Милый мой, единственный...

МИЛЫЙ МОЙ, ЕДИНСТВЕННЫЙ…


ПОВЕСТЬ

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.


I. В АВТОБУСЕ

           Автобусы прибывали, заполнялись пассажирами, и неспешно отъезжали от автовокзала. Владислав Николаевич Арефьев свои два чемодана поставил на тёплый асфальт и осмотрелся. Он помнил, что мимо санатория «Украина» проходит маршрут автобуса под номером двадцать шесть. Именно на платформе, над которой возвышался металлический столб с указателем «Маршрут 26», Арефьев и остановился.
           В Ялте бушевала весна. Уже ранним утром в воздухе начинало разливаться тепло. Куртка, в которой приехал Арефьев, стала доставлять неудобства. Снять её он не решался, так как во внутреннем кармане лежали деньги. Однако, если автобус долго не подъедет, у гостя Крыма могли начаться настоящие неприятности, так как местные жители в основном уже ходили в рубашках с короткими рукавами, и выглядели вполне счастливыми, а Владислава Николаевича с каждой минутой всё сильнее донимало припекающее солнце.
           Автобус нужной марки подошёл через пятнадцать минут. Арефьев сел на свободное кресло, у ног поставил чемоданы, и огляделся. Желающих ехать в столь ранний час более не нашлось, и водитель сошёл на платформу размять ноги, а заодно купить стаканчик утреннего кофе в ближайшем автомате. В опущенное стекло окна проникла прохлада, и Арефьев с наслаждением вздохнул.
           Из подземного перехода, соединяюшего верхнюю часть автовокзала с нижней, появилась небольшая группа людей с автобуса, только что подъехавшего из Симферополя – две женщины и трое мужчин. В руках они несли чемоданы, а одна из женщин катила объёмистую сумку на колёсиках. Одета она была в ярко-голубую куртку из плащевой ткани, имела чёрные как смоль блестящие, коротко остриженные волосы, а глаза под чёрными бровями скрывали такого же цвета защитные очки.
           Мужчины рассредоточились по салону, а женщины сели вместе на сиденья в том же ряду, что и Арефьев, но чуть ближе к водителю. Владислав Николаевич поневоле засмотрелся на обладательницу голубой куртки и чёрных очков. Если её подруга выглядела серой мышкой, то брюнетка являла собой образ гордой особы, глядевшей на людей свысока, при этом за стёклами непрозрачных очков оставалось загадкой её отношение к окружающим. Арефьев даже возраст незнакомки определить не смог: то ли тридцать, то ли сорок лет.
           Тем временем салон автобуса понемногу заполнялся пассажирами. Водитель зашёл с передней двери и начал собирать плату за проезд. Брюнетка наклонилась, отыскивая деньги в сумочке, и Арефьев понял, что незнакомке не тридцать лет, а скорее – сорок. Заметил он и то, что обладательница чёрных очков, несколько раз обведя взглядом салон, задерживалась на мгновение на его лице. Впрочем, точно так же она осматривала и других спутников.
           Автобус тронулся, и Владислав Николаевич переключил своё внимание на окружающие пейзажи. Южный берег Крыма он посещал уже пятый раз. Впервые побывал здесь четверть века назад, будучи ещё молодым человеком. Теперь же ему, как одному из руководителей довольно большого промышленного предприятия, профсоюз оплатил двухкомнатный номер в санатории «Украина». В прошлом году Арефьев тоже отдыхал в этом санатории, но делил однокомнатный номер сначала с одним постояльцем, потом с другим, и это Владиславу Николаевичу совсем не понравилось, тем более, что второй сосед запомнился чудовищным храпом и пахучими, по неделе не стираными носками.
           Автобус спустился на нижнюю дорогу, и внизу, совсем рядом, глубокой синевой блеснуло море. Под утренним солнцем оно лежало томное, ровное словно лист. Апрель в этом году выдался тёплым и безветренным. Листопадные деревья успели выпустить клейкие, блестящие листочки, а кипарисы и сосны оттеняли их тёмной, насыщенной зеленью прошлогодней хвои.
           Люди на остановках выходили и заходили почти бесшумно. Арефьев вспоминал названия оставляемых позади здравниц: «Курпаты», «Кичкинэ», «Горный», «Парус», за которым слева на высоком утёсе взметнулся ввысь замок «Ласточкино гнездо». После «Жемчужины», и особенно санатория «Днепр» Владислав Николаевич начал готовиться к выходу. 
           Наконец показалась белоснежная декоративная стена с надписью большими буквами: «Украина». Здесь вышли три человека: Арефьев и те две женщины, которых он приметил ещё при посадке в Ялте. «Красивая, эффектная дама, – подумал он машинально, глядя, с какой грацией катит свою сумку брюнетка в голубой куртке. – Красивая, но недоступная. Мне такую гордячку вовек не покорить».
      

2. КАТЯ

           После хлопот, всегда сопутствующих регистрации и поселению отдыхающих, приезжающих в санаторий, наступили будни.
           Владислав Николаевич в своём большом двухкомнатном номере уже с первого дня стал ощущать себя непривычно одиноким. Ни поговорить, ни озаботиться, как прежде, мыслями и делами соседа по номеру. Стояла полная тишина, и давила мозг сопутствующая ей скука.
           Единственная отдушина – Катя, чьё рабочее место находилось при входе в столовую корпуса №1. Катя Дёмина занималась распространением экскурсий. Впрочем, её основное занятие – заведование библиотекой санатория. В два предыдущих посещения здравницы Арефьев уже заглядывал туда. Его поразили обилие и хороший подбор стоящих на полках книг, а также чистота и обилие света в помещении библиотеки. Огромные, во всю стену, окна смотрели на юг, в сторону моря, шумевшего где-то внизу. Его закрывал ряд высоких атласских кедров, чья тень охлаждала уже начинавшее припекать апрельское солнце.
           Катя любила поэзию, её душа стремилась ко всему доброму, талантливому, она могла слушать стихи в любое время, при этом подпирала подбородок ладонью и закрывала глаза. Природная блондинка то ли с голубыми, то ли серыми глазами, – они, казалось, меняли цвет в зависимости от освещения или настроения, – она, словно восторженный ребёнок, полностью отдавалась мелодике текста. Арефьев с детства писал стихи, выпустил несколько книг, печатался в журналах, в поэтических альманахах, и в Кате нашёл благодарного слушателя, ценителя, да и просто приятного собеседника.
           – Владислав, – сказала она однажды, когда Арефьев направлялся в столовую пообедать, – не желаете ли поучаствовать в поэтическом вечере? Он в планах мероприятий на ближайшую пятницу.
           – Конечно, желаю, – сразу же согласился Владислав Николаевич. – А где он будет проходить?
           – Здесь, в первом корпусе. В кинозале.
           Арефьев хорошо знал это помещение. Пять лет назад он здесь познакомился с известным театральным артистом, Дмитрием Ивановичем Витченко, который к первому апреля – празднику смеха – исполнил несколько юморесок, а потом в номере Арефьева они провели несколько часов за обильным застольем.
           – Вы какой-то грустный, – не преминула заметить Катя. – Вам не мешало бы развеяться. Возьмите какую-нибудь экскурсию. Вот, к примеру, завтра состоится поездка в Форосскую церковь.
           Арефьев там, конечно же, бывал, и не раз, но скука уже становилась невыносимой, и он махнул рукой:
           – А что? Пожалуй, поеду. Давайте билет.
           Катя расцвела. Сегодня экскурсии расходились плохо, а проданный билет означал, что в её семье, где без отца рос маленький сын, появится дополнительный доход.


