Костюм

       Сначала Ваня хотел учиться в Москве и ни много ни мало, а в университете, имея в виду филологию или уж философию. И его бы взяли без экзаменов - то был последний год, когда школьное золото было в полной цене. Бог весть, из каких соображений учитель физики по прозвищу Карандаш подсунул ему справочник для поступающих в вузы. Перелистывая сей классификатор человечьих дел и нужд, Ваня выискал институт, название которого повернуло его мысль в другую сторону, и он, недолго думая, отвёз в Питер свои документы, чем удивил всех, кто его знал. Там его и зачислили, с некоторым, правда, неудовольствием. Декан, известный учёный со знаменитой фамилией, долго выпытывал у него: как, да что, зачем, да почему? Не поверил он в Ваню, но отказать ему не мог. Ладно хоть так.
       Август, полный волнующих ожиданий, пролетел незаметно. К началу учёбы Ваня снова в городе на Неве, теперь надолго. Сентябрь выдался тёплым, золотистым. Радоваться бы мальчишке, да недосуг. Он «салага», ещё не состоявшийся студент. Под напором суматошных дней, набитых до отказа новизной, он теряется в пестроте впечатлений, в круговерти обязательных дел и мероприятий.
       Город опасно устроен и полон неожиданностей. На то он и Питер – «полнощных стран краса и диво». Здесь свои законы, свои реалии, и Ваня обречён о них спотыкаться. Они, эти реалии, не увязываются с его представлениями о жизни, какие он привёз с собой. Порой ему кажется, что всё вокруг не настоящее, надуманное и чем-то похоже на тягостный фильм, в котором он подмастерье на побегушках.
       Городской ландшафт будоражит воображение студента своей неохватностью. Знакомство с ним происходит медленно, малыми дозами. Из транспортных маршрутов освоены только два: 1) общежитие – институт; 2) общежитие – Литейный проспект. На Литейном живут его родственники.
       Ваня мечтает исходить город пешком. И прежде всего он хочет найти Большую Морскую улицу, а на ней дом № 17. В этом доме оставила свою молодость его бабушка, будучи до конца семнадцатого года нянькой и прислугой в семье морского офицера. Но у кого бы он не спрашивал, мало кто слышал о такой улице, а кто и слыхал, то не знал, как она теперь именуется.
       Фантазиям тесно в его голове. Есть в них место и девушкам. Увидит он симпатичную девчонку - а в Питере куда ни пойдёшь они повсюду - и битый час ходит сам не свой.
Но по большому счёту забот у него только две: первая - где бы перекусить, вторая – не запустить бы учёбу. Первая – по той причине, что он всегда голоден; вторая – потому что кругом отвлекающие соблазны.
       Ваня рад, что подружился с Яном. Ян - бывший матрос Северного флота, подводник, а ныне, как и Ваня, первокурсник. Они в разных группах, и в возрасте у них разница семь лет. Ваня помогает ему в математике и начертательной геометрии, а Ян ориентирует его в быту. Общежитие – это стойбище для заблудших душ, говорит Ян. Как это верно! - соглашается Ваня. У Яна в запасе немало параллельных слов: койка – это шконцы, копчёная треска – бронтозавр, разговоры - трындёж, жизнь – кефир and сортир, начальник – главнюк, ну и так далее. Ваня, раскрыв рот, внимает этим премудростям.
После первых двух нервозных недель жизнь Вани мало-помалу стала входить в некую, ещё неосмысленную до конца колею, и ему уже невтерпёж из интереса прошвырнуться по городу. Сделать первую вылазку.
       Эта мысль зародилась в его дремучей голове на лекции по истории КПСС, и он не стал откладывать её исполнение. Не в читалку пошёл он после занятий, как делал это вчера позавчера и ещё раньше, а, вообразив себя свободным гражданином мира и первооткрывателем неведомых земель, с независимым видом покинул институт и через пять минут поднялся в подвернувшийся трамвай, не имея представления, куда его занесёт.
Получилось, как по заказу. Его привезли к Казанскому собору, в самый что ни на есть центр.
       Перед ним Невский проспект - открыточный, парадный! Перехватило дух от великолепия колоннады собора и близстоящих зданий. Замысловатость художеств и пестрота декора не вмещались в изумлённые глаза.
       Ваня стоит в раздумье у памятника Кутузову и вспоминает карту города, которую он видел где-то в киоске. Нева, кажется, должна быть слева. Или справа? Нет, зачем же? Конечно, слева. Он идёт по проспекту налево и действительно приходит к Адмиралтейству – его шпиль известен всему миру. Справа в отдалении - Зимний дворец, тоже узнаваемый по фотографиям объект. Но туда он не пойдёт - не всё за один день.
       Он хочет попасть на Литейный. Там его накормят, а если повезёт, он и Женю увидит. А коли так, то нужно двигаться в обратном направлении.
       Людской поток ограничивает свободу движения. Нет возможности робкому студенту к чему-либо присмотреться – затолкают. Лишь вскользь он видит дома, похожие на дворцы, Аничков мост и коней на Фонтанке, не говоря уж о лицах, одеждах, афишах.
Народу прибывает, близится вечер.
       Литейный проспект немного знаком Ване. Ну и теснота! Тротуары узкие, магазины - сплошной стеной, людей вплотную. Проезжая часть забита транспортом - трамваи, машины, автобусы, троллейбусы. Не хватает только, сказала бы бабушка, телег с дровами и сеном.
       Не доходя до улицы Пестеля, студент скрылся под аркой NN и оказался в каменном дворе, тёмном и грязном, как нечищеный колодец. У второй двери справа на стене углем нацарапана философическая надпись: «жизнь пуста - ищи цель!» Подальше видна другая, сделанная зелёной краской: «бди, ибо и у стен есть глаза и уши!» Ване любопытно читать подобные изречения; особенно их много с картинками в общественных туалетах. Ничего не скажешь - цивилизация!
