Правки

Глава 8. Томка с парашютной сумкой

Утро после танцев началось поздно и неровно.

Сначала кто-то снаружи долго звенел кружками. Потом Гоша сказал:

— Кто пил из моей?

— Все, — сонно ответил Митяй из соседней палатки. — У нас тут коммунизм.

— Тогда коммунизм пусть её и моет.

— Гош, не будь мелким собственником.

— Я не мелкий. Я кружку хочу.

Ира лежала в спальнике, не открывая глаз, и улыбалась.

После вчерашних танцев тело было тяжёлым, ноги гудели, волосы пахли дымом, пылью и чужой рубашкой, которую она всё-таки вернула Саше перед сном.

Вернула с таким видом, будто это обычная бытовая операция: взяла, надела, согрелась, отдала.

Хотя внутри всё было совсем не бытовое.

Света рядом спала, раскинувшись так уверенно, будто палатка была её личной комнатой, а остальные просто временно допущены на территорию.

— Свет, — тихо сказала Ира. — Ты живая?

— Нет, — ответила Света. — Я культурно погибла на танцах.

— Вставать будешь?

— Буду, когда Родина позовёт.

Родина позвала голосом Никиты:

— Светка! Ты проснулась или всё ещё восстанавливаешь рамки?

Света открыла один глаз.

— Никит, если ты сейчас стоишь близко к палатке, отойди. Я выхожу не в парадном виде.

— Я человек подготовленный.

— К моей непарадности никто не подготовлен.

За палаткой рассмеялись.

Света села, провела рукой по волосам и посмотрела на Иру мутным, но строгим взглядом.

— Ну что?

— Что?

— Как тебе вчерашняя культурная программа?

Ира сразу сделала вид, что ищет в рюкзаке футболку.

— Нормально.

— Нормально, — передразнила Света. — Я видела твоё “нормально”. Оно два раза танцевало с электриком и один раз улыбалось в кружку.

— Света.

— Я же молчу.

— Ты не молчишь.

— Внутренне молчу.

Ира повернулась спиной и начала переодеваться. Щёки грелись, хотя в палатке и так было душно.

— Он хороший, — сказала Света уже спокойнее.

Ира замерла.

— Кто?

— Не делай лицо, будто у нас тут десять электриков с чаем. Саша. Хороший. Пока.

— Почему “пока”?

— Потому что жизнь длинная, а мужчины изобретательные. Но начало у него приличное.

Ира не ответила.

Вчера, когда они возвращались с танцев, Саша шёл рядом — не слишком близко, но так, что в темноте его присутствие было удобным. У тропинки он светил фонариком под ноги, Вадику советовал беречь колени как исторический документ, Свете помогал спорить с Никитой, а Ире почти ничего не говорил.

И это “почти ничего” почему-то осталось с ней сильнее любых слов.

Снаружи день уже разгорелся вовсю. Море внизу блестело слишком празднично для людей, которые легли под утро. У костра Гоша что-то помешивал в котелке. Рядом Митяй перебирал струны, но пока без вдохновения. Вадик лежал на куртке, вытянув ноги, и выглядел как раненый полководец на отдыхе.

Две палатки стояли боком к ветру. В одной жили Света и Ира. Во второй — Гоша, Митяй и Вадик. Всё остальное располагалось вокруг, как умело устроенная бедность: рюкзаки под полиэтиленом у камней, продукты в тени, котелки на сучке, полотенца на кустах, пустые бутылки за палаткой и Гошин нож, который все брали и никто не клал обратно.

Саша сидел чуть поодаль с Лёней и чинил ремешок у сандалии. Они жили рядом, со своей компанией, но за эти дни границы между лагерями уже стали условными: кто пил у кого чай, кто у кого сидел у костра, кто у кого занимал соль — разобраться было невозможно.

Увидев Иру, Саша улыбнулся.

— Доброе утро.

— Утро добрым не бывает, — сказал Лёня.

— Это потому что ты ещё не ел, — сказал Гоша.

