Апрель

АПРЕЛЬ

ПОВЕСТЬ

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. В АВТОБУСЕ

           Автобусы прибывали, заполнялись пассажирами и неспешно отъезжали от автовокзала. Арефьев свои чемоданы поставил на тёплый асфальт и осмотрелся. Он помнил, что мимо санатория «Украина» проходит маршрут автобуса под номером двадцать шесть. Над одной из платформ возвышался металлический столб с указателем «Маршрут 26». Туда Владислав Николаевич и направился.
           В Ялту пришла весна. Стояло раннее утро, но воздух уже начинал наполняться теплом. Арефьев приехал из более северных краёв, поэтому надетая на нём куртка стала доставлять неудобства. Снять её не решался, так как во внутреннем кармане лежали документы и деньги. С каждой минутой всё сильнее донимало припекающее солнце. Владислав Николаевич с тоской во взгляде смотрел на местных жителей, а те уже ходили в рубашках с короткими рукавами и при этом выглядели вполне счастливыми.
           Автобус подошёл через пятнадцать минут. Арефьев сел на свободное кресло, у ног поставил чемоданы и огляделся. Желающих ехать в столь ранний час более не нашлось, поэтому водитель сошёл на платформу размять ноги, а заодно в ближайшем автомате купить стаканчик утреннего кофе. Через опущенное стекло окна в салон проникала прохлада, и Арефьев облегчённо вздохнул.
           В переходе, соединявшем верхнюю часть автовокзала с нижней, появились две женщины и трое мужчин. В руках они несли чемоданы, а одна из женщин, одетая в ярко-голубую куртку из плащевой ткани, катила объёмистую сумку на колёсиках. Её чёрные как смоль коротко остриженные волосы блестели под солнцем. Глаза незнакомки под чёрными бровями скрывали такого же цвета защитные очки.
           Мужчины рассредоточились по салону, а женщины сели вместе на сиденья в том же ряду, что и Арефьев, но чуть ближе к водителю. Владислав Николаевич поневоле засмотрелся на обладательницу голубой куртки и чёрных очков. Если её подруга выглядела серой мышкой, то брюнетка являла собой образ гордой особы, глядевшей на людей свысока, при этом за стёклами непрозрачных очков оставалось загадкой её отношение к окружающим пассажирам. Арефьев даже возраст незнакомки определить не смог: то ли тридцать, то ли сорок лет.
           Тем временем салон автобуса понемногу заполнялся пассажирами. Водитель зашёл с передней двери и начал собирать плату за проезд. Брюнетка наклонилась, отыскивая деньги в сумочке, и Арефьев понял, что незнакомке не тридцать лет, а скорее – сорок. Заметил он и то, что обладательница чёрных очков несколько раз обвела взглядом салон, при этом на мгновение задержалась на его лице. Впрочем, точно так же она осматривала и других спутников.
           Автобус тронулся. Владислав Николаевич переключил внимание на окружающие пейзажи. Южный берег Крыма он посещал часто. Впервые побывал здесь четверть века назад, будучи ещё молодым человеком. Теперь профсоюз предприятия оплатил ему двухкомнатный номер в санатории «Украина». В прошлом году Арефьев тоже отдыхал здесь, но делил однокомнатный номер сначала с одним постояльцем, потом с другим. Соседство с ними Владиславу Николаевичу совсем не понравилось, тем более, что второй сосед запомнился чудовищным храпом и пахучими, по неделе не стираными носками.
           Автобус спустился на нижнюю дорогу. Внизу, совсем рядом, глубокой синевой блеснуло море. Под утренним солнцем оно лежало томное, ровное словно лист. Апрель в этом году выдался тёплым и безветренным. Листопадные деревья успели выпустить клейкие, блестящие листочки, а кипарисы и сосны оттеняли их тёмной, насыщенной зеленью прошлогодней хвои.
           Люди на остановках выходили и заходили почти бесшумно. Арефьев вспоминал названия оставляемых позади здравниц: «Курпаты», «Кичкинэ», «Горный», «Парус», а за ним слева на высоком утёсе взметнулся ввысь замок «Ласточкино гнездо». После санатория «Жемчужина» Владислав Николаевич начал готовиться к выходу.
           Наконец остался позади санаторий «Днепр» и показалась белоснежная декоративная стена с надписью большими буквами: «Украина». Здесь вышли три человека: Арефьев и две женщины, замеченные им ещё при посадке в Ялте. «Красивая, эффектная дама, – подумал он машинально, глядя, с какой грацией катит свою сумку брюнетка в голубой куртке. – Красивая, но недоступная. Мне к такой гордячке даже не подойти».
      

ГЛАВА ВТОРАЯ. КАТЯ

           После хлопот, всегда сопутствующих регистрации и поселению приехавших отдыхающих, наступили будни.
           Владислав Николаевич в своём большом двухкомнатном номере с первого дня стал ощущать себя непривычно одиноким. Ни поговорить, ни озаботиться, как прежде, мыслями и делами соседа по номеру. Стояла полная тишина. Наползала сопутствующая ей скука.
           Единственная отдушина – Катя, чьё рабочее место находилось при входе в столовую корпуса №1. Молодая женщина занималась распространением экскурсий. Впрочем, её основное занятие – заведование библиотекой санатория. В два предыдущих посещения здравницы Арефьев уже заглядывал туда. Его поразили обилие и хороший подбор стоящих на полках книг, а также чистота и обилие света в помещении. Огромные, во всю стену, окна смотрели на юг, в сторону моря, шумевшего где-то далеко внизу, а сразу за окнами высился ряд молодых атласских кедров.
           Катя любила поэзию, душа её стремилась ко всему доброму и талантливому. Женщина могла слушать стихи в любое время, при этом подпирала подбородок ладонью и закрывала глаза. Природная блондинка то ли с голубыми, то ли серыми глазами, казалось, способными менять цвет в зависимости от освещения или настроения – она, словно восторженный ребёнок, полностью отдавалась мелодике текста. Арефьев с детства писал стихи, выпустил несколько книг, печатался в журналах и поэтических альманахах. В Кате он обрёл благодарного слушателя, ценителя, да и просто приятного собеседника.
           – Владислав, – сказала она однажды, когда Арефьев направлялся в столовую пообедать, – не желаете ли поучаствовать в поэтическом вечере? Он в планах наших мероприятий на ближайшую пятницу.
           – Почему бы и нет, – сразу же согласился Владислав Николаевич. – А где он будет проходить?
           – Здесь, в первом корпусе. В кинозале.
           Арефьев хорошо знал это помещение. Пять лет назад он здесь познакомился с известным театральным актёром и киноартистом, Дмитрием Ивановичем Витченко. К первому апреля – празднику смеха – он исполнял на сцене юморески, а потом в номере Арефьева они провели несколько часов за обильным застольем.
           – Вы какой-то грустный, – не преминула заметить Катя. – Вам не мешало бы развеяться. Возьмите какую-нибудь экскурсию. Вот, к примеру, завтра состоится поездка в Форосскую церковь.
           Арефьев там, конечно же, бывал, и не раз, но так как скука уже становилась невыносимой, махнул рукой:
           – А что? Пожалуй, поеду. Давайте билет.
           Катя расцвела. Сегодня экскурсии расходились плохо, а проданный билет означал, что в её семье, где без отца рос маленький сын, появится дополнительный доход.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ. У ФОРОССКОЙ ЦЕРКВИ