       Из приоткрытой обшарпанной двери тянуло гнилью и сыростью. С первого же дня Ваню предупредили, чтоб он без надобности не трогал ничего руками. Он скоро сам убедился, что эту детскую привычку нужно оставить. В одном из скверов он как-то провёл рукой по листьям кустарника - и тут же отдёрнул её. На ладони – мерзкая слизь. Вляпался, что называется.
       Тишина мрачной лестницы и звуки собственных шагов пугают Ваню. На поворотах, где темнота гуще, можно получить, по словам дяди Саши, удар кастетом по голове или финку в бок.
       Но вот и третий этаж, квартира 19. Под кнопкой звонка белеет бумажка; на ней стоит: 1 – Щегольковы, 2 – Поповы, 3 – Черных.
       Он нажал на кнопку один раз; дверь открыла Женя.
       - Долго жить будешь! – рассмеялась она. - Мы только что говорили о тебе. Как ты угадал вовремя прийти!
       Тётя Аня, мать Жени, отправила его мыть руки, а сама приготовила чай, булку и тонко порезанную мягкую колбасу. Очень вкусно!
       Дядя Саша сидит с газетой.
       - Как жизнь молодая?
       - Нормально! – отзывается Ваня.
       У них это перекличка сигналами. Дяде хлеба не надо - было бы перед кем антимонии разводить. Его слушать – не переслушать: мировые кризисы, вражеские козни, водородные бомбы, природные катаклизмы и заморочки на службе. Есть и насущная id;e fixe – аварийное состояние дома, в котором они проживают. Ваня для дяди – находка, идеальный слушатель.
       Иногда дядя шутит, озадачивая студента какой-нибудь нелепостью. Допустим, Ваня о чём-то заговорил, как вдруг дядя делает испуганное лицо и, приложив палец к губам, шепчет:
       - Стоп! Молчи о том, о чём нельзя!
       Ваня смущается, а дядя веселёхонек:
       - Девиз времени, чтоб ты знал: никому ни о чём!
       Любит дядя и поучать. Однажды, сделав озабоченное лицо, он сказал Ване нечто важное:
       - Твоей скромности хватит на двоих, но беда в другом - вежливости ты не научен. Так что следи за собой - не отмалчивайся, притирайся к людям!
       Сплотив вокруг себя группу из активных жильцов дома, дядя шесть лет обивал пороги всевозможных городских инстанций, сочинял коллективные письма в газеты, в партийные и советские органы и даже в правительство. Поистине Сизифов труд! В итоге он добился того, что капитальный ремонт дома был включён в план следующего года.
       План - планом, а потребовались и срочные меры. В коридоре прошлой осенью наконец-то поставили подпорки с распорками, и теперь есть надежда, что в ближайшее время потолок не рухнет. Эти подпорки стали первой достопримечательностью Питера, которая была предъявлена Ване в день его приезда.
       Дяде не терпится изложить студенту варианты расселения жильцов на время ремонта. Тётя Аня прервала мужа:
       - Не отвлекай мальчика! Ему надо ехать с Женей за костюмом.
       - Я тоже поеду, помогу выбрать, - переключился дядя.
       - Ради бога, сиди! Ты будешь помехой! У тебя допотопные понятия, совсем не знаешь, чем живёт молодёжь.
       Ване она объясняет:
       - Женечка нашла для тебя отличный костюмчик. Польский!
       - В каком магазине? – не сдаётся супруг.
       - На Загородном! Тебе не всё равно!
       - Там же комиссионный!
       - А где ты думал найти что-либо приличное?
       В общении с родственниками Ваня узнал много новых слов: ломбард, комиссионный, шифоньер, барахолка, коверкот, шевиот и тому подобное.
       Комиссионный магазин! – Ваня поморщился. Там же продают поношенные вещи и даже, как он слышал, с покойников.
       Женя развеяла его сомнения: не надо видеть во всём плохое. Костюм новый, с иголочки! Его при ней выставили на продажу. Она с трудом упросила старшего продавца отложить вещь на два часа, чтобы съездить за деньгами. И совсем недорого. Только бы не опоздать!
       Они мчатся к остановке. Подъехал переполненный троллейбус. Ваня ни за что бы в него не полез, но Женя диспетчерским голосом призвала мужчин, застрявших в дверях, продвинуться в салон, где, по её мнению, было просторно, и сумела Ваню затолкать на заднюю площадку, и сама втиснулась.
       Ваня терпеть не мог ездить в часы пик, но с Женей он согласен на любые кульбиты. В отвратительной давке они едва не проехали нужную остановку и лишь с боем вырвались наружу.
       И тут - страшная неприятность. Перебегая улицу, они едва не попали под встречную машину. От визга тормозов у Вани на мгновение остановилось сердце. И зачем эти жуткие скачки! Ещё повезло, что Женя не пострадала.
       Она с разбегу влетела в магазин – о, ужас, пять минут седьмого! Костюм был отложен до шести, и теперь какой-то мужчина уже направился с ним в примерочную кабину. Женя не могла допустить этого.
       Она обращалась к продавщице, к старшему продавцу, к мужчине - ко всем одновременно и к каждому в отдельности - и просила извинить за опоздание. Всего-то на четыре минутки с петелькой! Она никак не рассчитывала, что транспорт подведёт и они попадут в пробку. Костюм она берёт без всяких сомнений и без примерки, она же просила его отложить. Патетика в её голосе смешалась с заискиванием, настойчивость - с прямой лестью. Можно ли было устоять перед бурным натиском столь привлекательной юной особы!