Вадик слабым голосом спросил, не осталось ли вина. Митяй заглянул в канистру и объявил, что народное хозяйство потерпело крах. Тогда Гоша помолчал, полез за камень и достал пластиковую бутылку из-под лимонада. Внутри плескалось красное.

Все посмотрели на него с уважением.

— Гоша, — сказала Света, — я начинаю понимать, почему без тебя цивилизация погибнет.

— Это на утро, — сказал Гоша. — Я вчера спрятал.

— От кого? — спросил Вадик.

— От вас.

— Правильно сделал, — сказал Митяй. — От нас всё надо прятать.

День потёк лениво.

После позднего завтрака никто не мог решить, куда идти. Море было внизу и требовало спуститься. Гора была наверху и заранее напоминала, что потом придётся подниматься. Вадик предлагал считать его колени уважительной причиной остаться. Никита уверял, что в лагере после обеда будет волейбол и можно позорно проиграть красивым девушкам. Света сказала, что Никита может проигрывать кому угодно, но она лично сначала хочет искупаться.

Сошлись на море.

Купались долго. Вода была дневная — синяя, тёплая сверху и прохладная глубже. Никита нырял с камней и каждый раз оглядывался, видела ли Света. Света видела, но делала вид, что нет. Митяй пытался плавать на спине и петь, из-за чего периодически захлёбывался. Лёня нашёл под водой почти античную амфору, которая оказалась ржавой консервной банкой. Гоша, в отличие от всех, действительно вымыл котелок.

— Ты его зачем принёс? — спросила Ира.

— Чтобы потом не спускаться второй раз.

— Гоша, ты невероятный.

— Я просто ленивый с перспективным мышлением.

Саша плавал рядом с Ирой, но сегодня они почти не говорили. После вчерашнего между ними как будто появилось что-то, что не требовало немедленного объяснения. Он иногда подплывал ближе, говорил какую-нибудь глупость, потом снова отплывал. Ира смеялась, и смех уже не казался ей случайностью.

Когда начали подниматься обратно, солнце стояло высоко, тропинка пылила, мокрые волосы липли к шее. Все шли медленно, с остановками.

— Я считаю, — сказал Вадик, который героически дошёл только до первой тени, — что человечество совершило ошибку, когда вышло из моря.

— Можешь вернуться, — сказал Лёня.

— Поздно. Я уже привязался к культуре.

— К сгущёнке ты привязался, — сказал Гоша.

— Сгущёнка — часть культуры.

У палаток Вадик снова улёгся на куртку с видом человека, которого покинули в трудную минуту.

— Пока вы развлекались, я охранял лагерь.

— От кого? — спросила Света.

— От неизвестности.

— И как?

— Неизвестность не прошла.

Гоша сразу полез проверять продукты.

— Сахар на месте. А вот сгущёнки стало меньше.

Вадик замер.

— Это естественная усушка.

— Банки?

— Гоша, ты не докажешь.

— У тебя на подбородке доказательство.

Вадик вытер подбородок, посмотрел на пальцы и сказал:

— Это была дегустация в целях безопасности.

Все засмеялись.

И именно в этот момент сверху, со стороны дороги, раздался женский голос:

— Эй! Люди! Граждане дикари! Тут кто-нибудь живой есть?

Голос был звонкий, уверенный и такой городской, будто вместе с ним на гору поднялись асфальт, духи, автобусная остановка и магазин “Галантерея”.

Все повернулись.

По тропинке вниз осторожно, но эффектно спускалась девушка с огромной спортивной сумкой через плечо. Сумка была не просто большая — из тех, в которые при желании можно было сложить половину комнаты, младшего брата и ещё оставить место для утюга. Одна молния расходилась, из кармана торчал край полотенца, а сама сумка била хозяйку по ноге при каждом шаге.

На девушке было светлое платье в крупный горох, красные босоножки и солнечные очки на голове. Волосы — густые, тёмные — были уложены так, что ветер им не вредил, а только помогал. На губах — помада. В ушах — большие серьги. На руке — браслеты, которые звенели при каждом движении.

Вся она выглядела невозможной среди палаток, котелков, мокрых полотенец и Вадиковых зелёных коленок.

Гоша встал так быстро, что кружка у его ноги качнулась и легла набок.

