Истории Евсея. Часть 2. Глава 25

       Кузня. Бывал там часто, как только появлялась возможность. В кузне правил выдающийся мастер Ушта по прозвищу Монах. Прозвище контрастировало с реальностью – у Ушты была любящая жена и пятеро дочерей.
       Вместе с талантливым четырнадцатилетним учеником я помогал мастеру изготавливать инструмент для общины и на обмен. Мастерство и мудрость Ушты знали во всей округе, ему не требовалось относить свои изделия на рынок, люди издалека приходили к Уште, сначала заказать, потом забрать инструмент. Все знали: заказ на изготовление оружия Ушта примет не у каждого, какие бы деньги ни предлагались. У Ушты было правило: заказчик оружия, знатен ли, богат он или беден, должен сам прийти к мастеру, а не передавать заказ через посыльного. Ушта общался с заказчиком, прежде чем принять решение, и, бывало, увидев человека, поговорив с ним, отказывал ему, объясняя это заботой о нём.
       Такого качества стали, которого добивался Ушта, я не встречал в своей жизни ни до, ни после. Оружие, которое изготавливал Ушта, было произведением искусства. Он был не только неповторимым кузнецом, но и художником: качественная узорная сталь, тонкая, изящная гравировка на самом изделии и на ножнах. Рисунки узоров он создавал сам, мастерски владея линией.
       Дар Ушты висел на поясе Аши Дазды, которого он считал и называл своим учителем. Хранитель Огня должен был иметь кинжал и уметь хорошо владеть им: защищать Огонь, символ Ахура, на последнем рубеже, даже ценой своей жизни.
       Рядом с Уштой я снова ощутил себя учеником, несмотря на уже зрелый возраст. Меня снова наполняли эмоции от узнавания секретов мастерства и успешного применения этих секретов в изделиях. Он владел технологией создания изделий очень высокого качества, открыто и с удовольствием делился этими секретами со мной, как будто выражая благодарность за Весть об Учении Любви. Я повторял за ним все соотношения, добавки, температурные режимы, фиксировал по солнечным часам время, когда у мастера получался металл особого качества. Научился получать сталь такого качества, которого не добивался ранее, но повторить те сбалансированные характеристики, которых стабильно добивался Ушта, мне не удавалось.
       Ушта радовался вместе со мной моим успехам, отвечал на детальные вопросы, хвалил, говоря, что ещё не встречал такого сообразительного ученика. Но его металл был лучше по качеству структуры.
       И всё же настал день, когда я увидел ключ к загадке и пожурил себя за невнимательность. Когда Ушта творил сталь, он не отвлекался на разговоры, он напевал мантру со святыми именами Господа. Я же, работая с металлом, чаще всего напряжённо думал – либо о конечном результате, либо решал какую-то этическую или практическую задачу становления общины.
       Я не сразу сказал мастеру об открытии. Сначала решил проверить свою догадку: что произносимые слова, состояние мыслей во время работы над металлом влияют на его качество. В работе над очередным изделием я постарался совсем не разбавлять своё состояние посторонними мыслями – чередовал молитву, славление Отца, пару псалмов во Славу Господа, сочинённые Лукой в общине Иоанна на Евфрате… И пришёл к такому качеству, которого не добивался никогда ранее и которое было сравнимо с качеством стали Ушты.
       – Что ж, твоя сталь уже, по крайней мере, не хуже моей, – улыбался, подбадривая меня, Ушта. – Не ожидал, что ученик так быстро превзойдёт учителя… Хотя хороший учитель этим как раз и определяется, – подмигнул мне Ушта.
       В мастерской был целый склад монет, в основном серебряных, используемых мастером для переплавки или для отделки ножен, по просьбе заказчика.
       Там были греческие и римские монеты, и монеты парфянских царств, и даже несколько золотых монет династии Ахеменидов – этим было по полтысячи лет.