3. У ФОРОССКОЙ ЦЕРКВИ

           Арефьев любил это место. Церковь именовали Форосской, однако она находилась на приличном расстоянии от одноимённого посёлка, на высокой скале, по пути к перевалу, названному гордо: Байдарские Ворота. Старый, девятнадцатого века, храм выглядел величественно. С трёх сторон окружённый отвесными обрывами, он смотрел в сторону моря.
           Экскурсией руководила Ирина, невысокая худощавая блондинка лет тридцати пяти.
           – Не расходиться! – прикрикнула она, заметив, что члены группы потянулись к туалету, спрятанному за местной автобусной остановкой. – Собираемся сразу за воротами, на дорожке, ведущей к храму.
           – Итак, перед нами храм Воскресения Христова, – начала экскурсовод свой рассказ. – Он построен на деньги купца первой гильдии Александра Григорьевича Кузнецова, в честь чудесного события, произошедшего семнадцатого октября тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года на станции Борки Курско-Харьковской железной дороги: там, во время крушения поезда, шедшего из Крыма в Петербург, спасся государь император Александр Третий и его семья. Поезд сошёл с рельсов, но император с семьёй остались живы. Потрясённый известием об этом происшествии, крупнейший российский торговец чаем Александр Кузнецов испросил высочайшей милости построить в честь спасения императора храм в Форосе. Добавлю, что храм освящён в тысяча восемьсот девяносто втором году.   
           Дальнейшее Арефьев слушал невнимательно. Неожиданно для себя, обозревая храм на фоне великолепной дикой природы западного Крыма, он увидел двух знакомых женщин, ещё недавно ехавших с ним в одном автобусе от Ялты к санаторию. Брюнетка, одетая в ту же самую голубую куртку, уже не выглядела столь горделиво: наверно потому, что тёмные очки белее не скрывали глаз, оказавшихся живыми, с любопытством оглядывавшими храм, но чаще всё же – спутников, в особенности мужчин. Правда, кроме Владислава Николаевича, в группе экскурсантов их оказалось лишь двое: пожилой обрюзгший толстяк с тощей старухой-женой, то и дело что-то бубнившей мужу на ухо, и хромой старик в спортивном костюме с чужого плеча. Его похотливые глазки так и сверкали, а руки вертелись подобно крыльям ветряка, стараясь ухватить какую-либо из свободных женщин за талию, или взять её же за локоть. Женщин, путешествующих в гордом одиночестве, в группе оказалось шесть, и все они дружно отвергали приставания хромца. Они явно искали для себя партию получше, и Арефьев то и дело замечал на себе быстрые, словно случайные, взгляды.
           – Молодой человек, – сказала вдруг одна из женщин, подойдя к нему. – Вы не поможете мне выбрать кулон для моей дочери? Ей пятнадцать лет, и она попросила привезти что-нибудь из Крыма. Такая, знаете ли, хорошая девочка, ей нельзя отказать. Как Вы думаете, вот этот подойдёт?
           Арефьев понял, что стоит рядом с торговой точкой, где на столе красовались различные поделки из обработанного оникса.             
           Боже, сколько негодующих женских взглядов обрушилось на крашеную блондинку со всех сторон! Однако дама их выдержала стойко, и мило улыбалась, глядя Владиславу Николаевичу прямо в глаза. Ей вполне можно было дать и сорок, и все пятьдесят лет. Арефьев не разбирался в женской бижутерии, и блондинке честно в этом признался. Её взор от досады заволокло туманом, а взгляды остальных женщин стали заметно мягче. Впрочем, одна из них, а именно брюнетка в голубой куртке, казалось, на инцидент не обратила никакого внимания.
           «Да, эту женщину мне не завоевать, – мысленно вздохнул Арефьев. – Ну и шут с ней! Кстати, на что мне она? Вот прицепилась же…»
           Он тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли, и на брюнетку больше внимания не обращал.
 

4. В БАССЕЙНЕ

           Владислав Николаевич себя любил, и физическую форму старался поддерживать. Правда, его не увлекали утренние призывы Нины Петровны, заведовавшей в санатории физкультурными мероприятиями. Уже с рассветом за окном слышался её скрипучий голос:
           – Отдыхающие, хватит спать: провороните всё на свете, в том числе и собственное здоровье. Зарядка начнётся как обычно, на площади перед третьим корпусом. Затем спустимся к морю и подышим свежим йодистым воздухом.
           Арефьев принадлежал к разряду сов, а не жаворонков, и утром любил поспать. Если бы не завтрак в столовой, начинавшийся в девять, Владислав Николаевич не вставал бы с постели до девяти часов. Зато перед обедом ежедневно посещал бассейн. Арефьев уважал плавание, считая, что этот вид спорта для людей его возраста подходит как нельзя лучше. Нет, он не считал себя стариком. Напротив, рассматривая себя в зеркале, находил, что тело ещё выглядит молодо, мышцы рельефны, кожа подтянута. Женщины средних лет при случайных встречах часто оборачивались, и это льстило самолюбию.
           В плавании Арефьев завёл свои традиции. В двадцатипятиметровом бассейне он плавал четырьмя стилями, последовательно чередуя их. Таким образом, разные мышцы тела напрягались поочерёдно.
           Владиславу Николаевичу нравился бассейн санатория. Его крыша из прозрачного пластика свободно пропускала солнечные лучи, играющие бликами на воде, создавая полную иллюзию открытого моря, тем более, что огромная ванна бассейна заполнялась чистой морской водой.
           Во время плавания Арефьев мало обращал внимания на остальных посетителей, рассекавших воду рядом с ним. Единственное, что заставляло его обозревать группу отдыхающих, плескавшихся одновременно, это опасение столкнуться с любителями плавать поперёк, а они в большинстве своём являлись женщинами. Владиславу Николаевичу в воде они почти все казались на одно лицо, так как правилами им предписывалось непременно укрывать голову одинаковыми полиэтиленовыми шапочками, которые продавались здесь же, при входе. Если бы не это досадное обстоятельство, то Арефьев с удивлением узнал бы в одной из этих дам ту самую брюнетку в голубой куртке. Впрочем, редко кто может отождествить женщину в купальнике и уродливой шапочке – с ней же в куртке и чёрных очках. Тем более, что цвет волос под шапочкой не угадывался. Владиславу Николаевичу, носившему очень короткую причёску, разрешили плавать без шапочки, поэтому брюнетка узнала Арефьева и, нарочно плавая поперёк бассейна, всячески пыталась попасться ему на глаза. Но тщетно: всё внимание мужчины занимал процесс лавирования между пловцами. На лице женщины читалась явная досада.
           Когда Арефьев закончил свою ежедневную норму, заключавшуюся в некоем количестве оставленных за спиной метров, и отправился в душ, брюнетка тоже поспешила исполнить водные процедуры. Мужчины обычно в этом деле оказываются расторопнее, поэтому, когда брюнетка, успевшая высушить волосы феном и надеть свою голубую куртку, вышла из дверей бассейна, Владислав Николаевич уже находился далеко и входил в свой двухкомнатный номер.