— Томка.

Света медленно повернулась к нему.

— Что значит — Томка?

Но Гоша уже шёл навстречу девушке.

Не бежал. Просто вдруг оказался там, где был нужен. Подхватил сумку, когда она в очередной раз ударила Томку по ноге, взял осторожно, обеими руками, и сразу стало понятно: сумка тяжёлая, но Томка важнее.

— Тома. Ты откуда?

— От верблюда, Гоша! Из Москвы я откуда. Помоги, пока я не умерла героически на этом Эвересте.

— Осторожно, тут камни.

— Да я уже заметила, что тут не проспект Калинина. Кто вообще сказал, что это “рядом”?

— Ты что туда положила? Кирпичи?

— Вещи первой необходимости.

— То есть платья?

— Платья тоже необходимость. Но главное не они.

Томка торжественно расстегнула боковой карман и достала бутылку с этикеткой “Royal”.

На поляне стало тихо.

— Спирт? — уважительно спросил Митяй.

— Он самый. Валюта позднего социализма. Почти полная бутылка. Довезла через полстраны, берегла как честь.

— Чью? — спросила Света.

— Общую, — сказала Томка. — Теперь у нас будет культурный отдых.

Она поднялась на поляну, сняла очки с головы и огляделась. Улыбка у неё была яркая, привычная, как будто она входила не в чужую компанию, а на сцену, где просто задержали её выход.

— Здравствуйте, товарищи отдыхающие. Кто тут у нас живёт в первобытном строе?

— Мы, — сказал Митяй. — Но с элементами культуры.

— Вижу, — сказала Томка, посмотрев на котелок, палатки и Вадика. — Особенно элементы культуры впечатляют.

Вадик, который до этого лежал величественно, быстро сел и поправил футболку.

— Это не то, что вы подумали. Я ранен.

— Я ещё ничего не подумала, но уже заинтересовалась.

— Вадик упал с горы, — сообщила Света.

— Вадик, — сказала Томка серьёзно, — красиво?

— Очень, — ответил Вадик, мгновенно оживая. — Свидетели до сих пор под впечатлением.

— Тогда не зря.

Она засмеялась. Вадик расправил плечи, будто его раны наконец-то получили достойную аудиторию.

Света стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Томку внимательно. Не враждебно, но оценивающе. Никита, разумеется, тоже смотрел. Митяй смотрел с интересом музыканта, которому принесли новый сюжет. Лёня просто смотрел. Саша посмотрел, улыбнулся вежливо и опять принялся вытряхивать песок из полотенца.

Ира почувствовала, как внутри что-то неловко сжалось.

Она сразу поняла, кто это.

Не потому, что Томка была похожа на настоящую хозяйку билета. Билет вообще не мог иметь хозяйку с такой помадой и такими серьгами. Просто все вдруг изменились. Гоша стал другим — внимательным, собранным, почти праздничным. Света напряглась. Вадик оживился. Митяй приготовился шутить лучше обычного. Даже поляна как будто подвинулась, освобождая место для Томки.

А Ира вдруг вспомнила: она здесь вместо неё.

Не просто приехала с ребятами. Не просто оказалась в компании. Она заняла свободное место, которое было свободным только потому, что Томка не поехала.

Томка тем временем оглядела всех ещё раз и остановилась взглядом на Ире.

— А это, значит, Ирка?

Ира почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— Да.

— Та самая, которая спасла мой билет от бессмысленного пропадания?

Света сразу вмешалась:

— Том, ты сама отказалась ехать.

— Я не отказалась. Я драматически задержалась.

— Ты сказала: “Катитесь без меня, у меня личная жизнь”.

— Ну вот. Личная жизнь оказалась переоценённой категорией, и я приехала.

Она подошла к Ире ближе и неожиданно протянула ей руку.

— Привет. Я Тома. Можно Томка, если ты уже в курсе всех семейных компроматов.

— Ира, — сказала Ира и пожала руку.

Рука у Томки была тёплая, сухая, с красными ногтями. Ира вдруг заметила свои собственные пальцы — без лака, с заусенцем, чуть в пыли после тропинки. Глупость, конечно. Но всё равно заметила.