       Мужчина нахмурился и хотел было заявить свои права, но, удивлённый не меньше Вани манерой Жени убеждать, пожал плечами и, снисходительно улыбнувшись, уступил свою очередь. Она одарила его чарующей улыбкой и нежным взглядом. О, кудесница Цирцея!
       Обстановка дорогого магазина подавляла Ваню: высокие зеркала, кариатиды, лепной потолок и настолько чопорная продавщица, что вздумай Ваня в одиночку к ней приблизиться, она бы заискрилась. Вокруг диковинные, недоступные по ценам вещи, ткани, меха, а в воздухе тошнотворный запах, как в бабушкином гардеробе.
       Ване совестно, что ради костюма Женя развела столько шума. Всё-таки некрасиво вырывать вещь из рук другого человека! Если уж опоздали, значит, опоздали, следовало бы подождать. Может, тому человеку и не подошёл бы костюм, а может, он и Ване не подойдёт. Наивный мальчик! Ему невдомёк, что сцена, разыгранная Женей, была в её фирменном стиле. Для неё это был театр жизни, театр, чуждый ему, витающему в мире идеальных образов.
       Костюм не нравился Ване даже на расстоянии. Не стоило бы из-за этого польского ширпотреба рисковать жизнью. Ваня снова ощутил, как машина, дохнув на него жаром мотора, едва не столкнула его на асфальт.
       Ничего особенного в костюме не было! Грубая ворсистая ткань в рубчик. Цвет ядовитый: нечто среднее между светло-зелёным и серым. Но как сказать об этом Жене, если она уже заявила, что купит. Ведь если бы он не пришёл сегодня на Литейный, она бы одна поехала.
       Женя - студентка, на год старше Вани и во всём для него авторитет. Так уж повелось с детства, когда, бывая в гостях у бабушки, она водила его за руку. С ней не очень-то поспоришь, он влюблён в неё. Однажды он шёл с ней по Кирочной улице – вот когда гордость распирала его грудь! Вопреки своей застенчивости, в те минуты он хотел, чтобы весь свет видел его с ней.
       Любовь без надежд. Они родственники, и это серьёзное препятствие. Дело, впрочем, не только в родстве, и он это понимал. Женя создана не для него, она богиня. Он слишком не дотягивает до неё, как любая гора, да хоть и Джомолунгма, не дотягивает до неба. Она бесподобна и недосягаема. Надо видеть, как она играючи находит общий язык с кем бы то ни было. Любой человек, обменявшись с ней парой слов, чувствовал её обаяние.
Примерка только усилила недовольство Вани. Костюм показался ему негнущимся, как скорлупа, брюки неприятно кололись.
       - Не хмурься, пожалуйста! Я уж и не знаю, как тебе угодить! – ворковала Женя. - Представь, какой будет фурор, когда ты явишься красавчиком в институт. От девочек отбоя не будет. Хватит тебе ходить в своём обдергунчике и в этих смешных штанцах - на кого ты в них похож!
       Она права. Его лоснящийся пиджачок и затёртые широкие брюки с исчезнувшими стрелками давно потеряли приличный вид, и он стыдился при девушках своей внешности.
       - Поверь, в новом костюме ты совсем другой, в тебя можно сразу влюбиться!
       - Да ну тебя, смеёшься!
       - Перестань краснеть из-за каждого слова, будь проще!
       Женя чмокнула Ваню в щёку и сразу же стёрла двумя пальчиками следы поцелуя. Это было так неожиданно и странно, что он на несколько минут лишился чувства реальности.
Покупка состоялась. Ушли все деньги, что выслала бабушка, - 550 рублей - считай, две стипендии. Ваня в расстройстве: бабушка заботится о нём, чтоб он лучше питался и мог купить самое необходимое, а он транжирит деньги на дорогие вещи.
       А Женя ещё уверяет, что для модного костюма это не цена:
       - Давай поедем на барахолку - увидишь там, что почём. Не меньше тысячи за такой костюм дадут, будь уверен!
       Может, оно и так, Ваня не будет спорить, она лучше знает, но ему от этого не легче. Как ни крути, он совершил глупость, поддавшись ей. А как было не поддаться!
       Домашняя примерка костюма превратилась в спектакль. В центре комнаты расчистили место, отодвинув в стороны стулья и стол. Ваню поставили под лампочкой, и он должен был вертеться, застёгивать и расстёгивать пиджак, поднимать и разводить руки, делать шаги и приседания. Все ходили вокруг, поглаживали костюм, щупали ткань, хвалили пошив.
       Дешевизна костюма всё же вызвала у тёти Ани подозрения. Она вывернула костюм наизнанку - атласная подкладка так и переливалась блеском - осмотрела придирчиво швы, но не нашла ничего похожего на потёртости и брак. Неоднократно обнюхав воротник, подмышки, гульфик, не обнаружила она и следов чистки. Также Женя заверила, что бензином, во всяком случае, не пахнет. И всё же трудно было поверить, что костюм не был ношен.
       Некоторые разногласия вызвала длина брюк. Тётя Аня считала, что они длинноваты, и бралась их укоротить, но Женя воспротивилась - никаких переделок! Усадка произойдёт сама собой, если брюки погладить. Вот только умеет ли Ваня обращаться с утюгом? И он согласился первую глажку произвести под её контролем.
       Все сошлись на том, что костюм преображает Ваню. Он в нём выглядит шикарно, как достойный кавалер для любой девушки. Есть ему теперь в чём пойти на танцы и в театр, а о том, чтобы пустить костюм в ежедневную носку, Женя уже не настаивала.
       Пора, кстати, Ване привыкать и к галстуку.
       - Эй, Александр Алексеевич! – с задором окликнула мужа тётя Аня. - Ты, помнится, недавно выиграл в лотерею. Пожертвуй!
       Дядя Саша расщедрился, достал из шкафа новый галстук и стал объяснять, как его завязывать. Тут же вмешалась Женя.