5. ПОД ОКНАМИ

           Вечером Арефьеву стало совсем невмоготу. В телевизоре какие-то глуповатые актёры отпускали позавчерашние шутки. Далеко внизу шумело море. Серебристая дорожка уходила по воде к горизонту, над которым плыла полная луна.
           Владислав Николаевич прислонился к стеклу большого, во всю стену окна. Снизу доносились голоса, – женские и мужские.
           – Так что же было дальше? – спрашивал неизвестный мужчина. – Ну, забралась ты в кабину крана, и что?
           – А что? – прозвучал грубоватый женский голос. – А ничего. Начальник полез за мной.
           – На самый верх? – раздался ещё один женский голос. – Это, наверно, страшно?
           – Так начальник же – бывший крановщик. Ему лезть на самую верхотуру не впервой.
           – И что же дальше? – снова спросил тот же мужчина.
           – Да что ж? Дело известное. Овладел, конечно.
           – Прямо в кабине? – охнула ещё одна женщина. – И ты не сопротивлялась?
           – А как? – ответила крановщица. – Кабина-то маленькая. Куда ж я денусь?
           – Ну, ты его, конечно, наказала? Потом. На земле, я имею в виду.
           – Да ты что? – удивилась крановщица. – Он же начальник. К тому же молодец: несколько раз ко мне на кран поднимался. Официально: чтобы проверить, как я исполняю технику безопасности. И вообще, мне было хорошо. Только сильно коленки болели. Пол-то в кабине железный. Кстати, он мне и путёвку в этот санаторий организовал. Чтобы коленки подлечила.
           – Ну, ты, Полина, и экстремалка, – подвела итог ещё одна женщина. – Я бы так не смогла.
           – Да ладно тебе, – возразила ей Полина. – Просто тебе нормальные начальники не попадались.
           Никто ей не возразил. Группа отдыхающих удалилась, и Арефьев не узнал, чем же закончились приключения крановщицы Полины.
           Снова наступила тишина. Однако длилась она недолго. Близилась полночь, и все звуки обострились. Номер Арефьева располагался на третьем этаже, и даже лёгкие шаги по бетонным плитам, которыми выложена площадь перед входом в корпус, отдавались гулким эхом.
           Шли двое. Остановились. Женский голос произнёс грустно:
           – Что делать, Нина, не могу даже представить.
           – Говори тише, – ответил второй женский голос. – Ночь, и всё слышно.
           – Нина, я никому здесь не нужна, – прошептала первая женщина.   
           Странное дело: то ли ветер подул в его сторону, то ли ночь всему виной, но шёпот Арефьев слышал даже лучше, чем обычный, не приглушённый голос.
           Вторая женщина не отвечала.
           – Ну, что ты молчишь, Нина? – снова продолжила шептать первая.
           – А что говорить, если на все твои старания от него ноль внимания.
           – Что же делать, Нина? Мне уже много лет, и молодым мужчинам я не интересна. А теперь выходит, что и ему тоже.
           В голосе женщины явно чувствовалась горечь.
           – Осталось одно средство, – прошептала вторая. 
           – Какое же? – спросила первая с надеждой в голосе.
           – В номере расскажу, – уже громче произнесла первая. – Кто-то идёт сюда. Зачем лишние уши? Да и прохладно стало.
           Снова послышались шаги, затем прозвучал скрип открываемой  входной двери в корпус, и всё смолкло. Арефьев ещё несколько минут вслушивался в тишину, однако доносился только шум далёкого моря, да в номере лёгкий ветерок шуршал шторой.


6. ПРИГЛАШЕНИЕ

           Следующий день прошёл как обычно, но с одним отличием: Арефьев решил сходить на «царскую» тропу. Нина Петровна, главная физкультурница санатория, сразу после завтрака собрала группу желающих совершить экскурсию к знаменитой тропе, называвшейся «солнечной».
           – Сегодня мы с вами отправимся в интересное путешествие, – говорила Нина Петровна экскурсантам. – Пойдём пешком вверх, к санаторию имени Розы Люксембург. Идти нужно быстро, но не забываем глядеть на окрестные замечательные виды. Теперь немного о самой тропе. Её длина шесть тысяч семьсот одиннадцать метров. В тысяча девятьсот первом году её прорубили в скалах таким образом, чтобы семья императора Николая Второго могла ездить по ней в карете от Ливадийского дворца к имению «Ай-Тодор», принадлежавшему дяде императора, Великому князю Николаю Михайловичу Романову, – вот как прежде называлась территория санатория. А теперь – в путь!
           Нине Петровне недавно исполнилось семьдесят пять лет. Сухая весёлая старушка обладала громким голосом и довольно ироничным нравом. Когда отдыхающие, большей частью мужчины, страдая одышкой и болью в нетренированных коленных суставах, молили об отдыхе, и тяжело садились на всё, что для этого подходило, Нина Петровна окидывала их удивлённым взглядом, и негромко говорила:
           – Я в своей долгой жизни, – а мне месяц назад стукнуло семьдесят пять, – привыкла опираться на крепкое мужское плечо. Не хотите ли вы сказать, что на ваше плечо женщины опираться не могут? Не поверю. Или…
           После этого сакраментального «или» мужчины подскакивали как ошпаренные и молча, какими-то судорожными движениями, но с улыбками на лицах, продолжали прерванное движение.               
           Наконец экскурсанты взобрались на место, где рядом с неказистыми металлическими воротами, ведущими в санаторий, на камне красовалась выбитая резцом надпись: «Солнечная тропа. 6711 м.»
           – Наша экскурсия окончена, – неожиданно объявила Нина Петровна. – Дальше идите самостоятельно. Тропа почти горизонтальная. Я же, как вы, наверно поняли, больше люблю перепады высот. Тропа выходит к Ливадийскому дворцу. Оттуда вы можете либо вернуться сюда, и спуститься к санаторию «Украина», либо сесть в автобус и вернуться с комфортом в наш санаторий. Пока, господа.
           И старушка, прыгая с камня на камень, скрылась далеко внизу.
           Арефьев прошагал по Солнечной тропе до Ливадийского дворца, а вернулся в санаторий на автобусе. Когда он, уставший, сделал не больше трёх шагов по каменной лестнице, ведущей в свой корпус, то внезапно позади себя услышал знакомый голос:
           – Ну вот, опять ноль внимания.
           Владислав Николаевич обернулся: позади стояли две женщины: «серая мышка» и брюнетка в голубой куртке.
           – Это Вы – мне? – спросил удивлённый Арефьев.
           – Да, Вам, – подтвердила брюнетка.
           «Серая мышка» молчала, глядела в сторону и всем своим видом показывала, что она здесь не при чём.
           – Во-первых, здравствуйте, – сказала владелица «голубой куртки». – Мы с Вами виделись в автобусе, когда ехали из Ялты в санаторий, а потом познакомились при оформлении. Вы Владислав Арефьев, так?
           – Да, меня так зовут, – признался Арефьев. – Здравствуйте. 
           «Что она от меня хочет?» – пронеслось в голове.
           И вспыхнула ещё одна мысль: «А она не такая уж и гордячка!»
           – А Вас, помнится, зовут Валей, – сказал он вслух, но неуверенно.          
           – Да, – улыбнулась брюнетка.
           Только теперь до него дошло: женщина снова без очков. И её улыбка, лёгкая и приятная, обнажила ровный ряд мелких белых зубов.
           – Вчера в бассейне я несколько раз хотела заговорить, но Вы смотрели сквозь меня, словно я прозрачная. А вот теперь сразу узнали, – «уколола» Валя.
           – Извините, – растерялся Владислав Николаевич от такого напора. 
           – А мою подругу зовут Нина, – повернулась Валя к «серой мышке».
           – Очень приятно, – из вежливости качнул головой Арефьев.
           Он никак не мог прийти в себя. Та, которую он называл про себя недоступной, сама подошла к нему. Подошла и разговаривает!
           – Мы живём тоже в третьем корпусе, на пятом этаже, – продолжала между тем Валя. – В одном номере. Предлагаю познакомиться. Скучно ведь, Вы не находите? Предлагаю, например, собраться у нас.
           – Ну, зачем же вас стеснять, – качнул плечами обалдевший Арефьев. – У меня двухкомнатный номер на третьем этаже. Давайте там и познакомимся. Можно сегодня вечером. Придёте?
           – Придём, – улыбнулась Валя.
           – Тогда – до вечера. Время после ужина вас устроит? Или это поздно?
           – Нет, не поздно, – сказала Валя задорно. – Заодно что-нибудь возьмём в столовой. Вино ведь будет?
           – Конечно, – в свою очередь улыбнулся Владислав Николаевич. 
           – Тогда – до встречи, – махнула рукой Валя.
           «Серая мышка» Нина смотрела на подругу во все глаза и открыв рот. Выражение её лица говорило: «Ну, ты, Валюха, и даёшь!»
    