— Ты не переживай из-за билета, — сказала Томка. — Я сама дура. Сначала решила, что никуда не еду, потом решила, что все без меня погибнут от скуки. Вот приехала спасать.

— Мы пока держались, — сказала Света.

— По Вадику видно.

— Вадик — отдельная трагедия.

— Вадик — украшение лагеря, — сказала Томка и снова посмотрела на него. — Особенно коленки.

— Я это давно говорю, — сказал Вадик. — Но меня никто не ценил.

— Просто ты ждал своего зрителя.

Света закатила глаза.

— Всё. Теперь он неделю будет невыносим.

Томка не предъявляла Ире билет, не смотрела сверху вниз, не говорила: “Ты заняла моё место”. Наоборот — всё делала так, будто никакой неловкости нет и быть не может.

Но от этого неловкость становилась только тоньше.

Потому что если человек обвиняет, можно защищаться. А если улыбается — приходится оставаться с собой.

— Как ты нас вообще нашла? — спросила Света.

— Гоша же сто раз объяснял ещё в Москве: Алушта, лагерь МЭИ, потом наверх под локатор. Я тогда делала вид, что не слушаю, но у меня память лучше характера.

— Это спорно, — сказала Света.

— Что именно?

— Всё предложение.

Томка засмеялась.

Гоша поставил перед ней тарелку с хлебом, консервами и нарезанными помидорами.

— Вот.

— Спасибо, родной.

Она сказала это легко, привычно.

Гоша ничего не ответил. Только сел рядом на корточки и начал открывать ещё одну банку.

Родной.

Слово повисло на секунду и растворилось в общем шуме. Может, никто его и не заметил. Но Ира заметила. Света, скорее всего, тоже.

Ира вдруг вспомнила, как Гоша вчера мыл котелок, как откладывал спички, как всегда первым находил нужную тряпку, воду, нож, чай. С ним рядом всё незаметно становилось устроенным. Но сейчас это незаметное стало очень заметным: Томка приехала — и Гоша уже делал.

Не потому, что его заставили. Не потому, что он был слабым. Просто он как будто заранее хотел быть нужным именно ей.

Пока Томка ела, она рассказывала дорогу: поезд, автобус, яблоко, падавшее на неё с верхней полки, старого дяденьку на мотоцикле, который довёз её до поворота, и ненависть, на которой она, по её словам, дошла последние полтора километра.

— А почему сразу не поехала с нами? — спросил Вадик.

Света бросила на него быстрый взгляд, но остановить не успела.

Томка откусила хлеб, пожала плечом.

— Потому что была дурой.

— Это уважительная причина, — сказал Никита.

Томка посмотрела на него внимательнее.

— А это кто?

— Никита, — сказала Света. — Из соседней компании. К сожалению, уже прижился.

Никита слегка поклонился.

— Рад знакомству.

— Я тоже, — сказала Томка. — Ты хорошо начал. Уважительные причины надо признавать сразу.

— А теперь перестала? — спросила Света.

Томка посмотрела на неё поверх тарелки.

— Не знаю. Проверим.

В этой короткой паузе мелькнуло что-то настоящее. Не громкая Томка, не красивая Томка, не Томка с парашютной сумкой и браслетами, а другая — уставшая, может быть, обиженная, может быть, сбежавшая от своей переоценённой личной жизни.

Но она тут же улыбнулась, и всё снова стало лёгким.

— Главное, что я успела к морю. Кстати, почему мы всё ещё сидим?

— Мы уже были у моря, — сказала Света.

— Это вы были. Я не была. А человек, который приехал из Москвы с почти полной бутылкой “Рояля”, имеет право на море без очереди.

— Второй раз вниз я не пойду, — сказала Света. — Я не горный козёл.

— Тогда я тоже пока не пойду, — неожиданно сказала Томка.

Все посмотрели на неё.

— Что? — спросил Вадик. — Как же море без очереди?

— Я передумала. Я женщина внезапная. Сначала мне надо понять, где я живу, где тут вода и почему у вас нет зеркала.

— Зеркало есть, — сказал Гоша.