       - Так будет по-стариковски и Ване не к лицу. Сейчас модно по-другому.
       И она как-то по-хитрому завязала галстук предельно узким узлом, что его было и не развязать. «А зачем развязывать?» - успокоил Ваню дядя Саша.
       Дальше – больше. Галстуку должна соответствовать рубашка, а брюкам – приличные полуботинки. Это в нынешних брюках, широченных и подметающих асфальт, было не видно, что за баретки на ногах и есть ли они там, а в новых – всё ж будет на свету. Но где взять необходимые вещи?
       - Финансы поют романсы, - подытожил ситуацию мудрый дядя Саша. – Ничего не попишешь, и Москва не сразу строилась.
       Позвали соседей смотреть обновку. Первой пришла Фаина с сыном Юркой. Фаина – язвительная, вечно недовольная дама. Ваня её побаивался. Тётя Аня раньше с ней дружила, но теперь они в натянутых отношениях. И всё из-за Юрки: Фаина навязывала его Жене в мужья, да и Юрка делал намёки. По Ване, это было даже не смешно.
       Полгода назад пройдоха Юрка вернулся из армии и устроился на работу в милицию, но уже собирался оттуда уходить – грязная работа! Для него все работы - не чистые. У него холёные руки, прямая спина, глаза навыкате, снисходительный взгляд, барские замашки.
       Он аристократ. Его манере красиво говорить позавидовал бы иной профессор. Юрка не стеснялся рассуждать о чём угодно, будто разбирался во всём, и даже в тех случаях, когда нёс откровенную чепуху, ему не перечили, заворожённые звуками его бархатного голоса.
       А вот Ваня не мог озвучить и то немногое, что знал наверняка лучше Юрки, и, когда что-либо пытался объяснить, то не умел найти верную интонацию и сбивался с мысли. Его запинающийся лепет терпели лишь из вежливости.
       Пришли Поповы: Наталья Ивановна и Михаил Иванович. Она - полная, словоохотливая, с певучим голосом и очень уважительная женщина. Он - худой, немногословный и доброжелательный; при первом же знакомстве пожаловался Ване, что на войне застудил себе нижнюю часть тела и с той поры страдает почками, да и не только почками.
       Все снова принялись расхваливать костюм.
       - Американская модель! - тоном знатока свидетельствовал Юрка. - Высший класс!
       Наталья Ивановна назвала Ваню женихом и вызвалась познакомить его со своей племянницей, которая жила в общежитии. Скромная симпатичная девочка - прекрасная была бы пара! И загоревшись этой идеей, она поторопилась спросить Ваню, когда он придёт в следующий раз. Ваня в смущении не знал, что и сказать. Если дело так круто поворачивается, то ему, пожалуй, следует на некоторое время воздержаться от поездок на Литейный. Спасибо Жене – она перевела разговор на другую тему.
       Фаина сочла возможным похвалить Женю за удачную покупку. Ване в этом смысле повезло, процедила она. Юрию бы такой костюмчик! Только ему не купить - в карманах фатально не звенит, пусто.
       Тем временем Юрка уже примерил пиджак. Как нищему и вору, так и Юрке всё в пору. Пиджак ему был в самый раз, будто сшит по его мерке. Между тем Юрка, не теряя времени и не стесняясь присутствия дам, распоясался полностью, ибо влез и в брюки, несмотря на протесты Жени, но дядя Саша, посмеиваясь, разрешил.
       Брюки аристократу тоже подошли, только коротки. Но для стиляг - это норма, а Юрка стиляга и есть. Для полноты картины и собственного удовольствия он надел свои жёлтые кожаные полуботинки и в разноцветных стиляжьих носках принялся, кривляясь, демонстрировать себя всем на потеху.
       - Бездельник! Только бы форсить! - заворчала Фаина. - Не хочет учиться, так и будет перебиваться на разных работах, а ведь всё при нём. Вот Ваня - умница, поступил в институт, перспектив много больше, хотя … хотя по-разному бывает.
       Поджав тонкие губы, она многозначительно умолкла. Намёк был понят: Юрка – это фигура, он и без образования прекрасно устроится в жизни, а Ваня – ровное место, ему и образование будет не впрок.
       - Ничего, ничего, подождите, - сказал дядя Саша, - дайте парню время! У него всё ещё впереди.
       У Фаины одна мысль - не Ване бы носить этот гламурный костюмчик. Не прошло мимо её цепкого глаза, что глупый студент не понимает, что получил в руки. И она завела странную речь о том, что если с костюмом что-то не сложится, то можно же его выгодно продать и вернуть деньги с лихвой.
       - Где продавать будешь, мать, - не в Апраксином ли дворе? - съязвил Юрка.
       Все, кроме Вани, рассмеялись, потому что только ему не был известен куплет:
Не ходи в Апраксин двор –
там кругом на воре вор!
Отправляйся на Сенную –
там обчистят и надуют!
       Чем больше раздавалось похвал костюму, тем сильнее в Ване назревал протест. Пиджак – однобортный, с глубоким вырезом, приталенный и на одной пуговице. Грудь, считай, открытая! Ваня к этому не привык – у него пиджачок двубортный, прямой, три пары пуговиц, как на мундире. А брюки! Они всего хуже – почти в обтяжку и без манжет, а в них-то вся красота. И - подумать только! - ширина штанин внизу 21 см. Тихий ужас!
       Прелесть старых Ваниных брючек состояла в их ширине – 35 см. Вся страна в те годы ходила в просторных штанах, демонстрируя этим ширь души, – знайте, мол, наших! За экономией не гнались. И фасон был прост. При ходьбе штанины развевались, как паруса. Романтично, не так ли!
       А на эти декадентские трубочки Ване противно смотреть. Нет, он их носить не станет!