7. ВСЁ СЛУЧИЛОСЬ.

           После обеда Арефьев занялся подготовкой к вечерней встрече.
           Санаторий «Украина» располагался на Нижней Мисхорской дороге, а ближайшие магазины находились в Кореизе, посёлке, теснившемся среди скал, нависавших над Мисхором. Владислав Николаевич считал себя человеком, физически неплохо подготовленным, но и ему доставляло немало труда подниматься по извилистой каменной лестнице, ведущей в Кореиз. Вот и теперь Арефьев, уставший после утреннего похода в Ливадию по Царской тропе, потратил много сил на восхождение в Кореиз. Однако результатом остался доволен: купил две бутылки хорошего крымского вина: «Чёрный доктор» и «Седьмое небо князя Голицына», а также целый пакет миндаля, и в придачу – свежие и засахарённые фрукты. Словом – подготовился неплохо.      
           В урочный час раздался стук в дверь.
           – Открыто, – сказал Арефьев, и оглядел сервировку.
           Увиденной картиной Владислав Николаевич оказался доволен. Стол в гостиной стол ломился от яств. Разрезанные особым способом и разложенные розеткой апельсины и грейпфруты, орехи, засахарённые вишни, курага, изюм, чернослив – целая симфония в цвете благоухала и радовала глаз. В свете люстры, свисающей с потолка, искрились стенки трёх фужеров, – их Арефьев достал из серванта, предусмотрительно установленного в его двухкомнатном номере, имеющем категорию «люкс». 
           Женщины вошли и попятились.
           – Ух ты! – не удержалась от восклицания «серая мышка» Нина.
           Валя с интересом оглядела стол и посмотрела Арефьеву прямо в глаза. В их глубине он увидел искорку неприкрытого удовлетворения, мол: «Я именно этого и ожидала!»
           – Присаживайтесь, девочки, – предложил гостеприимный хозяин. 
           Застольная беседа началась после дегустации «Чёрного доктора», разогревшего кровь, и велась некоторое время на темы, связанные с отдыхом, его монотонностью и доставшей всех скукой.
           Неожиданно «серая мышка» Нина вздрогнула, бросила быстрый взгляд на Валю и резко встала.
           – Что с Вами? – поднял брови Владислав Николаевич. – Что-то не так?
           – Да-а, – протянула Нина. – У меня заболела голова. Кажется, поднялось давление. Пожалуй, я пойду к себе, прилягу.   
           Она резко отставила стул и почти бегом выскочила из комнаты. «Что-то не похоже на человека с высоким давлением», – подумал Арефьев и посмотрел на Валю. Она сидела, наклонив голову над столом.
           – Владислав, – сказала Валя медленно. – Можно, я буду Вас так называть?
           – Конечно, – разрешил Арефьев. – Мы же теперь знакомы. Вы – Валя, я – Владислав. Всё просто.
           – Владислав, – продолжала Валя. – Вы же понимаете, чем этот вечер должен закончиться?
           Арефьев помолчал, обдумывая сказанное женщиной. Сердце вдруг заколотилось, к горлу подступил комок. «Господи! Неужели так быстро? – пронеслось в голове. – Ну, что ж?! Тем лучше».   
           Он медленно кивнул, глядя Вале в глаза.
           Она с явным облегчением во взоре вздохнула, затем поднялась, подошла к Владиславу Николаевичу, обняла его и жарко поцеловала. Поцелуй длился долго. Арефьев чувствовал, что женщина вся дрожала, когда её руки ласково касались его шеи, ерошили волосы на затылке. Наконец Валя отстранилась.
           – Я в душ, – выдохнула она. – Где он здесь?
           – Я покажу. В этом номере их два.
           Арефьев отвёл женщину, показал, где находится вторая душевая кабинка, и почему-то сказал:
           – А я пока приберусь на столе. И тоже приму душ.
           Когда немного погодя Владислав Николаевич вошёл в спальную комнату, на большой двухместной кровати обнажённая женщина ждала его в позе кошки, потягивающейся на четырёх лапах. Это зрелище настолько его ошарашило, что он непроизвольно сглотнул. Внезапно возникло и устремилось прямо в сердце чувство щенячьего восторга. «Какая женщина!» – мысленно простонал Арефьев.


8. «ПРОГОН»

           На следующий день, когда Арефьев вместе с Валей, взявшей его под руку, выходил из столовой, Катя сказала:
           – Владислав, поэтический вечер приближается неотвратимо. Сегодня прогон, или иначе: репетиция, – уж не знаю, как назвать. Через час жду Вас в кинозале.
           Валя с испугом взглянула на Владислава Николаевича.
           – Владик, – прошептала она, – какой ещё «вечер»? И что это за «прогон» такой?
           – Видишь ли, Валюша, – он решил именно так называть женщину, и она не возражала, – я некоторым образом ещё и литератор, поэт. И – довольно известный у себя на родине. Катя об этом знает, и поэтому решила привлечь меня к своему мероприятию.
           – Ты пишешь стихи? – Валя даже отстранилась немного и взглянула Арефьеву в глаза. – А я думала, что ты только в постели такой… – она стала подбирать слово, – такой опытный.
           – Ну, в поэзии как раз не очень опытный, – улыбнулся Владислав Николаевич. – Мне ещё расти и расти. А за признание опытным в постели спасибо.
           Валя с неожиданной силой, но одновременно и с нежностью сжала локоть мужчины и потянулась губами к его лицу.
           – Я так истосковалась по мужскому вниманию, – прошептала она, улыбаясь. – По мужчине вообще. Кажется, что каждая клеточка моего тела хочет мужчину. Хочет до безумия.
           На её глазах выступили слёзы, и она не стала их утирать. Владиславу Николаевичу она вчера сказала, что её муж работает с ракетным топливом, и по этой причине потерял мужскую силу.
           – А я ведь женщина, Владик, любимый мой, – шептала она прошлым вечером, целуя его шею, лицо, глаза. – Я страстная, я так люблю мужскую ласку. Я могу отдавать всю себя. Но судьба так жестоко обошлась со мной.
           Она припадала к его груди, просила близости ещё и ещё, и потом в блаженстве замирала, закрыв глаза.
           Арефьев гладил её волосы, успокаивал, когда она плакала, – то ли от счастья, то ли так, по ходу жизни.
           «Какая женщина! Какая женщина!» – снова и снова мысленно повторял он.         
           «Неужели я наконец встретил ту, о которой мечтал всю жизнь: страстную, нежную, податливую, готовую в близости на всё?»
           Он словно улетал вместе с любимой высоко в небо, там расправлял внезапно выросшие крылья, и парил, парил…
           – Можно я пойду с тобой на этот «прогон»? – спросила Валя.
           – Конечно, милая, – ответил он, улыбаясь, и целуя её в лоб.    
           По случаю прогона в кинозале раздвинули шторы из тяжёлого бордового бархата, и на открывшейся сцене установили трибуну, сработанную ещё в советские времена. На месте сбитого герба уже несуществующей страны темнело овальное пятно. Молодая, довольно миловидная женщина устанавливала микрофоны и говорила:
           – Раз, раз, раз. Как слышно?
           Катя стояла далеко от сцены с отрешённым видом, вслушиваясь в звучание, и, наконец, сказала:
           – Сойдёт. Слышно даже здесь. Разборчиво, не фонит. А где девочки? О, Владислав! – заметила она Арефьева. – Я сейчас Вам всё расскажу. Кстати, у Вас есть стихи о весне? Было бы неплохо найти что-то воздушное, апрельское. Пока девочки готовятся, станьте за трибуну, и попробуйте что-нибудь прочесть.
           Арефьев послушно поднялся на сцену и сказал:
           – А можно я обойдусь без трибуны? Голос у меня громкий. Кроме того, и микрофон здесь есть.
           Действительно, на высокой треноге посреди сцены стоял концертный микрофон. Арефьев подошёл к нему, прокашлялся и начал:

