Азбука жизни Глава 4 Часть 140 Когда надо говорить

Глава 4.140. Когда надо говорить правду?

Вечерний чай уже остывает, а разговор, начатый невзначай, затянулся в самую суть. Тиночка, всегда такая прямая и решительная, сегодня выглядит задумчивой.

— Виктория, сейчас мне Игорь задал вопрос: когда надо говорить правду? — произносит она, медленно помешивая ложечкой в чашке.

— И что ты ответила сынуле, Тиночка? — спрашиваю я, уже догадываясь.

— Ушла от ответа, — признаётся она с лёгкой гримасой. — Как и ты, когда он к тебе приехал из Москвы в Петербург с Вересовым.

Я улыбаюсь. Да, помню тот визит. Игорь, тогда ещё совсем юный, с пытливым, недетским взглядом, задавал вопросы, на которые не было простых ответов. И я тогда тоже отвечала уклончиво, чувствуя, что время для всей правды ещё не пришло.

— Завтра ребята сдадут экзамен, — говорю я. — Я попытаюсь реабилитироваться в его глазах. Объяснить.

— А мне скажешь ту правду, которую я до сего момента не могу понять? — Тиночка смотрит на меня прямо, и в её глазах — давний, неразрешённый вопрос. — Как ты в свои шестнадцать лет смогла меня уберечь от ошибки. Я ведь была на год старше тебя.

Я отодвигаю чашку. Правда. Она всегда такая многослойная, как старое дерево. Чтобы добраться до сердцевины, нужно вспомнить, из каких колец она росла.

— Но в шестнадцать лет я, на фоне Мариночки и Ксюши, в некоторых вопросах была мудрее, — начинаю я осторожно.

— Поэтому и оберегала, проявляя заботливость и трепетное отношение к ним, — договаривает Тиночка.

— Не зная их мыслей никогда, — поправляю я. — Ни одна, ни другая мне не говорили лишнего. Могла только догадываться. Вот и пришлось с детства, защищая их, не задавать лишних вопросов. Я боялась своими вопросами напугать Ксюшу.

— Они были настолько взрослыми, Вика? — удивляется Тиночка.

— Скорее неудобными, — нахожу точное слово. — Ни мама, ни бабуля никогда и никого не обсуждали. Я слышала от Ксюши восторги о её студентах, но разочарований — никогда. В их мире не было места для жалоб или осуждения. Только — для красоты, добра и принятия. Это был их щит и их закон. И мне, ребёнку, приходилось учиться жить по этим же законам. Быть сильной — не для себя, а чтобы не нарушить хрупкую гармонию этого мира.

— Сложно тебе было рядом с ними, — заключает Тиночка, — но и счастливо! Я их воспринимала всегда с восторгом за их доброту и гостеприимство.

— Но доброта — это воспитанность в нескольких поколениях, — замечаю я. — А гостеприимство такое же, как у твоей бабушки.

— Да уж! На кухне их редко можно было застать, — с улыбкой вспоминает Тиночка. — Но сколько внимания к твоим подружкам было, если мы появлялись!

— Но мужчины всегда настоящие их окружали, материально обеспечивая, — добавляю я, и это тоже часть правды. Та самая, не всегда проговариваемая, основа, на которой только и может расцвести такая безупречная, щедрая доброта.

— Возможно, — тихо соглашается Тиночка.

Мы сидим в тишине. Правда, о которой она спрашивала, оказалась не одной фразой, а целой тканью — из заботы, страха напугать, восхищения, скрытой ответственности и глубокой, врождённой порядочности. Её нельзя выдать одним разом. Её можно только прожить. И, кажется, Тиночка это наконец почувствовала. Не ответ, а понимание медленно settles в её взгляде. Иногда правду не говорят не потому, что скрывают, а потому, что её нужно дорасти. Как дорастает дерево до своего следующего кольца.