       Интересные тогда были времена. О ширине брюк, достойных советских граждан, велись дискуссии по радио и в печати. Был выдвинут лозунг: узкие брюки – узкие интересы!
       Завязалась «брючная» война. Длительное время она складывалась в пользу широких моделей, но завершилась их посрамлением. И, думается, не случайно. Власти вовремя сочли за благо спустить этот вопрос на тормозах, чтоб пустяками не раздражать подрастающие поколения.
       Между тем швейные фабрики, имея очерченный план и лекала, утверждённые свыше, продолжали работать по старым моделям, и молодёжь была вынуждена разбегаться по швейным мастерским и ателье, чтоб вырезать клинья из фабричных штанин.
       И Ваня, к тому времени заматерелый студент, не отставал от общего поветрия, и, ничуть не смущаясь, зауживал брюки до такой степени, что лишь со скрипом натягивал их на ноги. Не раз и не два вспоминался ему тогда польский костюмчик, с которым он бездарно расстался.
       А в ту памятную осень, о которой здесь речь, он страдал от того, что просадил бабушкины деньги. Костюм можно продать, намекнула Фаина. Мысль дельная. Фаина - закоренелая выжига, она зря не скажет. Но как это устроить? Вернуть потраченные деньги не просто - нужно уметь торговаться, а о том, чтобы взять больше, он и думать не смел. Значит, нужно просить тётю Аню, чтоб выручила. Но с какими глазами он заговорит с ней?
       Женя уловила смуту в душе Вани. Может статься, забеспокоилась она, что он по своей дикости в самом деле не будет носить костюм. И ей пришла мысль, как ненавязчиво воздействовать на своего кузена.
       Когда соседи разошлись, она заговорила о том, что пора ему приобщаться к культуре. С одной учёбы и засохнуть можно. Скоро будет месяц, как он в Питере, а нигде не бывал, кроме метро. Тётя Аня поддержала её.
       И чтоб дело сдвинуть с места, Женя пригласила Ваню пойти с ней на спектакль в Александринку. Ваня не верил своим ушам. Да-да, вместе с ней! И в тот самый театр, который возвышался за статуей императрицы Екатерины, если смотреть от Невского проспекта!
       - Костюм пока пусть поживёт у нас - сказала Женя. – Ты приедешь, переоденешься, и мы отправимся.
       Он привыкнет к костюму – была её мысль.
       - Я смотрела репертуар, - увлечённо говорила она, - днём в воскресенье идёт «Гамлет». Вещь классическая, как раз по тебе, ты у нас серьёзный мальчик, и в оперетту тебя не заманишь.
       Ваню не нужно упрашивать. За пьесу он не беспокоился, он просто не знал её, хотя фраза «Подгнило что-то в Датском государстве» была ему известна.
       Три дня Ваня жил мечтами о воскресном празднике. Взволнованный предстоящим торжеством, он не мог бы пожелать себе ничего более радостного. В духоподъёмной горячке ему вдруг послышалось, будто его кто-то окликнул. Он напряг слух и замер в изумлении: в его груди - и это было не во сне! - звучала трепетная мелодия вальса № 7 Шопена. Для него, немузыкального паренька, каким он был от рождения, это сравнимо с чудом. Спасибо бабушке – не напрасно она сохраняла граммофон и пластинки, которые много лет назад привезла из Питера. И не будь этих замечательных вещиц, где бы он мог в захолустье услышать приличную музыку?
       Заманчивая мысль развеселила его. А что если в театре окажется кто-либо из сокурсников и увидит его с Женей, с королевой! Вот это будет игра - интересней, пожалуй, чем на сцене! Ради этого он оденется, как она хочет. Не конфузить же её своим будничным тряпьём.
       На том Ваня и договорился сам с собой, и всё бы улеглось в его душе, если б не возникла ещё одна досада. Как ему быть со своим лицом? Полмесяца назад он знать не знал этой проблемы, да и теперь бы не ведал, если б его задумчивость не привлекала внимания всех, с кем он общался.
       Из-за неё он казался серьёзнее, чем был на самом деле. То, что он задумчив, он знал с детства от взрослых, которые, впрочем, не видели в том особой беды. Горевала лишь бабушка: трудно тебе придётся на свете. И как в воду глядела. Трудности, кажется, начались.
       Случилось так, что двум девочкам из его группы приспичило, стоя в гардеробе, обсуждать его личность, а он как раз вошёл и слышал, как одна из них сказала, что такого хмурого парня, как он, она ещё не встречала.
       У Вани сжалось сердце. Наверное, это приговор. Всё вдруг стало неинтересным и ненужным. Пересилив себя, всё же зашёл в буфет. Надо подбросить огонька в топку, как говорит Ян, чтоб желудок не тосковал. Встал в очередь за Валентином, это староста группы. Привет! Привет! Взял на поднос маленькую булочку и стакан киселя.
       - Что так мало берёшь? – спросил Валентин. – Денег, может, нет, так не стесняйся, скажи! Я тебе дам.
       - Деньги пока есть.
       - Что с тобой? Случилось что? Может, помощь нужна?
       Не очень приятные вопросы, скажем так, и они время от времени возникали и у других ребят. Страшно смущаясь, он отбивался, как мог, говоря, что с ним всё в порядке. Ему не верили.
       Сходный разговор был у него и с Натальей Ивановной. Она тоже озаботилась: отчего он грустный, не болен ли? И если что, то нужно идти к врачу, не затягивать!
       А какое, скажите на милость, было дело физкультурнику? Так и он вытянул язык: «Не ставь знак равенства между собой и своими мыслями! Лови жизнь, пока жив, и не жалей для себя солнца!»
       Ваня обескуражен. Быть у всех на виду, выделяться - не в его характере, а получилось, что выделился. Свою печаль он поведал Яну.