           Арефьев любил это место. Церковь именовали Форосской, однако она находилась на приличном расстоянии от одноимённого посёлка, на высокой скале, по пути к перевалу, названному гордо: Байдарские Ворота. Старый, девятнадцатого века храм выглядел величественно. С трёх сторон окружённый отвесными обрывами, он смотрел в сторону моря.
           Экскурсией руководила Ирина, невысокая худощавая блондинка лет тридцати пяти.
           – Не расходиться! – прикрикнула она, заметив, что члены группы потянулись к туалету, спрятанному за местной автобусной остановкой. – Собираемся сразу за воротами, на дорожке, ведущей к церкви.
           – Итак, перед нами храм Воскресения Христова, – начала Ирина свой рассказ. – Он построен на деньги купца первой гильдии Александра Григорьевича Кузнецова, в честь чудесного события, произошедшего семнадцатого октября тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года на станции Борки Курско-Харьковской железной дороги: там, во время крушения поезда, шедшего из Крыма в Петербург, спаслись государь император Александр Третий и его семья. Поезд сошёл с рельсов, но император и близкие ему люди  остались живы. Потрясённый известием об этом происшествии, крупнейший российский торговец чаем Александр Кузнецов испросил высочайшей милости построить в честь спасения императора храм в Форосе. Добавлю, что храм освящён в тысяча восемьсот девяносто втором году.   
           Дальнейшее Арефьев слушал невнимательно. Неожиданно для себя, обозревая церковь на фоне великолепной дикой природы западного Крыма, он увидел двух знакомых женщин, ещё недавно ехавших с ним в одном автобусе от Ялты к санаторию. Брюнетка, одетая в ту же самую голубую куртку, уже не выглядела столь горделиво: наверно потому, что тёмные очки более не скрывали глаз, оказавшихся живыми, с любопытством оглядывавшими храм, но чаще всё же – спутников, в особенности мужчин. Правда, кроме Владислава Николаевича, в группе экскурсантов их оказалось лишь двое: пожилой обрюзгший толстяк с тощей старухой-женой, то и дело что-то бубнившей мужу на ухо, и хромой старик в спортивном костюме с чужого плеча. Его похотливые глазки так и сверкали, а руки вертелись подобно крыльям ветряка, стараясь ухватить какую-либо из свободных женщин за талию, или взять её же за локоть. В группе оказалось шесть женщин, путешествующих в гордом одиночестве, и все они дружно отвергали приставания хромца. Они явно искали для себя партию получше, и Арефьев то и дело замечал на себе их быстрые, словно случайные, взгляды.
           – Молодой человек, – сказала вдруг одна из женщин, подойдя к нему. – Не поможете ли мне выбрать кулон для моей дочери? Ей пятнадцать лет и она попросила привезти что-нибудь из Крыма. Такая, знаете ли, хорошая девочка, ей нельзя отказать. Как Вы думаете, вот этот подойдёт?
           Арефьев понял, что стоит рядом с торговой точкой, где на столе красовались различные поделки из обработанного оникса.            
           Боже, сколько негодующих женских взглядов со всех сторон обрушилось на крашеную блондинку! Однако дама держалась стойко и мило улыбалась, глядя Владиславу Николаевичу прямо в глаза. Ей вполне можно было дать и сорок, и все пятьдесят лет. Арефьев честно признался блондинке, что не разбирается в женской бижутерии. От досады её взор заволокло туманом, а взгляды остальных женщин стали заметно мягче. Впрочем, одна из них, а именно брюнетка в голубой куртке, казалось, на инцидент не обратила никакого внимания.
           «Да, эту женщину мне не завоевать, – мысленно вздохнул Арефьев. – Ну и шут с ней! Кстати, на что мне она? Вот прицепилась же…»
           Он тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, и на брюнетку больше внимания не обращал.
 

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. В БАССЕЙНЕ

           Владислав Николаевич старался поддерживать свою физическую форму. Правда, его не увлекали утренние призывы Нины Петровны, заведовавшей в санатории физкультурными мероприятиями. Уже с рассветом за окном слышался её скрипучий голос:
           – Отдыхающие, хватит спать: провороните всё на свете, в том числе и собственное здоровье. Зарядка начнётся как обычно, на площади перед третьим корпусом. Затем спустимся к морю и подышим свежим йодистым воздухом.
           Арефьев принадлежал к разряду сов, а не жаворонков, и утром любил поспать. Если бы не завтрак в столовой, начинавшийся в девять, Владислав Николаевич не вставал бы до этого времени с постели. Зато перед обедом ежедневно посещал бассейн. Арефьев уважал плавание, считая, что этот вид спорта для людей его возраста подходит как нельзя лучше. Нет, он не считал себя стариком. Напротив, рассматривая себя в зеркале, находил, что тело ещё выглядит молодо, мышцы рельефны, кожа подтянута. Его самолюбию льстило, когда женщины средних лет при случайных встречах часто оборачивались.
           В плавании Арефьев завёл свои традиции. В двадцатипятиметровом бассейне плавал четырьмя стилями, последовательно чередуя их. Таким образом разные мышцы тела напрягались поочерёдно.
           Владиславу Николаевичу нравился бассейн санатория. Его крыша из прозрачного пластика свободно пропускала солнечные лучи, играющие бликами на воде, создавая полную иллюзию открытого моря, тем более, что огромная ванна бассейна заполнялась чистой морской водой.
           Во время плавания Арефьев мало обращал внимания на остальных посетителей, рассекавших воду рядом с ним. Единственное, что заставляло его обозревать группу отдыхающих, плескавшихся одновременно, это опасение столкнуться с любителями плавать поперёк, а они в большинстве своём являлись женщинами. В воде они почти все казались на одно лицо, так как им правилами предписывалось непременно укрывать волосы одинаковыми полиэтиленовыми шапочками, продаваемыми здесь же, при входе. Если бы не это досадное обстоятельство, то Арефьев с удивлением узнал бы в одной из этих дам ту самую брюнетку в голубой куртке. Впрочем, редко кто может отождествить женщину в купальнике и уродливой шапочке – с ней же в куртке и чёрных очках. Тем более, что цвет волос под шапочкой не угадывался. Владиславу Николаевичу, носившему очень короткую причёску, разрешили плавать без шапочки, поэтому брюнетка узнала Арефьева и нарочно плавала поперёк бассейна, всячески пытаясь попасться ему на глаза. Но тщетно: всё внимание мужчины занимал процесс лавирования между пловцами и пловчихами. На лице женщины читалась явная досада.
           Когда Арефьев закончил свою ежедневную норму, заключавшуюся в некоем количестве оставленных за спиной метров, и отправился в душ, брюнетка тоже поспешила исполнить водные процедуры. Мужчины обычно в этом деле оказываются расторопнее, поэтому, когда брюнетка, успевшая высушить волосы феном и надеть свою голубую куртку, выходила из дверей бассейна, Владислав Николаевич уже находился далеко и входил в свой двухкомнатный номер.


ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОД ОКНАМИ

           Вечерами Арефьеву и вовсе становилось невмоготу. В телевизоре какие-то глуповатые актёры отпускали позавчерашние шутки. Далеко внизу шумело море. Серебристая дорожка уходила по воде к горизонту, а над ним плыла полная луна.
           Владислав Николаевич однажды прислонился к стеклу большого, во всю стену окна. Снизу доносились голоса, – женские и мужские.
           – Так что же было дальше? – спрашивал неизвестный мужчина. – Ну, забралась ты в кабину крана, и что?
           – Как что? – прозвучал грубоватый женский голос. – А ничего. Начальник полез за мной.
           – На самый верх? – раздался ещё один женский голос. – Это, наверно, страшно?
           – Так начальник же – бывший крановщик. Ему лезть на самую верхотуру не впервой.
           – И что же дальше? – снова спросил тот же мужчина.
           – Да что ж? Дело известное. Овладел, конечно.
           – Прямо в кабине? – охнула ещё одна женщина. – И ты не сопротивлялась?
           – А как? – ответила крановщица. – Кабина-то маленькая. Куда ж я денусь?
           – Ну, ты его, конечно, наказала? Потом. На земле, я имею в виду.
           – Да ты что? – удивилась крановщица. – Он же начальник. К тому же молодец: несколько раз ко мне на кран поднимался. Официально: чтобы проверить, как я исполняю технику безопасности. И вообще, мне было хорошо. Только сильно коленки болели. Пол-то в кабине железный. Кстати, он мне и путёвку в этот санаторий организовал. Чтобы коленки подлечила.
           – Ну, ты, Полина, и экстремалка, – подвела итог ещё одна женщина. – Я бы так не смогла.
           – Да ладно тебе, – возразила ей Полина. – Просто тебе нормальные начальники не попадались.
           Никто ей не возразил. Группа отдыхающих удалилась, так что Арефьев не узнал, чем закончились приключения крановщицы Полины.
           Снова наступила тишина. Однако длилась она недолго. Близилась полночь, все звуки обострились. Номер, где обитал Арефьев, располагался на третьем этаже, поэтому даже лёгкие шаги по бетонным плитам, коими выложена площадь перед входом в корпус, отдавались гулким эхом.
           Шли двое. Остановились. Женский голос произнёс грустно:
           – Что делать, Нина, не могу даже представить.
           – Говори тише, – ответил второй женский голос. – Ночь. Всё слышно.
           – Нина, я никому здесь не нужна, – прошептала первая женщина.   
           Странное дело: то ли ветер подул в его сторону, то ли ночь всему виной, но шёпот Арефьев слышал даже лучше, чем в дневное время обычный, не приглушённый голос.
           Вторая женщина не отвечала.
           – Ну, что ты молчишь, Нина? – снова продолжила шептать первая.
           – А что говорить, если на все твои старания от него ноль внимания.
           – Что же делать, Нина? Мне уже много лет, молодым мужчинам я не интересна. А теперь выходит, что и ему тоже.
           В голосе женщины явно чувствовалась горечь.
           – Осталось одно средство, – прошептала вторая.
           – Какое же? – спросила первая с надеждой в голосе.
           – В номере расскажу, – уже громче произнесла первая. – Кто-то идёт сюда. Зачем лишние уши? Да и прохладно стало.
           Снова послышались шаги, прозвучал скрип открываемой  входной двери в корпус, и всё смолкло. Арефьев ещё несколько минут вслушивался в тишину, однако доносился только шум далёкого моря, да в номере лёгкий ветерок шуршал шторой.


ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРИГЛАШЕНИЕ

           Следующий день прошёл как обычно, но с одним отличием: Арефьев решил сходить на «царскую» тропу. Нина Петровна, главная физкультурница санатория, сразу после завтрака собрала группу желающих совершить экскурсию к знаменитой тропе, в советское время переименованной в «солнечную».
           – Сегодня мы с вами отправимся в интересное путешествие, – говорила Нина Петровна экскурсантам. – Пойдём пешком вверх, к санаторию имени Розы Люксембург. Идти нужно быстро, но не забываем глядеть на окрестные замечательные виды. Теперь немного о самой тропе. Её длина шесть тысяч семьсот одиннадцать метров. В тысяча девятьсот первом году её прорубили в скалах таким образом, чтобы семья императора Николая Второго могла ездить по ней в карете от Ливадийского дворца к имению «Ай-Тодор», принадлежавшему дяде императора, Великому князю Николаю Михайловичу Романову – вот как прежде называлась территория санатория. А теперь – в путь!
           Нине Петровне недавно исполнилось семьдесят пять лет. Сухая весёлая старушка обладала громким голосом и довольно ироничным нравом. Когда отдыхающие, большей частью мужчины, страдая одышкой и болью в нетренированных коленных суставах, молили об отдыхе и тяжело садились на всё, что подходило для этой цели, Нина Петровна окидывала их удивлённым взглядом и негромко говорила:
           – Я в своей долгой жизни, – а мне месяц назад стукнуло семьдесят пять, – привыкла опираться на крепкое мужское плечо. Не хотите ли вы сказать, что на ваше плечо женщины опираться не могут? Не поверю. Или…
           После этого сакраментального «или» мужчины подскакивали как ошпаренные и молча, какими-то судорожными движениями, но с улыбками на лицах, продолжали прерванное движение.               
           Наконец экскурсанты взобрались на место, где рядом с неказистыми металлическими воротами, ведущими в санаторий, на камне красовалась выбитая резцом надпись: «Солнечная тропа. 6711 м.»
           – Наша экскурсия окончена, – неожиданно объявила Нина Петровна. – Дальше идите самостоятельно. Тропа почти горизонтальная. Я же, как вы, наверно поняли, больше люблю перепады высот. Тропа выходит к Ливадийскому дворцу. Оттуда вы можете либо вернуться сюда и спуститься к санаторию «Украина», либо сесть в автобус и вернуться с комфортом в наш санаторий. Пока, господа.
           И старушка, прыгая с камня на камень, скрылась далеко внизу.
           Арефьев прошагал по Солнечной тропе до Ливадийского дворца, а вернулся в санаторий на автобусе. Когда он, уставший, сделал не больше трёх шагов по каменной лестнице, ведущей в свой корпус, то внезапно позади себя услышал знакомый голос:
           – Ну вот, опять ноль внимания.
           Владислав Николаевич обернулся: позади стояли две женщины: «серая мышка» и брюнетка в голубой куртке.
           – Это Вы – мне? – спросил удивлённый Арефьев.
           – Да, Вам, – подтвердила брюнетка.
           «Серая мышка» молчала, глядела в сторону и всем своим видом показывала, что она здесь не при чём.
           – Во-первых, здравствуйте, – сказала владелица «голубой куртки». – Мы с Вами виделись в автобусе, когда ехали из Ялты в санаторий, а потом познакомились при оформлении. Вы Владислав Арефьев, так?
           – Да, меня так зовут, – признался Арефьев. – Здравствуйте.
           «Что она от меня хочет?» – пронеслось в голове.
           И вспыхнула ещё одна мысль: «А она не такая уж и гордячка!»
           – А Вас, помнится, зовут Валей, – сказал он вслух, но неуверенно.         
           – Да, – улыбнулась брюнетка.
           Только теперь до него дошло: женщина снова без очков. Её улыбка, лёгкая и приятная, обнажила ровный ряд мелких белых зубов.
           – Вчера в бассейне я несколько раз хотела заговорить, но Вы смотрели сквозь меня, словно я прозрачная. А вот теперь сразу узнали, – «уколола» Валя.
           – Извините, – растерялся Владислав Николаевич от такого напора.
           – А мою подругу зовут Нина, – повернулась Валя к «серой мышке».
           – Очень приятно, – из вежливости качнул головой Арефьев.
           Он никак не мог прийти в себя. Та, которую он называл про себя недоступной, сама подошла к нему. Подошла и разговаривает!
           – Мы живём тоже в третьем корпусе, на пятом этаже, – продолжала между тем Валя. – В одном номере. Предлагаю познакомиться. Скучно ведь, Вы не находите? Предлагаю, например, собраться у нас.
           – Ну, зачем же вас стеснять, – качнул плечами обалдевший Арефьев. – У меня двухкомнатный номер на третьем этаже. Давайте там и познакомимся. Можно сегодня вечером. Придёте?
           – Придём, – улыбнулась Валя.
           – Тогда – до вечера. Время после ужина вас устроит? Или это поздно?
           – Нет, не поздно, – сказала Валя задорно. – Заодно что-нибудь возьмём в столовой. Вино ведь будет?
           – Конечно, – в свою очередь улыбнулся Владислав Николаевич.
           – Тогда – до встречи, – махнула рукой Валя.
           «Серая мышка» Нина смотрела на подругу во все глаза и открыв рот. Выражение её лица говорило: «Ну, ты, Валюха, даёшь!»
   