— Где?

Гоша достал из рюкзака маленькое круглое зеркальце с трещиной у края.

Томка взяла, посмотрела и вздохнула.

— Гоша, это не зеркало. Это послевоенная память.

— Зато небьющееся.

— Оно уже битое.

— Поэтому ему больше нечего терять.

Митяй тронул струны.

— Я чувствую, что приезд Томки поднимет наш культурный уровень.

— У вас его некуда поднимать, — сказала Света. — Он и так на дереве.

— На каком дереве? — спросила Томка.

— У нас тут по соседству один сидит, — сказал Никита. — Птица Ку.

Томка медленно повернулась.

— Кто?

— Птица Ку, — повторил Никита с удовольствием. — Человек такой. В чёрном. В шляпе. Сидит на сухом дереве и банки развешивает.

— Зачем?

— Так надо.

— Кому?

— Ему.

Томка посмотрела на Гошу.

— Я правильно понимаю, что приехала в сумасшедший дом без удобств?

— В Алушту, — сказал Митяй. — Тут это почти одно и то же.

— А ещё рядом Жабы парагвайские, — добавил Лёня.

— Нет, подождите, — сказала Томка. — Я должна это запомнить. Птица Ку, Жабы парагвайские… Кто ещё?

— Свиньи, — сказал Никита.

— Бледнолицые, — сказал Митяй.

— Любера, — сказал Вадик. — Они утром гимн включают.

— Советского Союза? — уточнила Томка.

— Не Парагвая же, — сказала Света.

Томка посмотрела вокруг уже совсем иначе. Не как на неудобную поляну, куда она с трудом добралась, а как на место, в котором ей наконец дали достойный материал.

— Гоша, — сказала она серьёзно, — почему ты мне в Москве не сказал, что тут так прекрасно?

Гоша пожал плечом.

— Я говорил, что море хорошее.

— Море у всех хорошее. А Птица Ку не у всех.

— Завтра увидишь, — сказал Никита. — Если он с дерева не слетит.

— Птицы не слетают, — сказал Митяй. — Они философски перемещаются.

Дальше день окончательно потерял форму.

Томка распаковала сумку, и стало ясно, что “вещи первой необходимости” были понятием растяжимым. Из сумки появились три платья, кофточка с люрексом, две пары босоножек, платок, купальник, полотенце, банка растворимого кофе, пачка печенья, помада, маленький флакон духов, открытка с видом Ялты, которую Томка зачем-то привезла в Крым, и ещё одна бутылка, завёрнутая в газету.

— Это что? — спросил Митяй.

— Не твоё, — сказала Томка.

— Я просто как представитель культуры интересуюсь.

— Культура пока не заслужила.

Гоша молча нашёл для её вещей место в тени, рядом с рюкзаками. Подложил под сумку плоский камень, чтобы не стояла в пыли, и прикрыл сверху полотенцем.

Света смотрела на это всё с выражением человека, который не хочет ничего говорить только потому, что говорит всё лицом.

— Гоша, ты ей ещё швейцара из себя сделай, — сказала она наконец.

— Сумка тяжёлая.

— Мы заметили. Она нас уже морально придавила.

Томка засмеялась.

— Светка, ты стала злая.

— Я стала взрослая.

— Нет. Взрослые не живут в палатках и не спорят с Никитой.

— Ошибаешься. Именно этим взрослые и занимаются, когда понимают, что нормальная жизнь не удалась.

Никита положил руку на сердце.

— Я польщён, что являюсь частью твоей ненормальной жизни.

— Не обольщайся, — сказала Света. — Ты являешься её осложнением.

Ира слушала их и постепенно понимала: Томка была не просто старой знакомой Светы и Гоши. Она была из той жизни, которая существовала до Иры. Там уже были свои шутки, обиды, недосказанности, привычки. Ира могла сколько угодно смеяться вместе со всеми, но в этих старых местах для неё не было памяти.

Её туда не звали. Она пришла позже.

Саша подошёл, когда все спорили, куда поставить Томкину сумку окончательно и можно ли считать “Рояль” общим имуществом.