Случайной птицы голос звонкий
как зов горниста поутру:
«Вставай! Над нашею сторонкой
весна раскинулась вокруг.
Она прогнала зимний холод,
из дальних стран впустила птиц,
и эта трель – последний довод
весны, не знающей границ».
И сразу запах клейких листьев
стал биться волнами в окно.
Внизу соседский парень свистнул –
и я так мог давным-давно.
Но я молчал. В окне напротив
застыл в пугающей тоске
твой одинокий тонкий профиль
с ажурной тенью на виске.
             
           – Подойдёт? – спросил Владислав Николаевич.
           – Вообще-то годится, – кивнула Катя. Как раз в тему. – Правда же, Маргарита Петровна?
           Женщина, которая недавно устанавливала микрофоны на трибуне, смотрела на Арефьева широко раскрытыми глазами и не отвечала.
           – Маргарита Петровна, что же Вы молчите? – настаивала Катя.
           Она посмотрела на свою помощницу, улыбнулась и сказала, уже мягче:
           – Видите, Маргарита Петровна, я пригласила на вечер настоящего поэта. Владислав, у Вас есть что-нибудь о любви? Можете прочесть?
           – Попытаюсь – кивнул Арефьев.

Я не позволю наплевать мне в душу,
заговорить со мною свысока.
В своей душе я ненависть разрушу,
и в женщину влюблюсь наверняка.
Мы будем с ней, как два весёлых бога,
творить миры, друг дружке их даря,
и проживём, как водится, немного –
ну, может, сто счастливых лет подряд.
Пока живу, не допущу разлуки:
любовь убьют забвение и даль,
и протяну вам дружескую руку –
учить тому, что сам я испытал.
Пусть сохранятся: бьющееся сердце
и души, не затронутые злом.
Вы посудите, – если приглядеться,
мы очень ломки, схожи со стеклом.
Вот и любовь подчас не понимает
себя, срывая слабые ростки.
Она порой до неба возвышает,
порою режет сердце на куски.

           – Сойдёт? – спросил Арефьев.
           Из-за шторы показались три девушки. Они там слушали стихи, и теперь готовились выйти на сцену исполнять свои номера. Одна из них показала Арефьеву поднятый вверх большой палец.
           – Вот с этими стихотворениями и выступите на вечере, – решила Катя. – Видите: народу нравится.
           Валя всё это время просидела в третьем ряду. Когда Владислав Николаевич сошёл со сцены, она подошла к нему, опасливо прижалась к руке и застыла.
           – Ты что, Валюша? – мягко спросил Арефьев.
           – Не знаю, – призналась женщина. – Мне боязно: ты такой… популярный, что ли. Вон как на тебя смотрели все эти женщины… Ещё уведут.
           Арефьев только рассмеялся.               


9. ЭТО ЛЮБОВЬ?

           Вечер поэзии прошёл удачно. Катя и Маргарита Петровна постарались, и кинозал почти полностью заполнился отдыхающими. Арефьев дал Вале свой фотоаппарат, и она запечатлела Владислава Николаевича на сцене за чтением стихов.
           В корпус возвращались в ночной тишине.
           – Давай пойдём на море, – предложила Валя.
           Арефьев согласился. Вниз шла широкая заасфальтированная дорога. Слева остался остов недостроенного пятого корпуса, заброшенного с советских времён, поросшего буйной зеленью травы и кустов. Морской прибой слышался поначалу негромко, но, по мере приближения к набережной и бетонным волнорезам, его мерный рокот становился более явственным. Добавился шорох гальки, перекатываемой волнами. Над морем сияла почти полная луна. Рябь лунной дорожки, достигающей берега, завораживала.
           – Давай запомним навсегда то, что видим сейчас, – вдруг прошептала Валя, прижавшись к руке Арефьева. – И эту жёлтую луну, и рябь дорожки. Ты видишь: она блистает прямо у наших ног. И уходит вдаль, к горизонту. Знаешь, Владик, – мы, наверно, встретились именно здесь и именно теперь не иначе как по чьей-то доброй воле. Нам словно сказали: «Вот он, вот она, и они обязаны друг друга найти. И не теряться больше никогда. Как ты думаешь?
           Владислав Николаевич вместо ответа лишь крепче прижал женщину к себе, нашёл её лицо и крепко поцеловал в губы. Удивился: с моря веял прохладный ветерок, а губы не остыли, и бережно хранили тепло. Он продолжал целовать шею и щёки, ладони, пальцы, уже успевшие озябнуть.
           – Пойдём наверх, – шепнула Валя. – Там хорошо, там тёплая постель. Я сегодня не уйду, останусь у тебя. Ты не против?
           Назад шли по крутой каменной лестнице, спрямлявшей путь.
           У входа в корпус маячила одинокая фигурка.
           – Нина, ты? – удивилась Валя.
           – Я ожидаю Полину и девочек из её номера, – ответила Нина монотонным голосом.
           На Арефьева она старалась не смотреть. С моря подул ветер, и женщина стала застёгивать замок-молнию на куртке. Выглядела Нина как-то жалко, и Валя это заметила, но только передёрнула плечами.
           Тем временем из вестибюля корпуса вышли три женщины, и среди них – Полина, выше остальных почти на голову.
           – Куда пойдём, девахи-одиночницы? – проговорила она весело. – Сегодня у нас опять намечается «пролёт», или кого-то подцепим? Что Нинка, проворонила мужика? Не боись, и тебе какого-нибудь старика найдём. Не завидуй своей соседке, она стерва, я тебе давно об этом говорила. У меня глаз намётанный. Я таких шкурниц за версту вижу.
           Тут Полина увидела нас с Валей, и осеклась. Прошла мимо, чуть не толкнув спутницу Арефьева, и даже не извинилась.
           В номере Валя взглянула Арефьеву прямо в глаза.
           – Нинка на меня обиделась. Ты думаешь, отчего тогда она так быстро ушла? Я под столом её так ущипнула, а потом показала кулак, что ей ничего не оставалось делать, как убежать. Она ведь тоже на тебя виды имела.
           Арефьев не знал, как реагировать. Его разбирал смех. «Вот такая она, женская любовь», – подумал он.      
           Впрочем, Владик постарался, чтобы Валя побыстрей забыла об инциденте с Ниной и её подругами.
           – Ты и вправду любишь меня? – спросила Валя после очередной близости. – Ты меня люби, я лучше, чем обо мне думают эти девки. Знаешь, я вообще женщин не люблю. Они все такие мерзкие, завистливые. Настоящие ведьмы.   
               