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВСЁ СЛУЧИЛОСЬ

           После обеда Арефьев занялся подготовкой к вечерней встрече.
           Санаторий «Украина» располагался на Нижней Мисхорской дороге, а ближайшие магазины находились в Кореизе, посёлке, теснившемся среди скал, нависавших над Мисхором. Владислав Николаевич считал себя человеком, физически неплохо подготовленным, но и ему доставляло немало труда подниматься по извилистой каменной лестнице, ведущей в Кореиз. Вот и теперь Арефьев, уставший после утреннего похода в Ливадию по Царской тропе, потратил много сил на восхождение в Кореиз. Однако результатом остался доволен: купил две бутылки хорошего крымского вина: «Чёрный доктор» и «Седьмое небо князя Голицына», пакет с миндалём, а в придачу – свежие и засахарённые фрукты. Словом – подготовился неплохо.      
           В урочный час раздался стук в дверь.
           – Открыто, – сказал Арефьев, оглядывая сервировку.
           Увиденной картиной Владислав Николаевич оказался доволен. Стол в гостиной ломился от яств. Разрезанные особым способом и разложенные розеткой апельсины и грейпфруты, орехи, засахарённые вишни, курага, изюм, чернослив – целая симфония в цвете благоухала и радовала глаз. В свете люстры, свисающей с потолка, искрились стенки трёх фужеров, – их Арефьев достал из серванта, предусмотрительно установленного администрацией санатория в его двухкомнатном номере, имевшем категорию «люкс».
           Женщины вошли и попятились.
           – Ух ты! – не удержалась от восклицания «серая мышка» Нина.
           Валя с интересом оглядела стол и посмотрела Арефьеву прямо в глаза. В их глубине он увидел искорку неприкрытого удовлетворения, мол: «Я именно этого и ожидала!»
           – Присаживайтесь, девочки, – предложил гостеприимный хозяин.
           Застольная беседа началась после дегустации «Чёрного доктора», разогревшего кровь, и велась некоторое время на темы, связанные с отдыхом, его монотонностью и доставшей всех скукой.
           Неожиданно «серая мышка» Нина вздрогнула, бросила быстрый взгляд на Валю и резко встала.
           – Что с Вами? – поднял брови Владислав Николаевич. – Что-то не так?
           – Да-а, – протянула Нина. – У меня разболелась голова. Кажется, поднялось давление. Пожалуй, я пойду к себе, прилягу.   
           Она резко отставила стул и почти бегом выскочила из комнаты. «Что-то не похоже на человека с высоким давлением», – подумал Арефьев и посмотрел на Валю. Она сидела, наклонив голову над столом.
           – Владислав, – сказала Валя медленно. – Можно, я буду Вас так называть?
           – Конечно, – разрешил Арефьев. – Мы же теперь знакомы. Вы – Валя, я – Владислав. Всё просто.
           – Владислав, – продолжала Валя. – Вы же понимаете, чем этот вечер должен закончиться?
           Арефьев помолчал, обдумывая сказанное женщиной. Сердце вдруг заколотилось, к горлу подступил комок. «Господи! Неужели так быстро? – пронеслось в голове. – Ну, что ж?! Тем лучше».   
           Он медленно кивнул, глядя Вале в глаза.
           Она с явным облегчением вздохнула, затем поднялась, подошла к Владиславу Николаевичу, обняла его и жарко поцеловала. Поцелуй длился долго. Арефьев чувствовал, что женщина вся дрожала, когда её руки ласково касались его шеи, ерошили волосы на затылке. Наконец Валя отстранилась.
           – Я в душ, – выдохнула она. – Где он здесь?
           – Я покажу. В этом номере их два.
           Арефьев отвёл женщину, показал, где находится вторая душевая кабинка, и почему-то сказал:
           – А я пока приберусь на столе. И тоже приму душ.
           Когда немного погодя Владислав Николаевич вошёл в спальную комнату, на большой двухместной кровати обнажённая женщина ждала его в позе кошки, потягивающейся на четырёх лапах. Это зрелище настолько его ошарашило, что он непроизвольно сглотнул. Внезапно возникло и устремилось прямо в сердце чувство щенячьего восторга. «Какая женщина!» – мысленно простонал Арефьев.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ. «ПРОГОН»

           На следующий день, когда Арефьев вместе с Валей, взявшей его под руку, выходил из столовой, Катя сказала:
           – Владислав, поэтический вечер приближается неотвратимо. Сегодня прогон, или иначе: репетиция, – уж не знаю, как назвать. Через час жду Вас в кинозале.
           Валя с испугом взглянула на Владислава Николаевича.
           – Владик, – прошептала она, – какой ещё «вечер»? И что это за «прогон» такой?
           – Видишь ли, Валюша, – он решил именно так называть женщину, и она не возражала, – я некоторым образом ещё и литератор, поэт. И – довольно известный у себя на родине. Катя об этом знает, поэтому решила привлечь меня к своему мероприятию.
           – Ты пишешь стихи? – Валя даже отстранилась немного и взглянула Арефьеву в глаза. – А я думала, что ты только в постели такой… – она стала подбирать слово, – такой опытный.
           – Ну, в поэзии как раз не очень опытный, – улыбнулся Владислав Николаевич. – Мне ещё расти и расти. А за признание опытным в постели спасибо.
           Валя с неожиданной силой, но одновременно и с нежностью сжала локоть мужчины и потянулась губами к его лицу.
           – Я так истосковалась по мужскому вниманию, – прошептала она, улыбаясь. – По мужчине вообще. Кажется, что каждая клеточка моего тела хочет мужчину. Хочет до безумия.
           На её глазах выступили слёзы, и она не стала их утирать. Владиславу Николаевичу она вчера сказала, что её муж работает с ракетным топливом и по этой причине потерял мужскую силу.
           – А я ведь женщина, Владик, любимый мой, – шептала она прошлым вечером, целуя его в шею, лицо, глаза. – Я страстная, я так люблю мужскую ласку. Я могу отдавать всю себя. Но судьба так жестоко обошлась со мной.
           Она припадала к его груди, просила близости ещё и ещё, и потом в блаженстве замирала, закрыв глаза.
           Арефьев гладил её волосы, успокаивал, когда она плакала, – то ли от счастья, то ли так, по ходу жизни.
           «Какая женщина! Какая женщина!» – снова и снова мысленно повторял он.         
           «Неужели я наконец встретил ту, о которой мечтал всю жизнь: страстную, нежную, податливую, готовую в близости на всё?»
           Он словно улетал вместе с любимой высоко в небо, там расправлял внезапно выросшие крылья, и парил, парил…
           – Можно я пойду с тобой на этот «прогон»? – спросила Валя.
           – Конечно, милая, – ответил он, улыбаясь и целуя её в лоб.   
           По случаю прогона в кинозале раздвинули шторы из тяжёлого бордового бархата. На открывшуюся сцену перенесли трибуну, сработанную ещё в советские времена. Вместо сбитого герба несуществующей страны темнело овальное пятно. Молодая, довольно миловидная женщина устанавливала микрофоны и говорила:
           – Раз, раз, раз. Как слышно?
           Катя стояла далеко от сцены с отрешённым видом, вслушивалась в звучание и, наконец, сказала:
           – Сойдёт. Слышно даже здесь. Разборчиво, не фонит. А где девочки? О, Владислав! – заметила она Арефьева. – Я сейчас Вам всё расскажу. Кстати, у Вас есть стихи о весне? Было бы неплохо найти что-то воздушное, апрельское. Пока девочки готовятся, встаньте за трибуну и попробуйте что-нибудь прочесть.
           Арефьев послушно поднялся на сцену и сказал:
           – А можно я обойдусь без трибуны? Голос у меня громкий. Кроме того, и микрофон здесь есть.
           Действительно, на высокой треноге посреди сцены стоял концертный микрофон. Арефьев подошёл к нему, прокашлялся и начал:

