о том, как один мальчик, купаясь в реке, шутя кричал: «Тону!». К нему прибегали и, видя, что он не тонет, а говорит неправду, уходили. Раз, другой. И когда он в самом деле стал тонуть, к нему никто не пришел на помощь, и он утонул.
    В восемь лет я еще не знал таких мудростей, а то бы я рассказал учительнице и всему классу какую-нибудь притчу о том, что человеку, и маленькому тоже, надо верить, иначе как же ему потом жить-то на белом свете?!

    Этот 2-й «А» выпустился из школы в 1967-м. Его всегда ставили всем в пример. Лучший класс школы! Люба Фоменко — золотая медалистка! Но я смотрел всегда на нее и думал: «Ты тоже тогда была среди моих обвинителей».

     Мальчик в хромовых сапогах

     Уроки авторитарного не проходили даром.
     Прибыв вовремя в школу, можно было опоздать в класс, так как в плохую погоду на входе в школу стояли дежурные и проверяли чистоту обуви — ботинок, сапог, калош и прочих резиновых и кожаных изделий, в которых дети приходили учиться - «сменки» тогда не было. Недалеко от входа стояли деревянные корыта с водой, на них лежали тряпки, и надо было до третьего звонка зайти в чистых ботинках.
     Особенно свирепствовал парень, года на 3-4 старше меня, в хромовых сапогах, с красной повязкой на рукаве пиджака — когда я его видел на месте дежурного, на меня нападал страх — я знал наперед, что он будет посылать меня мыть ботинки несколько раз, если даже на них нет грязи. Ему нравилась власть. Он, подросток, упивался ею!
     Опоздав на урок, я заходил в класс, и учительница говорила:
     - Ну что, дети! Пустим Сережу Болотина сегодня учиться?
     Дети «пускали», я садился на своё место, успокаивался и на время забывал про мальчика в хромовых сапогах.
     Но память не забывала.
     Может быть, он изменится и станет другим. Лучше бы было, если бы это было так. Меньше людей будет вокруг него, страдающих от его «авторитаризма». Он тоже был на таких же уроках авторитарного, что и я. И, судя по всему, стал способным учеником. Ему нравилось командовать своими сверстниками, старшими и младшими детьми, и у него это хорошо получалось!
     А мы думаем и говорим, что не понимаем, откуда берутся диктаторы. Так вот же — уроки авторитарного!