       Среди монет увидел несколько почти новых, с изображением огненного жертвенника. Ушта пояснил:
       – Свежая. Царь Парфии Валахша, по-вашему Вологез… Буквы арамейские, а язык – староперсидский. Вот Валахша и начал собирать сохранившиеся части священной Авесты. Он приезжал в эти края с отрядом, встречался с Даздой и его отцом. Валахша обращался к роду Дазды за помощью в восстановлении Авесты.
       Я нашёл в коллекции потёртую монету с изображением необычного для здешних мест строения. Спросил Ушту:
       – Это святилище?
       – Это буддийская ступа, Аша. Монета старая. Пожалуй, ей около трёх сотен лет. В восточной Парфии такие можно до сих пор встретить… Царство Маргиана, в тех местах моя родина. Там есть буддийская община… Путь Будды, Мудреца из рода Шакьев… Правитель северного индийского царства Ашока был последователем Будды, он отправил вестников в восточные царства Парфии…
       – Я слышал о монахах, почитающих этого мудреца. Слышал, что Будда проповедовал путь отречения от желаний и выхода из череды воплощений… Друг мой Ушта, у меня есть большое желание узнать глубже это Учение, да и рассказать ученикам Будды о своём пути, о Рабби, но я всё же решил, что на восток дальше не пойду… И Аша Дазда обещал, что в те края с вестью о Пути Любви пойдёт Хумат.
       – Да, Аша Евсей, пусть это делает молодёжь. У тебя теперь много земных дел. Говорят, твоя первая жена очень красивая. А чистую красоту Ясны я вижу с её детства. Ясна – неповторимая жемчужина. Не сомневаюсь, и твоя далёкая любимая необыкновенна. Ты достоин, Аша, таких женщин. Желаю тебе продолжить род свой от этих чистых красавиц, достойных твоего внимания, – тепло улыбался Ушта. – Помогу тебе… Чтобы ты не уходил далеко от красивых жён, расскажу немного о Пути Будды. А вторую часть твоего желания исполнит Хумат. Если Дазда сказал, что на восток пойдёт Хумат, значит, так тому и быть… Расскажу о ступе, пагоде и почему меня называют «Монахом»…
       На разговор о жизни Ушты ушёл весь день до позднего вечера. И в следующем дне возвращались к его истории. В течение нашей беседы Ушта гравировал изделие по готовому рисунку, а я осваивал гравировку по своему рисунку на заколке для волос Ясны.
       Расскажу историю Ушты в своём изложении, значительно укороченном, то, что запомнилось более ярко…
       Родился Ушта в гористой Парфии на Иранском плоскогорье, в луне пути на восток, может меньше, если караваном, от нынешнего своего места жительства в Мидии. Там и вырос. Дружил с детства с соседской девочкой, полюбил её, а она – его. Они мечтали быть мужем и женой и иметь много детей: Ушта мечтал о девочках, таких же красивых, как его любимая, девушка – о мальчиках, таких же мужественных и рассудительных, как Ушта. Но родители девушки, как часто бывало тогда, отдали её замуж по давней договорённости в соседнее селение – так со всех сторон, видимых им, было выгодно для них.
       Чувство юноши было очень сильным, трудно в шестнадцать лет любить по-другому. Таким же сильным и долгим, разрывающим сердце, было переживание от расставания с любимой, ведь он и она уже сплелись мечтами. Уште невыносимо было оставаться в родном селении, всё вокруг напоминало о нереализованном чувстве, случались мгновения, когда юноша задыхался от воспоминаний…
       Он ушёл из дома, попросив Небо распорядиться его жизнью. Шёл малоприметными тропами, звериными. Дни были жаркими, редко встречающиеся ручьи – сухими. Питался насекомыми, ящерицами, корнями… Слизывал утреннюю росу с листьев. Счёт дням был потерян…
       Однажды заснул обессиленный, в полузабытьи, у сухого русла ручья. И увидел то ли видение, то ли явь. Перед ним предстал демон, у которого, как показалось Уште, была не одна голова.
       «Наверное, это сам Аждахак, главный демон, пришёл за мной», – подумал Ушта.