10. СЛЕДУЮЩИМ БУДЕТ МУЖ

           – Владик, а я скоро уезжаю, – однажды сказала Валя.
           – Почему? – удивился Арефьев. – Полная путёвка – это двадцать два дня. У нас ещё море времени.
           – Нет, Владик, я забыла тебе сказать, что мы с Толей разделили путёвку. Первую её половину забрала я, а Толику досталась вторая. Кстати, эту путёвку он и купил.
           И она повела Арефьева в приёмную главного врача санатория, Виталия Давидовича Тимошенко. Она находилась рядом, на первом этаже третьего корпуса.
           Виталий Давидович был фигурой легендарной. Каждую прибывающую группу он встречал лично, выходил к отдыхающим в актовый зал первого корпуса, и несколько минут рассказывал об истории вверенной ему здравницы.
           Новички при виде санатория испытывали настоящий шок. Первый корпус представлял собой белоснежный дворец, напоминающий античный храм и одновременно – корабль, устремившийся в океан. Множество высоких колонн, огромные статуи на выступах крыши, каскад фонтанов, балюстрады и светильники – всё говорило о стремлении создать особое настроение, схожее с полётом души. Казалось, – да так оно и было на самом деле, – что здесь больные должны выздоравливать от одной только атмосферы благости, созданной архитектором. Ему в этом помогали огромный многоуровневый парк, повсюду устроенные видовые площадки и, конечно, синее море, чьи волны разбивались о волнорезы у самого подножья высокой скалы, на которой стоял санаторий.   
           Так думал Арефьев, пока сидел в приёмной главного врача. За это время Валентина успела оформить на Толика вторую часть путёвки. В номер, где жили Валя и Нина, Анатолия поселить, конечно, не могли, поэтому супругу предоставили другой номер в этом же корпусе. Кроме того, Валя доплатила, сколько нужно, и получилось так, что она и  муж получили возможность ещё два дня отдыхать вместе.
           Арефьев все эти действия Вали наблюдал с болью в душе. Он видел, что его женщина по отношению к супругу проявляла искреннюю заботу, её глаза стали светиться, а голос как-то сразу приобрёл уверенность и силу.
           «Так с кем же она настоящая: со мной, или с мужем?» – размышлял Владислав Николаевич. Странно, но с ним Валя продолжала вести себя по-прежнему ласково, а в близости проявляла безудержную страстность.
           От этих мыслей Арефьев затосковал. Он отклонил просьбу Вали пойти вместе к морю, сославшись на плохое самочувствие, но через десять минут вышел из корпуса и направился в парк.
           За плавательным бассейном, чуть ниже по склону, у Владислава Николаевича имелось укромное место, где пять лет назад, сидя в импровизированном кресле, устроенном природой в удобной развилке старого можжевелового дерева, у него после многолетнего перерыва снова начали слагаться стихи. Вот и сейчас, свернув с асфальтированной дорожки, Арефьев отыскал то самое дерево, ту самую развилку, подтянулся на руках и сел, ощущая спиной шершавую кору. Его окутал плотный, восхитительный можжевеловый запах, не похожий ни на что на свете. И полились стихи…
          

11. «ЗАЯЦ НАД БЕЗДНОЙ»

           В кинозале давали фильм со смешным названием: «Заяц над бездной». Валя сказала как-то, что любовь любовью, но иногда нужно от неё и отдохнуть. Владислав Николаевич не возражал, но от просмотра неизвестного фильма многого не ожидал. Он искренне считал, что после распада Советского Союза отечественный кинематограф умер.
           Из номера Арефьева пара вышла за полчаса до сеанса.
           – Давай пойдём через парк, – попросила Валя.
           Владислав Николаевич согласился. Уже стемнело, но в парке включили освещение, и фонари, упрятанные среди ветвей кедров и кипарисов, своим рассеянным зеленоватым светом создавали иллюзию, что путь лежит прямо посреди некой сказки, доброй и приветливой.
           – Владик, – вдруг сказала Валя, склонив голову на плечо своего мужчины, – ты понимаешь, что мы сейчас находимся прямо посреди своего счастья? Ты и я, и вокруг больше никого. Господи, как же мне хорошо!
           Не дожидаясь ответа, женщина остановилась и обняла Владислава Николаевича. Он почувствовал, как в страстном порыве напряглось её тело.
           Затем Валя вздохнула, отстранилась и сказала тихо, словно извинялась:
           – Что-то я стала слишком эмоциональной. Но ты должен понять: в моей жизни так мало счастья. Ты такой нежный, такой по-хорошему старомодный. Представляешь, дома Толик даже не называет меня по имени.
           – Да ладно? – не поверил Арефьев. – Так не бывает. Как-то же он должен тебя называть. Жена всё-таки.
           – Нет, бывает, – вздохнула Валя. – Ещё как бывает. Меня словно бы нет. Говорит только: «Послушай», «Ты», «Эй!», «Принеси!», «Ты где?», ещё как-то, – уже и не помню. А ты: «Валя, Валюша, Валюшенька». Ты даже не представляешь себе, как это приятно.
           – Ну, не расстраивайся, Валюшенька, – утешал её Арефьев.
           – Ой! – вдруг вскрикнула Валя. – Мы опоздаем на фильм!
           В кинозале зрителей оказалось немного. Владислав Николаевич и Валя сели на два свободных кресла справа от центрального прохода. И фильм начался. С первых минут, ещё с титров, Арефьев понял, что картина ему понравится. Безумно красивая музыка проникала прямо в душу. Титры раскрыли имя композитора, её написавшего, – Алексей Рыбников, – и сразу стало ясно, что впереди неординарное зрелище. Сказка, притча – все эти определения меркли перед плотным потоком действа, закрученного подобно упругой спирали. Любовь: чистая и одновременно неистовая, для которой нет ни государственных границ, ни сословных барьеров, – показана так ярко и здорово, что сам веришь в осуществление любого желания. Понимаешь: не только дочери барона, но и королевы Англии можно добиться, приложив должное усилие. Великий Богдан Ступка, бесподобный Сергей Газаров, юная Валерия Ланская – настоящие кудесники, сотворившие чудо любви.
           Из кинозала вышли молча.
           Арефьев сказал:
           – Не знаю, как ты, Валюша, а я теперь думаю, что после великого фильма Франко Дзефирелли «Ромео и Джульетта» с Оливией Хасси и Леонардом Уайтингом, это самый лучший фильм о любви.
           Валя ничего не ответила. На её лице лежала лёгкая тень грусти. 
           – Мы скоро расстанемся, – сказала она у дверей, ведущих в корпус. – Сказка подходит к своему концу. Я не знаю, как из неё выйти. Ты даже не представляешь, как это мучительно.
           – А нужно ли? – спросил Арефьев растерянно.
           Пока ехали в лифте, Валя молчала, опустив голову. Вышли на пятом этаже, где находился её номер,
           – Я устала, – вздохнула Валя. – Пойду к себе. Не провожай меня, пожалуйста.
           Владислав Николаевич остановился и смотрел, пока сгорбленная фигурка в голубой курточке не скрылась за дверью номера.