Случайной птицы голос звонкий
как зов горниста поутру:
«Вставай! Над нашею сторонкой
весна раскинулась вокруг.
Она прогнала зимний холод,
из дальних стран впустила птиц,
и эта трель – последний довод
весны, не знающей границ».
И сразу запах клейких листьев
стал биться волнами в окно.
Внизу соседский парень свистнул –
и я так мог давным-давно.
Но я молчал. В окне напротив
застыл в пугающей тоске
твой одинокий тонкий профиль
с ажурной тенью на виске.
            
           – Подойдёт? – спросил Владислав Николаевич.
           – Вообще-то годится, – кивнула Катя. – Как раз в тему. Правда же, Маргарита Петровна?
           Женщина, которая недавно устанавливала микрофоны на трибуне, смотрела на Арефьева широко раскрытыми глазами и не отвечала.
           – Маргарита Петровна, что же Вы молчите? – настаивала Катя.
           Она посмотрела на свою помощницу, улыбнулась и сказала, уже мягче:
           – Видите, Маргарита Петровна, я пригласила на вечер настоящего поэта. Владислав, у Вас есть что-нибудь о любви? Можете прочесть?
           – Попытаюсь, – кивнул Арефьев.

Я не позволю наплевать мне в душу,
заговорить со мною свысока.
В своей душе я ненависть разрушу
и в женщину влюблюсь наверняка.
Мы будем с ней как два весёлых бога
творить миры, друг дружке их даря,
и проживём, как водится, немного –
ну, может, сто счастливых лет подряд.
Пока живу, не допущу разлуки:
любовь убьют забвение и даль,
и протяну вам дружескую руку –
учить тому, что сам я испытал.
Пусть сохранятся: бьющееся сердце
и души, не затронутые злом.
Вы посудите – если приглядеться,
мы очень ломки, схожи со стеклом.
Вот и любовь подчас не понимает
себя, срывая слабые ростки.
Она порой до неба возвышает,
порою режет сердце на куски.

           – Сойдёт? – спросил Арефьев.
           Из-за шторы показались три девушки. Они там слушали стихи, а теперь готовились выйти на сцену исполнять свои номера. Одна из них показала Арефьеву поднятый вверх большой палец.
           – Вот с этими стихотворениями и выступите на вечере, – решила Катя. – Видите: народу нравится.
           Валя всё это время просидела в третьем ряду. Когда Владислав Николаевич сошёл со сцены, она подошла к нему, опасливо прижалась к руке и застыла.
           – Ты что, Валюша? – мягко спросил Арефьев.
           – Не знаю, – призналась женщина. – Мне боязно: ты такой… популярный, что ли. Вон как на тебя смотрели все эти женщины… Ещё уведут.
           Арефьев только рассмеялся.               


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗАПОМНИМ НАВСЕГДА

           Вечер поэзии прошёл удачно. Благодаря Кате и Маргарите Петровне кинозал почти полностью заполнился отдыхающими. Арефьев попросил Валю запечатлеть это событие на фотоплёнку, и она с радостью выполнила его поручение.
           В корпус возвращались в ночной тишине.
           – Давай пойдём на море, – предложила Валя.
           Вниз шла широкая асфальтированная дорога. Слева остался остов недостроенного пятого корпуса, заброшенного с советских времён, поросшего буйной зеленью травы и кустов. Морской прибой слышался поначалу негромко, но по мере приближения к набережной и бетонным волнорезам, его мерный рокот становился более явственным. Добавился шорох гальки, перекатываемой волнами. Над морем сияла почти полная луна. Рябь лунной дорожки, достигающей берега, завораживала.
           – Давай запомним навсегда то, что видим сейчас, – прошептала Валя, прижавшись к руке Арефьева. – И эту жёлтую луну, и рябь дорожки. Видишь: она блистает прямо у наших ног и уходит вдаль, к горизонту. Мы, наверно, встретились именно здесь и именно теперь не иначе как по чьей-то доброй воле. Нам словно сказали: «Вот он, вот она, и они обязаны друг друга найти. И не теряться больше никогда. Как ты думаешь?»
           Владислав Николаевич вместо ответа крепче прижал женщину к себе и крепко поцеловал в губы. Удивился: с моря веял прохладный ветерок, а губы не остыли и бережно сохранили тепло. Он продолжал целовать шею и щёки, ладони, пальцы, уже успевшие озябнуть.
           – Пойдём наверх, – шепнула Валя. – Там хорошо, там тёплая постель. Я сегодня не уйду, останусь у тебя. Ты не против?
           Назад шли по крутой каменной лестнице, спрямлявшей путь.
           У входа в корпус маячила одинокая фигурка.
           – Нина, ты? – удивилась Валя.
           – Я ожидаю Полину и девочек из её номера, – монотонным голосом ответила Нина.
           На Арефьева она старалась не смотреть.
           С моря подул ветер. Женщина стала застёгивать замок-молнию на куртке. Выглядела Нина жалко. Валя это заметила, но только передёрнула плечами.
           Тем временем из вестибюля корпуса вышли три женщины и среди них крановщица Полина, выше остальных почти на голову.
           – Куда пойдём, девахи-одиночницы? – проговорила она весело. – Сегодня у нас опять намечается «пролёт», или кого-нибудь подцепим? Что, Нинка, проворонила мужика? Не боись, и тебе какого-нибудь старика найдём. Не завидуй своей соседке, она стерва, я тебе давно об этом говорила. У меня глаз намётанный. Я таких шкурниц вижу за версту.
           Тут Полина увидела нас с Валей и осеклась. Прошла мимо, чуть не толкнув спутницу Арефьева, и даже не извинилась.
           В номере Валя посмотрела Арефьеву прямо в глаза.
           – Нинка на меня обиделась. Ты думаешь, отчего она тогда так быстро ушла? Я под столом её так ущипнула, а потом показала кулак, что ей ничего не оставалось делать, как убежать. Она ведь тоже на тебя виды имела.
           Арефьев не знал, как реагировать. Его разбирал смех. «Вот такая она, женская дружба», – подумал он.      
           Впрочем, Владик постарался, чтобы Валя побыстрей забыла об инциденте с Ниной и её подругами.
           – Ты и вправду любишь меня? – спросила Валя после очередной близости. – Ты меня люби, я лучше, чем обо мне думают эти девки. Знаешь, я вообще женщин не люблю. Они все такие мерзкие, завистливые. Настоящие ведьмы.   
               