       Матрос, улыбнувшись, сказал:
       - Народ, видишь ли, хочет знать, о чём ты думаешь, наш ли ты человек?
       - Да ни о чём я не думаю!
       - Ну, ну! Не заливай баки! По глазам же видно, что ты всегда что-то обмозговываешь.
       - Тебе смешно, а мне как быть?
       - Наберись терпения! К тебе со временем привыкнут, и никто с глупостями приставать не будет. Но было б лучше, если бы ты улыбался девушкам. Им, бедняжкам, не по себе, когда на них смотрят невидящими глазами. Не замечал? Надо быть внимательнее – учти на будущее!
       В такой вот душевной неурядице встретил Ваня театральное воскресенье. Тем не менее на Литейный он прибыл, как и полагается, с запасом времени. Женя не должна нервничать, ожидая его. Она, напротив, сама замешкалась со своим туалетом, и в результате они опаздывали. «Как всегда!» – сказала тётя Аня.
       Женя не зря потратила время, потому что стала чудо как хороша. Лёгкое волнение особенно украшало её. Волновалась она из-за модной блузки, которую сама сшила. Смелый вырез до ложбинки придал её образу некоторую пикантность.
       Поторапливаясь, они сумели вовремя подойти к театру и поднялись на второй ярус. Ваня заметил, что повсюду, куда ни посмотреть, имелись пустующие кресла. Как же так, почему?
       - А нельзя ли пересесть на более удобные места, если они свободны, - спросил он Женю в первом антракте.
       - Попробуем! - улыбнулась его очаровательная спутница и, пошептавшись с капельдинершей, устроила так, что они оказались в бельэтаже.
       - Теперь у нас самые лучшие места! - Женя сияла, как солнце, довольная собой.
       - Ей всё удаётся! - думал Ваня, ощущая себя рядом с ней жалким созданием. - Для неё нет ничего невозможного.
       Зрительный зал поразил Ваню своей нарядностью. Светлые золотистые тона в сочетании с красным бархатом лож, ярусов и кресел настраивали на праздничный лад. Роскошным был и пышный занавес цвета переспелой малины. Словно делая одолжение публике, он вальяжно раздвинулся в стороны, открыв площадку у замка Эльсинор.
       Удивил Ваню и туалет в бельэтаже: там всё блестело от пола до потолка, принадлежности сияли неестественной чистотой; возле умывальников – огромные зеркала, разноцветные кусочки мыла и белоснежные полотенца. За столиком сидел инвалид – неподвижное лицо, отутюженный костюм, галстук. Он смотрел, кто что делает и кто за что берётся. Его взгляд требовал благодарности. Возле него - поднос для сбора дани. Ваня не рад был, что зашёл в это «заведение». Боясь, что страж порядка его остановит, он, не поднимая глаз, положил на поднос монетки, какие нащупал в кармане.
       Во втором антракте Женя устроила экскурсию в буфеты. Здесь, как и в туалете, был шик и блеск. Мраморные столики ломились от напитков, пирожных, бутербродов с красной рыбой и дорогой колбасой. Подходи, пользуйся! У стоек – оживлённые очереди за конфетами в красивых коробках и за прочими деликатесами. Цены – не по карману.
       Ваня стеснялся своего костюма, яркого света люстр и принаряженной публики. Люди останавливали взгляды на Жене, этим подтверждая её особый статус в его глазах, и в то же время присматривались к нему, и он не знал, куда деваться от придирчиво оценивающих глаз.
       Спектакль не увлёк нашего студента. Не зная текста, он не понимал и половины того, что говорилось на сцене. Актёры куда-то торопились, сглатывали концы слов и предложений и вообще не доигрывали. Вялые аплодисменты служили тому подтверждением. Успех имел лишь исполнитель роли старого Полония, впрочем, известный артист. Вместо ожидаемого праздника Ваня увидел заурядные будни.
       В буфете одна дама сказала своему спутнику:
       - Зажёванная постановка!
       - И не Шекспир вовсе! - откликнулся тот.
       Свои впечатления Ваня держал при себе и не огорчал ими Женю – как можно! Ведь ради него она выбрала этот спектакль, будь он не ладен!
       - Ну как, понравилось? – был её первый вопрос, когда они вышли на улицу.
       - Нормально! - бодро заявил он, а сам подумал о том, что в этот театр он больше не ходок. Хорошенького понемногу!
       И ещё он подумал, что деревенский сарай больше бы подходил для «Гамлета», чем помпезная Александринка.
       Женю, видимо, задела судьба Офелии.
       - Мне неприятен этот Гамлет. По-моему, он просто грубиян! - сказала она и, помолчав немного, ни с того и с сего спросила:
       - Скажи, а в чём смысл жизни?
       Ваня смутился - слишком интимная тема, чтоб мимоходом задевать её.
       - Не молчи! Ты должен знать!
       - Почему я?
       - А кто ещё? - в её взгляде читалось нетерпение.
       - Я мало что понимаю.
       - Ну а всё-таки? Не мямли, пожалуйста!
       - Я бы вопрос поставил иначе, - с неохотой заговорил Ваня. – Если верить палеонтологам, то раньше на земле жили динозавры - много и разных. И где они? Жуки есть, бактерий - в избытке, а тех нет. С людьми-то как будет? Куда нас заведёт хвалёная эволюция?
       Женя с грустью посмотрела на Ваню, и он застыдился сказанного. У него всегда так: то, что он говорил, было не тем, что он имел сказать. А с Женей ему труднее всего: не мог же он ей признаться в том, что он думал о жизни.
       За семейным обедом разговор шёл о театрах. Тётя и дядя сетовали на скуку современных постановок и хвалили старые вещи, особенно «Свадьбу Кречинского» и «Царя Фёдора Иоанновича». Женя признавала только балет и оперетты.