— Ты как? — спросил он негромко.

Ира не сразу поняла, что вопрос к ней.

— Нормально.

Он посмотрел на Томку, потом на Иру.

— Она яркая.

— Очень.

— Но, кажется, устала.

Ира удивилась.

— Томка?

— Угу.

— Почему ты так решил?

Саша пожал плечом.

— Когда человек так много шумит с дороги, иногда это значит, что внутри у него тоже не тихо.

Ира снова посмотрела на Томку.

Та как раз объясняла Вадику, что герой с зелёными коленями имеет право на отдельный памятник, но памятник должен быть сидячий, потому что стоять ему вредно. Вадик сиял.

— Может быть, — сказала Ира.

Саша ничего не добавил. Просто стоял рядом. И от этого Ире стало немного легче.

К вечеру вопрос жилья всё-таки встал по-настоящему.

Палаток у них было две.

В одной жили Света и Ира. Палатка и на двоих была не царская: два спальника, рюкзаки в ногах, пакеты с одеждой по углам, кружка, которую никто не признавал своей, и вечное ощущение, что если повернуться слишком резко, можно локтем изменить чью-то судьбу.

Во второй жили Гоша, Митяй и Вадик. Там было ещё веселее: три спальника, гитара, носки неизвестной принадлежности, Вадиковы бинты, Митяевы тетрадки с песнями и Гошин нож, который всё время исчезал именно тогда, когда был нужен.

Остальные вещи жили, как и положено вещам у дикарей: рюкзаки стояли под полиэтиленом у камней, продукты были сложены в тени, котелки висели на сучке, а сахар Гоша прятал так, будто это был не сахар, а государственная тайна.

Места как будто были.

И как будто не было.

— Так, — сказала Томка, оглядев лагерь. — Где я буду жить?

На поляне на секунду стало тихо.

Вопрос был простой. Даже естественный. Но именно от простых вопросов иногда рушится вся география.

— К нам, наверное, — сказала Света. — Подвинемся.

Ира почувствовала это слово почти физически.

Подвинемся.

Она и так всё время жила здесь как будто на краю: чужой билет, чужая компания, чужие старые шутки, чужое лето, в которое её случайно впустили. Теперь надо было подвинуться ещё и в палатке.

— Я много места не занимаю, — сказала Томка.

Все посмотрели на её сумку.

— Это не место, — пояснила она. — Это духовная опора.

— Духовную опору оставим снаружи, — сказала Света.

— Ни в коем случае. Там платья.

— Платья в горах не выживают.

— Мои выживут. У них характер.

Гоша предложил вынести часть вещей наружу и накрыть полиэтиленом. Света сказала, что если он вынесет наружу Томкины платья, то утром они проснутся уже не платьями, а археологическими находками. Митяй предложил устроить жребий, кто будет спать под открытым небом. Вадик торжественно вызвался, но только если рядом будут красивые женщины, сочувствие и вино.

В результате решили: Томка на одну ночь ложится к Ире и Свете. Рюкзаки вынесут к камням, сумку поставят у входа, а завтра будет видно.

— Завтра я, может, вообще уйду в цивилизацию, — сказала Томка.

— В какую? — спросила Света.

— В лагерь МЭИ.

— Тебя туда не возьмут, — сказал Никита. — Там всё по путёвкам.

Томка посмотрела на него с искренним сочувствием.

— Мальчик мой, какой ты ещё наивный. По путёвкам живут те, у кого нет знакомых.

— Я Никита, вообще-то.

— Очень приятно. А я социально одарённая.

— У тебя там знакомые? — спросила Света.

— У меня там почти родственник.

— Это как?

— Не родной, но полезный. Виктор Палыч. Он то ли в администрации, то ли при администрации, то ли вообще сам администрация, я не уточняла. Мама сказала: “Если что, найди Виктора Палыча”. Я сказала: “Мама, я самостоятельная женщина”. И вот самостоятельная женщина стоит в горах и ищет, где умыться.

— Значит, завтра пойдёшь к Виктору Палычу? — спросил Гоша.

— Может быть.

— Я провожу.

— Гоша, ты добрый.

— Там тропинка неудобная.