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. В РАЗВИЛКЕ МОЖЖЕВЕЛОВОГО ДЕРЕВА

           – А я скоро уезжаю, – однажды сказала Валя.
           – Почему? – удивился Арефьев. – Полная путёвка – это двадцать два дня. У нас ещё море времени.
           – Нет, Владик, я забыла тебе сказать, что мы с Толей разделили путёвку. Первую её половину забрала я, а мужу досталась вторая. Кстати, эту путёвку он и купил.
           Валя повела Арефьева в приёмную главного врача санатория, Виталия Давидовича Тимошенко. Она находилась рядом, на первом этаже третьего корпуса.
           Виталий Давидович слыл фигурой легендарной. Каждую прибывающую группу встречал лично, выходил к отдыхающим в актовый зал первого корпуса и несколько минут рассказывал об истории вверенной ему здравницы.
           Увидев санаторий впервые, новички испытывали настоящий шок. Первый корпус представлял собой белоснежный дворец, напоминающий античный храм и одновременно – корабль, устремившийся в океан. Множество высоких колонн, огромные статуи на выступах крыши, каскад фонтанов, балюстрады и светильники – всё говорило о стремлении создать особое настроение, схожее с полётом души. Казалось – да так оно и было на самом деле, – что здесь больные должны выздоравливать от одной только атмосферы благости, созданной архитектором. Впечатляли огромный многоуровневый парк, повсюду устроенные видовые площадки и, конечно же, синее море, чьи волны разбивались о волнорезы у самого подножья высокой скалы, на вершине которой стоял санаторий. 
           Так думал Арефьев, пока сидел в приёмной главного врача. За это время Валентина успела оформить на мужа вторую часть путёвки. В номер, где жили Валя и Нина, Анатолия поселить, конечно, не могли, поэтому супругу предоставили другой номер в этом же корпусе. Кроме того, Валя доплатила, сколько нужно, и получилось так, что она и  муж получили возможность ещё два дня отдыхать вместе.
           Арефьев все эти действия Вали наблюдал с болью в душе. Он видел, что его женщина по отношению к супругу проявляла искреннюю заботу, её глаза стали светиться, а голос приобрёл сразу уверенность и силу.
           «Так с кем же она настоящая: со мной, или с мужем?» – размышлял Владислав Николаевич. Странно, но с ним Валя продолжала вести себя по-прежнему ласково, а в близости проявляла безудержную страстность.
           От этих мыслей Арефьев затосковал, отклонил просьбу Вали пойти вместе к морю, сославшись на плохое самочувствие, но через десять минут вышел из корпуса и направился в парк.
           За плавательным бассейном, чуть ниже по склону, у Владислава Николаевича имелось укромное место, где пять лет назад, сидя в импровизированном кресле, устроенном природой в удобной развилке старого можжевелового дерева, у него после многолетнего перерыва снова начали слагаться стихи. Вот и сейчас, свернув с асфальтированной дорожки, Арефьев отыскал то самое дерево, ту самую развилку, подтянулся на руках и сел, ощущая спиной шершавую кору. Его окутал плотный, восхитительный можжевеловый запах, не похожий ни на что на свете. И полились стихи…
         

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. «ЗАЯЦ НАД БЕЗДНОЙ»

           В кинозале давали фильм со смешным названием: «Заяц над бездной». Валя сказала как-то, что любовь любовью, но иногда нужно от неё и отдохнуть. Владислав Николаевич не возражал, но от просмотра неизвестного фильма многого не ожидал. Он искренне считал, что после распада Советского Союза отечественный кинематограф умер.
           Из номера Арефьева пара вышла за полчаса до сеанса.
           – Давай пойдём через парк, – попросила Валя.
           Владислав Николаевич согласился. Уже стемнело. В парке включили освещение. Фонари, упрятанные среди ветвей кедров и кипарисов, своим рассеянным зеленоватым светом создавали иллюзию, что путь лежит прямо посреди некоей сказки, доброй и приветливой.
           – Владик, – вдруг сказала Валя, склонив голову ему на плечо, – ты понимаешь, что мы сейчас находимся прямо посреди своего счастья? Ты и я, и вокруг больше никого. Господи, как же мне хорошо!
           Не дожидаясь ответа, женщина остановилась и обняла Арефьева. Он почувствовал, как в страстном порыве напряглось её тело.
           Затем Валя вздохнула, отстранилась и сказала тихо, словно извинялась:
           – Что-то я стала слишком эмоциональной. Но ты должен понять: в моей жизни так мало счастья. Ты такой нежный, такой по-хорошему старомодный. Представляешь, дома Толик даже не называет меня по имени.
           – Да ладно? – не поверил Арефьев. – Так не бывает. Как-то же он должен тебя называть. Жена всё-таки.
           – Нет, бывает, – вздохнула Валя. – Ещё как бывает. Меня словно бы нет. Говорит только: «Послушай», «Ты», «Эй!», «Принеси!», «Ты где?», ещё как-то – уже и не помню. А ты: «Валя, Валюша, Валюшенька». Ты даже не представляешь себе, как это приятно.
           – Ну, не расстраивайся, Валюшенька, – утешал её Арефьев.
           – Ой! – вдруг вскрикнула Валя. – Мы опоздаем на фильм!
           Зрителей в кинозале оказалось немного. Владислав Николаевич и Валя сели на два свободных кресла справа от центрального прохода. С первых минут, ещё с титров, Арефьев понял, что картина ему понравится. Безумно красивая музыка проникала прямо в душу. Титры раскрыли имя композитора, её написавшего – Алексей Рыбников, – и сразу стало ясно, что впереди неординарное зрелище. Сказка, притча – все эти определения меркли перед плотным потоком действа, закрученного подобно упругой спирали. Любовь: чистая и одновременно неистовая, для которой нет ни государственных границ, ни сословных барьеров – показана так ярко и здорово, что сам веришь в осуществление любого желания. Понимаешь: не только дочери цыганского барона, но и королевы Англии можно добиться, приложив должное усилие. Великий Богдан Ступка, бесподобный Сергей Газаров, юная Валерия Ланская – настоящие кудесники, сотворившие чудо любви в умелых руках режиссёра Тиграна Кеосаяна.
           Из кинозала вышли молча.
           Арефьев сказал:
           – Не знаю, как ты, Валюша, а я теперь думаю, что после великого фильма Франко Дзефирелли «Ромео и Джульетта» с Оливией Хасси и Леонардом Уайтингом, это самый лучший фильм о любви.
           Валя ничего не ответила. На её лице лежала лёгкая тень грусти.
           – Мы скоро расстанемся, – сказала она у дверей, ведущих в корпус. – Сказка подходит к своему концу. Я не знаю, как из неё выйти. Ты даже не представляешь, как это мучительно.
           – А нужно ли? – спросил Арефьев растерянно.
           Пока ехали в лифте, Валя молчала, опустив голову. Вышли на пятом этаже, где находился её номер,
           – Я устала, – вздохнула Валя. – Пойду к себе. Не провожай меня, пожалуйста.
           Владислав Николаевич остановился и смотрел, пока сгорбленная фигурка в голубой курточке не скрылась за дверью номера.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ОН И ОНИ