       - Советские пьесы какие-то замороченные, - сказала она таким тоном, каким сообщают о чём-то неисправимом или потерянном.
       Ваня принял её слова на веру.
       После обеда он пожелал сменить «рыцарский» костюм на подённую одежду. Тётя Аня аккуратно уложила обновку в картонную коробку, перевязав её шпагатом, и он отправился с ней в общежитие.
       Но вместо того, чтоб сесть в автобус, он пошел по Литейному пешком, а затем, немного ускорив шаг, по Владимирскому проспекту. Вот и Загородный! Погода была на редкость хороша. Как и утром, светило щедрое солнце. Всё располагало быть на улице, а не томиться в студенческой казарме. В такие часы и нужно прокладывать новые городские маршруты, осваивать неведомые пути.
       Однообразно, шумно и тесно на главных проспектах. Ваня свернул в переулок направо и к своему удивлению очень скоро вышел на Фонтанку – а лучшего ориентира в паутине улиц и не придумать. Здесь был совсем другой город – прозаичный, сонный, и таким он был ему ближе, понятнее.
       Так он и шёл по набережной, пока солнце не скрылось за домами. И когда заметно потускнел мир, Ваня расстался с Фонтанкой, повернув на Лермонтовский проспект. Отсюда начались его блуждания - Рижский проспект, Дровяная улица, другие переулки и улицы, названия которых уже не интересовали Ваню. Заплутался он в них и лишь в потёмках, сделав ненужную петлю, выбрался к Нарвским воротам – утомлённый и в то же время довольный собой.
       Едва держась на ногах, спустился в метро. В вагоне немного успокоился, отрешённо уставившись в одну точку, но на пути от метро к общежитию стал нервничать: как да друзья засмеют его новый костюм! Вдруг кто-то грубо дёрнул его за рукав: «Куда прёшь на красный цвет, идиот! Жизнь надоела?»
       В комнате № 517 на пятом этаже общежития в тот вечер был небольшой переполох. Ваня с коробкой появился там. Друзьям костюм на удивление.
       - Завидуем тебе! Не костюмчик, а шик-модерн! Прогадаешь, если продашь! Чудак ты, Ваня! Смотри, как подкладка сверкает, страшно дотронуться. Выйди-ка в нём на танцы - все девочки будут твои!
       Трудно сказать, какой хмель забродил в голове молчаливого студента, но через два дня, приодевшись, он появился в вечерний час у Малого оперного театра.
       Возле кассы - табличка: «На сегодня все билеты проданы!» В театре - аншлаг, давали «Лебединое озеро».
       Ване не всё понятно: билетов нет, а в то же время к кассе подходили солидные люди и получали желаемое. Это – бронь, объяснили ему. У него другой удел – надеяться на случай, и таких, как он, соискателей удачи, тут крутилось немало. Все они пытались купить билеты с рук, и счастливчикам была удача. Невыкупленную бронь, если таковая окажется, касса держала до звонка, а затем пускала в продажу – в этом и состоял мизерный шанс для тех, кто дежурил у окошечка.
       Ваню охватил азарт. Он приготовился отдать за билет всю наличность своего тощего кошелька. Но как отдать, если ему не хватает решимости спрашивать людей о лишнем билете?
       Он просто стоял и ждал, когда ему кто-то скажет: «Молодой человек, билетик не желаете?» Чудеса, однако, бывают редко. Правда, приклеивался к нему какой-то подозрительный тип с билетом втридорога, но у студента хватило ума не вступать с ним в переговоры.
       По здравому размышлению Ване следовало бы уйти отсюда, чтоб попусту не терзаться, и утешиться тем, что его денежки сохранились бы без потерь.
       Он бы, может, и ушёл, если б среди соискательниц билетов не приметил скромную и вполне себе миловидную девушку – эдакая простушка без макияжа, причёска без завитушек, плащ неопределённого цвета, хлопковые серые чулки и бульдожьи туфли на низком каблуке.
       У студента взыграла фантазия. Вот если бы её ножки (кстати, очень даже ничего!) были в капроновых чулочках, а туфельки - на каблучках, да не забыть бы ей подвести губки и брови и уложить волосы поизысканней, тогда был бы совсем другой портрет! Но она своей пользы не понимает – видать, из деревни, колхозница. Эх, Ванюша, друг! Нехорошие у тебя мысли! Сам-то откуда, без году неделя студент!
       А в это время мимо него проплывали горделивые красавицы, яркие, разные, победоносные, - парами и поодиночке, с кавалерами и сами по себе.
       И как они не отвлекали его внимание, он не выпускал из глаз свою скромницу, понимая, что его шансы могут быть только с ней.
       Жаль, что Ваня не поэт, иначе бы он сочинил трогательный экспромт о встрече двух одиночеств у театрального подъезда. Без стихов трудно рассчитывать на успех. А почему бы, пришло ему в голову, прямо сейчас не сложить хотя бы двустишие? Не одни боги горшки обжигают, вдруг и у него получится.
       И он так увлёкся стихотворчеством, что забыл о бдительности и, сам того не желая, перехватил взгляд своей незнакомки. Его, как иглой, кольнуло - она же смотрела на него!
       - Спокойно, спокойно! - засуетилась мысль. – Смотрела – ну и что! Теперь я знаю, что смотрела, и вида не подам, что знаю.
       Напрасные потуги! Справиться с волнением ему было уже не под силу. Чтоб успокоиться, он вошёл в вестибюль.
       Вряд ли это был удачный ход - немного погодя туда вошла и она. Театральный вестибюль – своего рода проходной двор. Здесь всегда перед спектаклем полно народу – это и публика, входящая в театр, это и очередь у кассы, ожидающая своего часа, это и любопытствующие зеваки вкупе с неспокойными искателями лишних билетов.
