Азбука жизни Глава 2 Часть 140 Раздвоение

Глава 2.140. Раздвоение

— Я припоздала, девочки. Простите! Что-то моя кроха под утро спал беспокойно.
—Наверное, как и маме, сны тревожные снились.
—Надежда, напрасно улыбаетесь. Приснился странный сон. Произошло раздвоение моего сознания. Я нахожусь в офисе, в котором одни женщины. Все смеются надо мной так же, как сейчас в сетях над нашей единственной и неповторимой примадонной. Все перед ней выдают своё ничтожество по полной программе. Я убираю в офисе невидимую пыль для других, рядом бегает в растерянности маленькая девочка, пытаясь всех усмирить, объясняя, что нельзя никого унижать и смеяться над другими.
—А ты, как и в детстве, наблюдаешь за всеми, молча, делая свои выводы.
—Только, Надежда, я не замечала суетливости Вики никогда.
—Тиночка, подсознательно она не могла не волноваться.
—Иначе бы не запомнила всего того, что сейчас описывает?
—Верно, Надежда. Я подсознательно всегда сопротивлялась поступкам ровесников и отдельных взрослых, которые вели себя, как мне казалось, недостойно, но особого значения не придавала. Прекрасный фон в семье, как и близкого окружения, невольно заставлял удивляться тому, что я видела за его пределами.
—Тут же, объясняя причину такого поведения.
—Возможно, Надежда. Но во сне эта девочка бегала, пытаясь всех усмирить, говорила, что нельзя так оскорблять никого. Это некрасиво, в конце концов! А мы с женой начальника офиса, где я всё вычищала, замечая волнение девочки и добрый её посыл, общались невозмутимо друг с другом. Та мне спокойно заявляла, что напрасно я этим занимаюсь, опустившись до такой работы. И должна заняться более благородным делом.
—Допустим, как тебе после школы посоветовали поступить на ДПА, при твоём знании математики и физики.
—Нет, Надежда! Математика ей служит хорошо в музыке. Это вы все считаете, что Виктория у нас хороший импровизатор в жизни. Но в музыке, через математику, она работает самостоятельно абсолютно, беря чью-то мелодию за основу. Даже я иногда с трудом улавливаю композитора.

Эдик, появившийся в кабинете, явно преувеличивает. Но это его улыбка с девочками. Они обе окончили музыкальную школу и знают, что для создания настоящей музыки прекрасное знание математики необходимо. Этим Эдуард Петрович всегда отличался, поэтому и пишет достойную музыку, как и Дмитрий Александрович с моим детским дружком Вили — Владимиром Александровичем, вторым поклонником нашей прекрасной Ксюши. Как же не любить её. У таких женщин возраста не бывает. Она и сегодня выглядит прекрасно, как и наша примадонна. Они, кстати, с ней одного возраста. Вот вся шушера и шелуха, завидуя ей, пытаются унизить. А это невозможно!

Воздух в кабинете после слов Эдика стал другим — лёгким, почти музыкальным. Он одним присутствием рассеял остатки тяжёлого сна. Я смотрела на подруг, и странное раздвоение сознания, описанное во сне, вдруг обрело новый смысл. Оно не было болезнью. Оно было сутью.

В офисе сна убирала невидимую пыль та часть меня, что смирилась с ролью наблюдателя, молчаливого оценщика, «прибирающего» за чужими эмоциональными выбросами. А та девочка, что бегала в растерянности, пытаясь всех усмирить, — это был мой внутренний голос, мой неистребимый, детский максимализм, кричащий о справедливости и красоте. И этот голос никогда не умолкал. Он просто научился говорить не криком, а музыкой. Не протестом, а гармонией.

Эдик, сам того не ведая, указал на это. Математика в музыке — это не сухой расчёт. Это высший закон гармонии, та самая внутренняя структура, которая не позволяет красоте рассыпаться в хаос. Именно эта внутренняя математика души и заставляла меня «объяснять причину» дурного поведения, видеть в хаосе офиса сна — систему, а в злобной зависти сети — жалкую попытку нарушить гармонию, которой они никогда не достигнут.

Жена начальника из сна была права, советуя заняться «более благородным делом». Но она ошиблась в сути. Благородное дело — это не отказ от «уборки пыли». Это — превращение самой этой уборки в искусство. В музыку. В математически выверенный акт созидания, где каждая нота, каждое слово, каждый поступок встают на своё, единственно верное место. Так, чтобы никакой зависти, никакой «шушере» не оставалось ничего, кроме немого восхищения перед совершенством, которое они не в силах ни понять, ни повторить, ни унизить.

Этот сон был не тревогой. Он был напоминанием. Напоминанием о том, что я всегда была собой — и наблюдателем, и защитником, и творцом. И что это «раздвоение» — моя самая большая сила.