— И романтик никакой, — сказала Томка. — Но добрый.

Света отвернулась к костру.

Ира заметила это движение.

Очень маленькое. Почти незаметное. Но такое, как будто Света не хотела смотреть на то, что и так давно знала.

— А в МЭИ, между прочим, ещё Дашка должна быть, — сказала Томка, копаясь в сумке. — Дочь маминой знакомой. Такая аккуратная, правильная. Если не умерла от скуки, поможет найти этого Виктора Палыча.

— Подруга твоя? — спросила Света.

— Нет. Просто Дашка. Она хорошая. Наверное.

— Ты так говоришь, будто это недостаток.

— Нет. Просто хорошие люди иногда страшно утомляют своей хорошестью.

Ира запомнила это имя почему-то сразу.

Дашка.

Сказано было вскользь, между платьями, полиэтиленом и поисками зеркала. Но в этом имени уже чувствовалось что-то из другого мира: не горного, не кострового, не Томкиного. Как будто внизу, за лагерной проходной, действительно существовала более ровная жизнь, где люди спали по расписанию, ели три раза в день и знали, где лежит мыло.

Вечером развели костёр.

Солнце ушло за гору, море внизу потемнело, палатки стали серыми. Ветер таскал по поляне запах дыма, мокрых полотенец и помидорной ботвы. Где-то по соседству кричали, смеялись, пели. С одной стороны горы тянуло песней под гитару. С другой — магнитофоном, в котором кто-то уже третий раз включал одно и то же.

— Это кто? — спросила Томка.

— Свиньи, — сказал Митяй.

— Они всегда так слушают?

— Пока батарейки не сядут или пока их не убьют.

— А Жабы где?

— Ниже, за камнями. У них уютно. И плов.

— Плов? — Томка выпрямилась. — Гоша, почему мы не у Жаб?

— Потому что мы у себя.

— А у нас что?

Гоша посмотрел в котелок.

— Макароны.

— Понятно. Патриотизм.

Вадик, который к вечеру окончательно вошёл в роль раненого героя, рассказывал Томке свою историю падения уже в третьей редакции. В первой он просто поскользнулся. Во второй сражался с горой. В третьей гора напала первой.

Томка слушала прекрасно: ахала, смеялась, перебивала, просила показать “место трагедии”, а потом сказала:

— Вадик, если тебя когда-нибудь бросят в мирное время, ты всё равно сумеешь красиво пострадать.

— Это талант, — сказал Вадик скромно.

— Это профессия, — сказал Митяй. — Просто пока не оплачиваемая.

Потом говорили о соседях.

Никита рассказывал про Люберов, которые включали утром гимн Советского Союза так громко, будто страна без них могла не проснуться.

Лёня рассказывал про Бледнолицых, которые три дня пили в тени, а потом спустились вниз и с удивлением обнаружили море.

Митяй рассказывал про Жаб парагвайских, у которых главный Шура готовил настоящий плов и был настолько загорелым, что рядом с ним все чувствовали себя недожаренными.

— А почему Жабы? — спросила Томка.

— Никто не знает, — сказал Никита. — Это как происхождение государства. Легенды разные, документов нет.

— А парагвайские?

— Для красоты.

— Уважаю.

Ира слушала и впервые по-настоящему почувствовала, что их поляна — не отдельный маленький мир, а часть какой-то большой, странной горной республики. Здесь у каждой компании было имя, у каждого имени — своя история, у каждой истории — свои очевидцы, которые врали с удовольствием и без всякой корысти.

Алушта переставала быть просто морем, палатками и Сашей рядом.

Она становилась целой страной.

Саша сидел неподалёку, строгал ножом палочку. Иногда поднимал глаза на Иру, иногда улыбался чужим репликам. Он не пытался быть громче других, не ловил внимание Томки, не спорил за место у костра. Ира вдруг подумала, что спокойствие тоже бывает заметным. Просто его не сразу видишь, когда рядом кто-то звенит браслетами.

Поздно вечером на соседней горе вдруг раздался крик:

— Вале-е-е-ра-а!

Все замолчали.