           На следующий день Валя заглянула к Арефьеву. Выглядела женщина неважно: волосы не уложены, глаза не накрашены, к тому же казались воспалёнными. Глядела куда-то в сторону, взгляд только на миг пробежал по лицу Владислава Николаевича, и в нём почудился немой вопрос: «Ну, ты понимаешь ситуацию? Я ничего не могу поделать – так уж случилось».
           – Владик, – сказала она быстро. – Я на минутку. Толик приехал. Он как раз сейчас поселяется. Запомни: ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Не ходи за мной, не встречайся даже взглядом. Понял?
           Арефьев кивнул. Потянулся к Вале, хотел обнять, но она увернулась, тяжко вздохнула и быстрым шагом, почти бегом выскочила в коридор, предварительно убедившись, что он пуст и никто её не видит.
           Владислав Николаевич весь день провёл в номере. Выходил только в столовую, но не видел там ни Вали, ни её таинственного мужа. Хотел пойти в бассейн, собрал сумку с плавательными принадлежностями, но потом бросил её на кровать и решил просто побродить по парку.
           Ходил долго: то вниз, к морю, то вверх, к своему потайному месту. Сел там, открыл записную книжку – он её носил с собой постоянно, – снял колпачок с шариковой ручки, написал несколько слов: «Я готовлю тебе подарок: не шампанское, не духи – вывожу под свечной огарок свыше спущенные стихи». Он представил в воображении этот огарок, ночь вокруг, себя в просторной рубашке, с задумчивым взглядом и гусиным пером в руке. Поморщился, вздохнул, закрыл записную книжку, сунул во внутренний карман куртки, туда же отправил шариковую ручку с предварительно надетым колпачком, встал и направился назад, в свой корпус.
           Валю увидел издалека. В той же голубой курточке, в чёрных брючках, она шла под руку с высоким, тонкого сложения мужчиной в тёмно-коричневой куртке по пояс. «Муж» – сразу понял. Не стал сворачивать, продолжал свой путь, не ускоряя шаг, но и не замедляя его. Так как Валя и Толик шли медленно, он вскоре поравнялся с ними. Стал слышен разговор. В основном говорил муж, а Валя по большей части кивала или отвечала односложно. До Арефьева долетали только отдельные слова: «Ты», «Послушай», «Знаешь», какие-то ещё. Имя жены не прозвучало ни разу.
           Владислав Николаевич прошёл мимо пары, едва не задев Толика рукавом своей куртки. Тот вежливо посторонился и окинул прохожего быстрым взглядом. Арефьев сказал: «Извините», и пошёл дальше. Заметил краем глаза, что Толик лысоват, лицо тонкое, с правильными чертами, но какое-то безликое, не запоминающееся. Показалось ещё, что, слушая мужа, Валино лицо неестественно вытягивалось, щёки белели, а глаза как-то странно уходили вглубь себя.
           Впрочем, проходя мимо, Арефьев даже не повернул головы в их сторону, и через несколько секунд уже открывал входную дверь в корпус.      


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. УЕХАЛА

           На следующий день, около десяти часов утра, Арефьев одевался, чтобы идти в бассейн. Послышался робкий стук в дверь.
           – Открыто, – крикнул.
           В номер бесшумно проскользнула Валя.
           – Это я, – сообщила она тихо. – Не ждал?
           – Ты что, сбежала от мужа? – удивился Арефьев.
           – У нас мало времени, – быстрым шёпотом сказала женщина, закрывая дверь на защёлку. – Толик ушёл играть в теннис. Я ему сказала, что пойду на прогулку в парк санатория «Днепр». Владик, я так испугалась вчера, когда ты нас обогнал. Но ты у меня молодец, ничем себя не выдал.
           Она раздевалась на ходу и увлекала Арефьева во вторую комнату, где находилась большая двуспальная кровать. Владислав Николаевич в шутку называл её «сексодромом».
           – Я так по тебе соскучилась, – говорила она громким шёпотом.
           Арефьев понял, что ещё минута, и она заплачет.
           – Успокойся, Валюша, – он гладил её волосы и целовал глаза. – Всё будет хорошо.
           Она всё-таки заплакала.
          – Владик, милый, мне плохо. Я так счастлива, что за эти дни узнала тебя. Теперь не могу представить, как же снова окунуться в эти будни. Ты не такой, как некоторые – ласковый, предупредительный. С тобой так хорошо. Ты даже не понимаешь сам, насколько отличаешься от остальных мужчин. Такого, как ты, я никогда не встречала, поверь. Никогда в жизни.
           Она тихо плакала и не утирала слёз.
           Арефьев вдруг понял, что эта уже не очень молодая женщина действительно любит его. Не понимал, почему так случилось. Он ведь в сущности средний, обычный человек. Разве что – начиная с раннего детства – его учили уважать женщин, видеть в них слабых, часто беззащитных существ. Мужчина их должен защищать, любить и лелеять.
           И – всё.
           Но в советской стране так учили всех.
           Близость длилась долго. Страсть пронизывала обоих с какой-то отчаянностью, доходящей до исступления. Когда всё закончилось, они лежали расслабленные и счастливые. Валя с трудом встала с постели, поцеловала Владика и стала медленно одеваться. Он наслаждался созерцанием тела женщины, красивым, стройным, для её возраста почти идеальным. Манили к себе тяжёлые груди – молочно-белые и соблазнительные, – в меру широкие бёдра, полные и абсолютно ровные ноги. Из-за короткой причёски «под мальчика» Валя казалась гораздо моложе своих лет. Открытую шею без единой морщинки так и хотелось укрыть поцелуями.
           На прощание Валя поцеловала Арефьева в губы, слабо улыбнулась и сказала:
           – Господи, как же я хочу ещё хотя бы один раз, один только разочек встретиться с тобой, милый, милый мой Владик.
           Эта встреча оказалась последней.
           Назавтра она уехала. Владислав Николаевич из окна номера наблюдал, как Толик нёс в руках два чемодана, а Валя покорно шла позади, опустив голову. В открытое окно доносились натужное сопение Толика и его же отрывистые фразы, что-то вроде: «Поезжай на дачу, полей грядки и…» Больше ничего Арефьев не услышал, так как муж и жена скрылись за углом. Владислав Николаевич торопливо оделся и вышел из корпуса. Шёл быстро, почти бегом.
           К сожалению, опоздал. Дорога к воротам санатория шла круто вверх. Когда, запыхавшись, Арефьев подошёл к автобусной остановке, то увидел Толика, возвращавшегося назад. Он подозрительно осмотрел Владислава Николаевича с ног до головы, но ничего не сказал. В это время рейсовый автобус марки 26 проехал мимо  и скрылся из вида. Только надсадный рёв двигателя, помогавшего ПАЗику преодолевать подъём, еще некоторое время слышался, но потом затих и он.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