12. А ВОТ И МУЖ

           На следующий день Валя заглянула к Арефьеву. Выглядела она неважно: волосы не уложены, глаза не накрашены, и к тому же казались воспалёнными. Глядела куда-то в сторону, взгляд только на миг пробегал по лицу Владислава Николаевича, и в нём чувствовался немой вопрос: «Ну, ты понимаешь ситуацию? Я ничего не могу поделать, – так уж случилось». 
           – Владик, – сказала она быстро. – Я на минутку. Толик приехал. Он как раз сейчас поселяется. Запомни: ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Не ходи за мной, не встречайся даже взглядом. Понял?
           Арефьев кивнул. Потянулся к Вале, хотел обнять, но она увернулась, тяжко вздохнула и быстрым шагом, почти бегом выскочила в коридор, предварительно убедившись, что он пуст, и никто её не видит.
           Владислав Николаевич целый день провёл в номере. Выходил только в столовую, но не видел там ни Вали, ни её таинственного мужа. Хотел было пойти в бассейн, собрал сумку с плавательными принадлежностями, но потом бросил её на кровать, и решил просто побродить по парку.
           Ходил долго: то вниз, к морю, то вверх, к своему потайному месту. Сел, открыл записную книжку, которую носил с собой постоянно, снял колпачок с шариковой ручки, написал несколько слов: «Я готовлю тебе подарок: не шампанское, не духи, – вывожу под свечной огарок свыше спущенные стихи». Он представил в воображении этот огарок, ночь вокруг, себя в просторной рубашке, с задумчивым взглядом и гусиным пером в руке. Поморщился, вздохнул, закрыл записную книжку, сунул во внутренний карман куртки, туда же отправил шариковую ручку с предварительно надетым колпачком, встал и направился назад, в свой корпус.
           Валю увидел издалека. В той же голубой курточке, в чёрных брючках, она шла под руку с высоким, тонким человеком в тёмно-коричневой куртке до пояса. «Муж» – сразу понял Владислав Николаевич. Он не стал сворачивать, и продолжал свой путь, не ускоряя шаг, но и не замедляя его. Так как Валя и Толик шли медленно, он вскоре поравнялся с ними. Стал слышен разговор. В основном говорил муж, а Валя по большей части кивала или отвечала односложно. До Арефьева долетали только отдельные слова: «Ты», «Послушай», «Знаешь», и какие-то ещё. Имя жены не прозвучало ни разу.
           Владислав Николаевич прошёл мимо пары, едва не задев Толика рукавом своей куртки. Тот вежливо посторонился и окинул прохожего быстрым взглядом. Арефьев сказал: «Извините», и пошёл дальше. Краем глаза он заметил, что Толик лысоват, лицо тонкое, с правильными чертами, но какое-то безликое, не запоминающееся. Показалось ещё, что, слушая мужа, Валино лицо неестественно вытягивалось, щёки белели, а глаза как-то странно уходили вглубь.
           Впрочем, проходя мимо, Арефьев даже не повернул головы, и через несколько секунд уже открывал входную дверь в корпус.      


13. УЕХАЛА

           На следующий день, около десяти часов утра, Арефьев услышал робкий стук в дверь. Он как раз одевался, чтобы идти в бассейн.
           – Открыто, – крикнул.
           В номер бесшумно проскользнула Валя.
           – Это я, – сообщила она тихо. – Не ждал?
           – Ты что, сбежала от мужа? – удивился Арефьев.
           – У нас мало времени, – быстрым шёпотом сказала она, закрывая дверь на защёлку. – Толик ушёл играть в теннис, а я ему сказала, что пойду на прогулку в парк санатория «Днепр». Владик, я так испугалась вчера, когда ты нас обогнал. Но ты у меня молодец, ничем себя не выдал.
           Она раздевалась на ходу и увлекала Арефьева во вторую комнату, в которой находилась большая двуспальная кровать. Владислав Николаевич в шутку называл её «сексодромом».
           – Я так по тебе соскучилась, – говорила она громким шёпотом.
           Арефьев понял, что ещё минута, и она заплачет.
           – Успокойся, Валюша, – он гладил её волосы и целовал глаза. – Всё будет хорошо.
           Валя всё-таки заплакала.
           – Владик, милый, мне так плохо. Я так счастлива, что узнала тебя, и теперь не могу представить, как же мне снова окунуться в этот омут. Ты не такой, как некоторые. Ты ласковый, предупредительный. Мне так хорошо с тобой. Ты даже не понимаешь сам, насколько отличаешься от остальных мужчин. Владик, я такого, как ты, никогда не встречала, поверь. Никогда в жизни.
           Она тихо плакала и не утирала слёз.
           Арефьев вдруг понял, что эта уже не очень молодая женщина действительно любит его. Он не понимал, почему так случилось. Он ведь в сущности средний, обычный человек. Ну, разве что – начиная с раннего детства его учили уважать женщин, видеть в них слабых, часто беззащитных существ, которых мужчина должен защищать, любить и лелеять. И – всё. Но в советской стране так учили всех.
           Эта встреча оказалась последней.
           Близость длилась долго, страсть пронизывала влюблённых с какой-то отчаянностью, доходящей до исступления. Когда всё закончилось, они лежали расслабленные и счастливые. Валя с трудом встала с постели, поцеловала своего Владика и стала медленно одеваться. Он наслаждался созерцанием тела женщины, красивым, стройным, для её возраста почти идеальным. Манили к себе тяжёлые груди, молочно-белые и соблазнительные, в меру широкие бёдра, а также полные и абсолютно ровные ноги. Из-за короткой причёски «под мальчика» Валя казалась гораздо моложе своих лет. Притягивающую взгляд открытую шею без единой морщинки так и хотелось укрыть поцелуями.
           На прощание Валя поцеловала Арефьева в губы, слабо улыбнулась и сказала:
           – Господи, как же я хочу ещё хотя бы один раз, один только разочек встретиться с тобой, милый, милый мой Владик.
           Назавтра она уехала. Владислав Николаевич из окна номера наблюдал, как Толик нёс в руках два чемодана, а Валя покорно шла позади, опустив голову. В открытое окно доносились натужное сопение Толика и его же отрывистые фразы, что-то вроде: «Поезжай на дачу, полей грядки и…» И больше ничего Арефьев не услышал, так как муж и жена скрылись за углом. Владислав Николаевич торопливо оделся и вышел из корпуса. Шёл быстро, почти бегом.
           К сожалению, он опоздал. Дорога к воротам санатория шла круто вверх, и, когда, запыхавшись, Арефьев подошёл к автобусной остановке, то увидел Толика, возвращавшегося назад. Он подозрительно осмотрел Владислава Николаевича с ног до головы, но ничего не сказал. В это время рейсовый автобус марки 26 проехал мимо  и скрылся из вида. Только надсадный рёв двигателя, помогавшего ПАЗику преодолевать подъём, еще некоторое время слышался, но потом затих и он.


14. ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

           Потянулись будни.
           Однажды, у входа в столовую, Арефьева остановила Катя Дёмина.
           – Владислав, – сказала она, – как Вы относитесь к тому, чтобы в эту пятницу выступить перед отдыхающими?
           – В смысле? – не понял Арефьев. – Как это – выступить?
           – В смысле почитать стихи. Я тут недавно взялась читать книгу, которую вы мне подарили ещё в прошлом году, и стихи мне показались очень сильными. Владислав, я уверена, что они понравятся не только мне. Вы уже выступали перед большой аудиторией?
           – Конечно, – кивнул Арефьев. – Здесь же, неделю назад.
           – Вы не поняли, – покачала головой Катя. – Неделю назад это была сборная солянка, так сказать. Я предлагаю организовать Ваш личный творческий вечер. Ваш и больше ничей. Идёт?
           – Идёт, – пробормотал Владислав Николаевич. – А если я стану заикаться? И главное: смогу ли удержать внимание огромного зала?
           – Я помогу, – улыбнулась Катя. – Имейте в виду: у Вас ещё два дня. Готовьтесь.
           Арефьев после обеда стал составлять план выступления. Написал список стихов, потом подумал и аккуратно его зачеркнул. Чем же удержать внимание такой разношёрстной аудитории? Вдруг показалось, что из всего написанного ничего не годится. Горько вздохнул, резко встал, сбросил на пол и книги, и листы, исписанные мелким почерком, вышел из номера, хлопнув дверью, и направился в первый корпус, чтобы сказать Кате о своих сомнениях, и попросить отменить вечер.
           Первое, что он увидел на входе в корпус – большой плакат, вывешенный на месте, где обычно даются объявления о кинофильмах. На плакате огромными буквами сообщалось о времени и месте его творческого вечера. Рядом стояли люди, – человек пять, мужчины и женщины, – и вполголоса о чём-то говорили. Арефьев подошёл и прислушался.
           – Никогда не думала – говорила брюнетка средних лет своему спутнику, обладателю очков в металлической оправе и розовой лысины, – что в нашем санатории отдыхают поэты. Нужно будет послушать. Как думаешь?
           – Ну-у, – прогнусавил владелец очков и лысины.
           – Вот и хорошо, – сказала брюнетка. – Пойдём. А что дома делать?
           – Ну-у, – запротестовал её мужчина.
           – Решено! – тряхнула причёской женщина. – Один вечер обойдёшься без пива.
           Мужчина тяжко вздохнул и опустил голову.
           Стоящая рядом с ними молодая парочка старательно переписывала дату вечера в свои блокноты. Тем временем люди всё подходили и подходили. «Всё ясно, – вздохнул Арефьев. – Что ж, отступать некуда».
           Владислав Николаевич пошёл на своё любимое место в можжевеловой рощице, сел в импровизированное кресло и стал ждать, когда снизойдёт вдохновение…
           В пятницу вечером кинозал заполнился почти полностью.
           – Что я говорила, – шепнула Катя Арефьеву на ухо. – Аншлаг!
           Они стояли на сцене, по обе стороны от маленького столика, на котором лежали четыре книги – всё, что нашлось в местной библиотеке и у Арефьева в саквояже. Впрочем, эти маленькие книжки – единственное, что у него вышло в свет.
           Катя представила Арефьева публике, и села на стул, стоявший рядом.
           В глазах зрителей Владислав Николаевич прочёл напряжённое ожидание, а какой-то мужчина мирно спал, откинувшись в кресле. Женщина, сидевшая рядом, сделала вид, что не знает его, но презрительные взгляды, которыми она то и дело окидывала спящего, говорили об обратном.
           Арефьев начал читать без вступительного слова:

С её волшебностью и силой
среди времён сравнений нет.
И пусть её не пригласили,
не приготовили билет, –
она живёт, когда природа
устав, ложится умирать,
вбирая каждый луч восхода
и ночи чёрную печать,
когда томительны секунды,
а дни летят, как поезда.
Её порой дождаться трудно,
надеясь долгие года.
Она проста и бесконечна,
и с ней прекрасен миг любой.
Она не гостья в мире вечном –
звезда по имени Любовь.

           Стихотворение зал принял хорошо. Спящий мужчина вздрогнул от громких аплодисментов, и больше уже не спал. Арефьев продолжал читать. Он решил, что стихи о любви для этой аудитории более соответствуют их настроению, и не прогадал. Время промчалось незаметно, и Катя уже начала поглядывать на часы. Владислав Николаевич кивнул, и сказал в зал, что вечер подошёл к своему завершению, но зрители с этим не согласились. Катя нахмурила брови, и Арефьев решил закончить выступление стихотворением, написанным вчера в можжевеловой роще:

Уезжая с моря, оглянись,
помаши рукою наугад:
я внизу, где старый кипарис,
где ажур затейливых оград.
Так тепло. В Крыму апрель цветёт
и поют о счастье соловьи,
но блаженство рая не придёт,
если нет ни страсти, ни любви.
Уезжая в вечность, оглянись,
здесь любовь оставлена твоя.
Посмотри с дороги вправо, вниз.
Промелькнёт фигурка. Это я.   

           Катя внимательно посмотрела на Арефьева и тихо спросила:
           – Это о Вашей спутнице, Вале?
           Владислав Николаевич ощутил, что краснеет.


15. МИЛЫЙ МОЙ, ЕДИНСТВЕННЫЙ…            

           Прошло два месяца. Арефьев занимался подготовкой к свадьбе своей младшей дочери. На своём предприятии он считался большой шишкой, и ездил с персональным водителем. И вот, когда они ехали в салон заказывать платье невесты, которое жена и дочь выбрали накануне, Лёня, водитель, сказал:
           – Владислав Николаевич, по-моему, у Вас телефон звонит.
           – Да? Сейчас посмотрим, кому я нужен.
           И осёкся. Звонила Валя.
           – Ты? – удивился Арефьев. – Что-то случилось?
           Его голос неожиданно сел, в горле запершило. Внезапно проснулась память и, словно книжку, раскрыла перед ним снова те несколько дней в апреле, когда душу немолодого мужчины посетила нечаянная любовь.
           – Ничего особенного не случилось, Владик. Просто я сижу на даче, совсем одна. Около часа поливала цветы. Журчала вода из лейки, и я под эти звуки вдруг вспомнила тебя, и так захотелось услышать снова твой голос, твоё дыхание в трубке. Вспомнила те вечера и ночи, когда мы любили друг друга, и стало так тоскливо, так одиноко, что хоть плачь.
           Она замолчала. Слышались только дыхание и ещё какие-то звуки, словно сдерживаемое рыдание. Арефьев не стал ничего говорить, ждал, что ещё скажет Валя.
           – Владислав Николаевич, – решился прервать разговор Лёня. – Мы приехали.
           Арефьев кивнул и приложил палец к губам.
           – Может быть, я выйду и покурю? – спросил Лёня. – А то как-то неудобно…
           Владислав Николаевич улыбнулся, поощряя деликатность водителя, и махнул рукой, разрешая перекур.
           – Владик, ты меня слушаешь? – прервала молчание Валя.
           – Да, Валюша.
           – О, Господи, как же я люблю, когда ты меня так называешь! Словно вырастают крылья. Не смейся, Владик, но я даже стихи написала.
           – Да? – удивился Арефьев.
           – Не знаю, насколько они хороши. Конечно, ты поэт, и пишешь лучше, но у меня эти строки родились от чистого сердца. Можно, я прочту? Я их заучила наизусть.
           – Конечно, Валюша, я внимательно слушаю.
           Валя шмыгнула носом, откашлялась, и начала читать.

Милый мой, единственный, ласковый, родной!
Я бы полетела птицей за тобой.
Лёгкая душа моя рвётся из груди,
зная, что сгустилась темень впереди.
Я любила искренне, по ветру ты плыл.
Дай же, Боже, ветра, нежности и сил:
Ты влюблённым – вера, и в пути оплот,
чтобы, словно птицам, вырваться в полёт.
Милый мой, единственный, ласковый, родной!
Как же можно выжить без тебя одной?..            
 
           Валя закончила.
           – Что скажешь? Плохо? Я – от души, с чистым сердцем. Что же ты молчишь?
           Арефьев широко раскрытыми глазами смотрел впереди себя, куда-то сквозь лобовое стекло, но ничего не видел из-за некстати появившегося тумана. Он сморгнул, и туман исчез вместе с двумя слезами, скатившимися вниз, к уголкам рта.


20 августа 2006 г. – 6 июня 2022 г.


Рисунок Владимира Ивановича Оберемченко, г. Макеевка