Через пару секунд из темноты донеслось:

— Не мешайте учить уроки!

Томка медленно повернулась к Свете.

— Это что сейчас было?

— Любера, — сказала Света.

— Они всегда так?

— Нет, — сказал Митяй. — Иногда они культурные цитаты используют.

— Какие?

Вадик густым голосом произнёс:

— А что, старик, невесты в вашем городе есть?

Из темноты, будто специально дожидаясь момента, кто-то крикнул:

— А кому и кобыла невеста!

Томка всплеснула руками.

— Всё. Я остаюсь. Я не могу уехать из места, где цитаты сами приходят из темноты.

— Ты ещё Птицу Ку не видела, — сказал Никита.

— Я уже боюсь, что влюблюсь.

— В него нельзя влюбиться, — сказал Лёня. — Он символ.

— В символы как раз чаще всего и влюбляются, — сказала Томка.

Ночью, когда стали расходиться по палаткам, выяснилось, что троим в одной палатке действительно тесно. Особенно если третья — Томка.

Она долго укладывала платье так, чтобы оно “не умерло”, искала расчёску, просила подержать фонарик, ругалась на камень под боком, потом на другой камень, потом сказала, что, возможно, это один и тот же камень, просто он перемещается.

Света лежала у стенки и молчала с таким видом, что это молчание можно было записывать как отдельный монолог.

Ира оказалась посередине.

С одной стороны пахло Светиным кремом от солнца и дымом. С другой — Томкиными духами, дорогими и совершенно неуместными среди пыльных спальников. У входа стояла парашютная сумка, не влезшая до конца и потому слегка торчавшая наружу, как доказательство того, что прежняя жизнь в палатке закончилась.

— Ир, — шёпотом сказала Томка.

— Что?

— Ты не злись на меня из-за билета.

Ира повернула голову.

В темноте лица Томки почти не было видно. Только блеснуло что-то — то ли серьга, то ли глаз.

— Я не злюсь.

— Ну и правильно. Я бы на твоём месте тоже поехала.

— Правда?

— Конечно. Билет — это судьба, только с компостером.

Ира невольно улыбнулась.

Томка помолчала.

— А Валера этот твой совсем дурак?

Ира почувствовала, как внутри всё сжалось.

Света резко сказала из своего угла:

— Том.

— Что? Я аккуратно.

— У тебя аккуратно — это как у Вадика героически.

Томка вздохнула.

— Ладно. Молчу.

Некоторое время было тихо. Снаружи потрескивали угли. Кто-то в соседней палатке тихо смеялся. Внизу, очень далеко, глухо шумело море.

Ира думала, что не сможет заснуть. Слишком тесно было в палатке. Слишком много всего изменилось за один день. Ещё утром она проснулась после танцев, думая о Сашиной рубашке, о море, о том, что боль от Валеры стала похожа не на рану, а на старый синяк. А теперь рядом лежала Томка — настоящая хозяйка пропавшего билета, громкая, красивая, чужая и почему-то не совсем счастливая.

— Завтра схожу в МЭИ, — сказала Томка уже сонно. — Найду своего Виктора Палыча. Пусть устраивает меня в цивилизацию.

— Там по десять человек в палатке, — пробормотала Света. — Такая цивилизация тебе тоже не понравится.

— Значит, пусть устраивает в улучшенную цивилизацию.

— Блатная, — сказала Света.

— Не блатная, а социально одарённая.

Ира улыбнулась в темноте.

Снаружи кто-то прошёл мимо палатки. Потом остановился. Потом сверху, с дерева или откуда-то рядом с деревом, негромко звякнула пустая консервная банка.

— Это что? — прошептала Томка.

— Не знаю, — сказала Ира.

Света не открывая глаз сказала:

— Спи. Это, наверное, Птица Ку.

— Он правда существует?

— В Алуште всё существует, если достаточно долго не спать.

Томка тихо засмеялась.

А Ира лежала между Светой и Томкой и слушала, как ночь обживает новую расстановку людей. Вчера здесь было одно лето. Сегодня — другое.

Она ещё не знала, хорошо это или плохо.

Но спокойным оно уже точно не будет.