       «Да, я тот, о ком ты подумал, – услышал Ушта. – Пусть будет Аждахак, как называют в твоей деревне… Я верну тебе твою любовь. Но дело за дело. Ты выполнишь моё желание – а я возвращу тебе то, что ты потерял, что желаешь больше жизни… Тебе надо убить старого человека, самого старого в монастыре. Его называют Бодхисаттва… Это сделать нетрудно, в нём уже нет силы. Сейчас за тобой придёт человек и отведёт к старцу… Ну а дома ты вновь найдёшь свою любовь. Всё в твоих руках. Дело за дело…»
       Нашёл Ушту у пересохшего ручья монах, дал юноше немного воды и дотащил его до буддийской общины. Этот монастырь существовал уже не меньше ста лет. Бодхисаттва был в общине с её основания. Светлый старец, переродившийся, как считали монахи, в последний раз перед уходом в нирвану, быстро помог Уште вернуть здоровье, окрепнуть. Научил дыханию, дающему силу. А главное, своими беседами и практиками созерцания старец помог Уште обрести цель в своей жизни, объяснил причину его страданий…
       И конечно, Просветлённый рассказал Уште об основателе Пути, который монахи избрали целью своей жизни – о Сиддхартхе Гаутаме, Будде Шакьямуни.
       Имя Сиддхартха означает «полностью достигший цели». Согласно повествованию старца, будущий Будда решился на последнее рождение и выбрал для воплощения семью правителя в северной Индии. Известный в царстве жрец-астролог предсказал родителям, что их сын обладает всеми признаками властителя мира и станет великим человеком, правителем мира. Но над каким миром будет править рождённый – над миром человеков или над миром страстей – жрец не определил однозначно. Отец дал сыну имя Сиддхартха и окружил сына всем тем, к чему обычно стремится человек: богатством, роскошью, изысканной едой и такими же удовольствиями – только чтобы Сиддхартха не видел страданий мира. Отец принял все возможные меры, чтобы сын стал великим правителем людей. Жизнь юноши была безмятежна, протекала в изучении наук, тренировках тела, в удовлетворении любых желаний. Достигнув совершеннолетия, он женился на красавице принцессе, завоевав её в честном состязании женихов на ловкость и силу.
       Но неизбежного не избежать, как говорил Дазда. В двадцать девять лет перед взором Гаутамы предстали знаковые события, перст судьбы направлял его к предначертанному. События-знамения предстали одно за другим: он увидел совсем слабого, уставшего от старости и болезней старика; человека богатого рода, измученного тяжёлой болезнью; мёртвое тело… Четвёртым знамением был нищенствующий монах-аскет с безмятежной улыбкой на лице. В этой внутренней отрешённости, в этом внутреннем спокойствии странствующего аскета Гаутама увидел Путь.
       Страдания, увиденные в знамениях, представились ему ещё более тяжёлыми потому, что он понимал: смерть не уберёт страдания, за ней следуют новые рождения, новые страдания…
       Он ушёл из дома и стал странствующим монахом. Его не удовлетворили ни йогические практики под руководством наставников с целью освобождения духа от страданий, ни шесть лет очень строгой аскезы с той же целью…
       В тридцать пять лет (это был и мой возраст в мгновениях общения с Уштой) Сиддхартха погрузился в созерцание под деревом, сказав себе, что никуда не уйдёт из этого погружения, пока не познает истину. Сорок девять дней он находился в медитации под деревом Пробуждения. Дьявол, которого в тех местах называют Мара, подверг святого всем возможным искушениям, включая главное: дочери Мары – Желание, Наслаждение и Страсть – соблазняли Сиддхартху эротическими танцами. Но он справился и с главным искушением – Мара и демоны отступили... И Гаутама стал Буддой, Пробуждённым: утром сорок девятого дня он окончательно разгадал загадку страдания и увидел путь преодоления страданий. Он достиг максимальной отрешённости от страданий, отсутствия страданий…
       Когда Ушта рассказывал об испытаниях Гаутамы, я улыбнулся про себя: Будду соблазняли страстными эротическими танцами самые главные соблазнительницы, и он выдержал это непомерное испытание – а мне красивая девушка лишь положила голову на плечо… И я быстро увидел целесообразность.