           Потянулись будни.
           Однажды, у входа в столовую, Арефьева остановила Катя Дёмина.
           – Владислав, – сказала она, – как Вы относитесь к тому, чтобы в эту пятницу выступить перед отдыхающими?
           – В смысле? – не понял Арефьев. – Как это – выступить?
           – В смысле почитать стихи. Я тут недавно взялась за книгу: ту, что вы подарили в прошлом году. Стихи показались очень сильными. Я уверена, что они понравятся не только мне. Вы уже выступали перед большой аудиторией?
           – Конечно, – кивнул Арефьев. – Здесь же, неделю назад.
           – Вы не поняли, – покачала головой Катя. – Неделю назад мы соорудили, так сказать, сборную солянку. А теперь я предлагаю организовать Ваш личный творческий вечер. Ваш и больше ничей. Идёт?
           – Идёт, – пробормотал Владислав Николаевич. – А если я стану заикаться? И главное: смогу ли удержать внимание огромного зала?
           – Я помогу, – улыбнулась Катя. – Имейте в виду: у Вас ещё два дня. Готовьтесь.
           После обеда Арефьев стал составлять план выступления. Написал список стихотворений, потом подумал и аккуратно его зачеркнул. Чем же удержать внимание такой разношёрстной аудитории? Показалось, что из всего ранее написанного не годится ничего. Горько вздохнул, резко встал, на пол сбросил книги и листы, исписанные мелким почерком, и вышел из номера, хлопнув дверью. Направился в первый корпус, чтобы сказать Кате о своих сомнениях и попросить отменить вечер.
           Первое, что он увидел на входе в корпус – большой плакат, вывешенный на месте, где обычно даются объявления о кинофильмах. На плакате огромными буквами сообщалось о времени и месте его творческого вечера. Рядом стояли люди – человек пять, мужчины и женщины, – и вполголоса о чём-то говорили. Арефьев подошёл и прислушался.
           – Никогда не думала – говорила брюнетка средних лет своему спутнику, обладателю очков в металлической оправе и розовой лысины, – что в нашем санатории отдыхают поэты. Хотелось бы послушать. Как думаешь?
           – Ну-у, – прогнусавил владелец очков и лысины.
           – Вот и хорошо, – сказала брюнетка. – Пойдём. А что дома делать?
           – Ну-у, – запротестовал мужчина.
           – Решено! – тряхнула причёской женщина. – Один вечер обойдёшься без пива.
           Мужчина тяжко вздохнул и опустил голову.
           Стоящая рядом с ними молодая парочка старательно переписывала дату вечера в свои блокноты. А люди всё подходили и подходили. «Всё ясно, – вздохнул Арефьев. – Что ж, отступать некуда».
           Он пошёл на своё любимое место в можжевеловой рощице, сел в импровизированное кресло и стал ждать, когда снизойдёт вдохновение…
           …В пятницу вечером кинозал заполнился почти полностью.
           – Что я говорила? – шепнула Катя Арефьеву на ухо. – Аншлаг!
           Они стояли на сцене, по обе стороны от маленького столика, где лежали четыре книги – всё, что нашлось в местной библиотеке и у Арефьева в саквояже. Впрочем, эти маленькие книжки – единственное, что у него вышло в свет.
           Катя представила Арефьева публике и села на стул, стоявший рядом.
           В глазах зрителей Владислав Николаевич увидел напряжённое ожидание. Какой-то мужчина мирно спал, откинувшись в кресле. Женщина, сидевшая рядом, делала вид, что не знает его, но то и дело окидывала спящего презрительным взглядом.
           Арефьев начал читать без вступительного слова:

С её волшебностью и силой
среди времён сравнений нет.
И пусть её не пригласили,
не приготовили билет, –
она живёт, когда природа
устав, ложится умирать,
вбирая каждый луч восхода
и ночи чёрную печать,
когда томительны секунды,
а дни летят, как поезда.
Её порой дождаться трудно,
надеясь долгие года.
Она проста и бесконечна,
и с ней прекрасен миг любой.
Она не гостья в мире вечном –
звезда по имени Любовь.

           Стихотворение зал принял хорошо. Спящий мужчина вздрогнул от громких аплодисментов и больше уже не спал. Арефьев продолжал читать. Решил, что стихи о любви для этой аудитории более соответствуют её настроению, и не прогадал.
           Время промчалось незаметно. Катя начала поглядывать на часы. Владислав Николаевич кивнул и сказал публике, что вечер подошёл к своему завершению. Зрители с этим не согласились – они требовали ещё. Катя нахмурила брови. Арефьев судорожно сглотнул и решил закончить выступление стихотворением, написанным вчера в можжевеловой роще:

Уезжая с моря, оглянись,
помаши рукою наугад:
я внизу, где старый кипарис,
где ажур затейливых оград.
Так тепло. В Крыму апрель цветёт
и поют о счастье соловьи,
но блаженство рая не придёт,
если нет ни страсти, ни любви.
Уезжая в вечность, оглянись,
здесь любовь оставлена твоя.
Посмотри с дороги вправо, вниз.
Промелькнёт фигурка. Это я.   

           Катя внимательно посмотрела на Арефьева и тихо спросила:
           – Это о Вашей спутнице, Вале?
           Владислав Николаевич ощутил, что краснеет.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. НЕКСТАТИ ПОЯВИВШИЙСЯ ТУМАН

           Прошло два месяца. Арефьев занимался подготовкой к свадьбе своей младшей дочери. На своём предприятии он считался большой шишкой и ездил с Лёней Федотовым, персональным водителем. Когда они вдвоём отправились в салон заказывать платье невесты, водитель сказал:
           – Владислав Николаевич, по-моему, у Вас телефон звонит.
           – Да? Сейчас посмотрим, кому я нужен.
           И осёкся. Звонила Валя.
           – Ты? – удивился Арефьев. – Что-то случилось?
           Его голос неожиданно сел. В горле запершило. Внезапно проснулась память. Она, словно книжку, раскрыла снова те несколько дней в апреле, когда душу немолодого мужчины посетила нечаянная любовь.
           – Ничего особенного не случилось, Владик. Просто я сижу на даче, совсем одна. Около часа поливала цветы. Журчала вода из лейки. Под эти звуки я вдруг вспомнила тебя. Так захотелось услышать снова твой голос, твоё дыхание в трубке. Вспомнила те вечера и ночи, когда мы любили друг друга. Стало так тоскливо, так одиноко, что хоть плачь.
           Она замолчала. Слышались только дыхание и ещё какие-то звуки, словно сдерживаемое рыдание. Арефьев не стал ничего говорить, ждал, что ещё скажет Валя.
           – Владислав Николаевич, – решился прервать разговор Лёня. – Мы приехали.
           Арефьев кивнул и приложил палец к губам.
           – Может быть, я выйду и покурю? – спросил Лёня. – А то как-то неудобно…
           Владислав Николаевич улыбнулся, поощряя деликатность водителя, и махнул рукой, разрешая перекур.
           – Владик, ты меня слушаешь? – прервала молчание Валя.
           – Да, Валюша.
           – О, Господи, как же я люблю, когда ты меня так называешь! Словно вырастают крылья. Не смейся, Владик, но я даже стихи написала.
           – Да? – удивился Арефьев.
           – Не знаю, насколько они хороши. Конечно, ты поэт и пишешь лучше, но у меня эти строки родились от чистого сердца. Можно, я прочту? Я их заучила наизусть.
           – Конечно, Валюша, я внимательно слушаю.
           Валя шмыгнула носом, откашлялась, и начала читать.

Милый мой, единственный, ласковый, родной!
Я бы полетела птицей за тобой.
Лёгкая душа моя рвётся из груди,
зная, что сгустилась темень впереди.
Я любила искренне, по ветру ты плыл.
Дай же, Боже, ветра, нежности и сил:
Ты влюблённым – вера и в пути оплот,
чтобы, словно птицам, вырваться в полёт.
Милый мой, единственный, ласковый, родной!
Как же можно выжить без тебя одной?..            
 
           Валя закончила.
           – Что скажешь? Плохо? Я – от души, с чистым сердцем. Что же ты молчишь?
           Арефьев широко раскрытыми глазами смотрел впереди себя, куда-то сквозь лобовое стекло, но ничего не видел из-за некстати появившегося тумана. Он сморгнул, и туман исчез вместе с двумя слезами, скатившимися вниз, к уголкам рта.

20 августа 2006 г. – 6 июня 2022 г.

Рисунок Владимира Ивановича Оберемченко, г. Макеевка