       Прячась за чужие спины, Ваня украдкой следил за девушкой, избегая сближения с ней – боже упаси! Если бы он владел собой, то заметил бы, что она повторяет его манёвры.
       Долго так продолжаться не могло - их взгляды снова встретились. Случайно или нет – уже не имело значения. Застенчивая улыбка осветила её лицо. Вот и доигрался Ваня!
       И что он? Шагнул ей навстречу? Расплылся в ответной улыбке? Ну что вы! Он в испуге отвернулся, поражённый тем, как непроизвольно это вышло. Так отдёргивается рука, нечаянно задевшая горячий утюг.
       Она ему улыбнулась! Он не мог этому поверить. Свет переменился для него. Стало страшно - её улыбка взяла его в плен. Громко застучало сердце! Только бы она не догадалась, что сделала с ним!
       А что, собственно, произошло? - судорожно билась его мысль в попытках встать над ситуацией. Ну улыбнулась, чего не бывает! Но как ему-то теперь быть? Сделать лицо чайником? Будто он не понял её посыл или будто она ему век не нужна. Но это всё равно, что признать себя трусом или невежей.
       Замерев сердцем и пересилив страх, он повернулся к ней. Что такое? На том месте, где он предполагал её увидеть, её не было. Её нигде не было! Неужели ушла, оскорблённая его равнодушием? Нужен-то он ей!
       И снова испуг - она оказалась справа, почти рядом. Стало жарко – без сомнения, она преследует его! Это уже никуда не годилось! Что она хочет? Чтобы он умер! Не слишком ли! Ваня к таким финтам не готов! Находиться с этой сумасбродкой в одних стенах стало невыносимо. Он спешно покинул вестибюль.
       Не прошло и минуты, как девушка тоже вышла и, встретив его испуганные глаза, вся так и зарделась. Погиб Ваня! Неужели она читает по лицу, что он боится её? В тоскливой беспомощности он не нашёл ничего лучшего, как вернуться в вестибюль, надеясь, что у неё хватит совести не ходить за ним по пятам.
       Любой студент на его месте давно бы заговорил с девчонкой. А Ваня - не любой студент, это - Ваня! Ему как это сделать? Скажи он два слова, она же сразу поймёт, что он умеет только молчать или же, на крайний случай, самовыражаться. Ни то, ни другое не годилось для знакомства.
       О чём же тогда говорить? Да о билетах хотя бы – вдруг осенило его. Чего ждать! Когда ещё подобный случай представится! Ах, он уже упустил момент. Вот если бы он заговорил с ней сразу же, как только увидел её! С лёту, как говорится. Теперь всё изменилось не в его пользу.
       Обескураженный своим поражением, он не мог ни на чём сосредоточиться, мысли его смешались.
       Нет, он не сможет подойти к незнакомке! Почему же? Не годится так унижать себя! Кто она такая, чтоб перед ней дрожать! Сам же говорил, что она - деревня! Сейчас он переломит себя и спросит, нет ли у неё лишнего билета. Глупо, да! Зато просто! Все вокруг спрашивают. У него несколько раз спрашивали - в этом костюме его принимают за патентованного театрала.
       Приготовившись к худшему, Ваня снова вышел на улицу и почти столкнулся с ней. Девушка замерла перед ним. Какой у неё, однако, большой нос! Ваня не то, чтоб говорить, он дышать не в состоянии.
       В его ушах задрожал её голос:
       - Извините, пожалуйста! У вас нет лишнего билетика?
       Словно стряхивая с себя охвативший его паралич, он замотал головой и, виновато пожав плечами, прохрипел:
       - К сожалению!
       И ни звука больше.
       Жаль! Очень жаль, что так некстати случился у него словесный запор! А как бы можно было использовать удобный момент! И не то, что можно, а нужно было использовать, для чего, по большому счёту, и улыбки было бы достаточно, тем более что он задолжал её ей. И уж затем, набрав в грудь воздуха, завести ни к чему не обязывающий разговор о том, о сём, о разном, что на язык упадёт.
       - Извините! – ещё раз прошептала она и, опустив глаза, продолжала стоять рядом. Это как было понять? Она не уходила, она давала ему шанс исправиться и показать, что он всё-таки владеет речью.
       И он был уверен, что так оно и случится и что через секунду или две она услышит его запинающийся, путающийся в гласных и согласных звуках голос, и она бы его услышала, если бы догадалась щёлкнуть его по челюсти, чтоб ему было легче разомкнуть рот.
Между тем секунды утекли - и не две, а много больше. Девушка не выдержала затянувшегося молчания и, прикусив губу, отошла в сторону.
        «Позор! - проклинал он себя. - Сообразительный парень, нечего сказать! Лучше б мне было сквозь землю провалиться! Ни одна девчонка, узнав о моей дикости, на одну скамейку со мной не сядет».
       Между тем часы показывали почти семь. Народ у кассы оживился – началась продажа нереализованной брони. Ваня не тронулся с места, ему там делать нечего. Сейчас все разойдутся, она тоже уйдёт, и он её больше никогда не увидит. Но ещё не поздно поправить ситуацию, хоть времени и в обрез, но всё же достаточно, чтоб, проходя мимо неё, приостановиться и высказать сожаление: «Нам не повезло!»
       И он было тронулся с места, как вдруг, откуда ни возьмись, к подъезду на скорости подлетел шикарный автомобиль. Из него выскочил некий франт из числа тех находящихся в постоянном движении молодых людей, для которых нигде не существует преград. Он размахивал над головой двумя билетами. Несколько человек бросились к нему, но Ванина девушка оказалась всех ближе. Похоже, этот тип прицельно подъехал к ней. Быстро сунув билеты в сумочку, она стала с ним расплачиваться.
       Ваня в недоумении. Зачем ей два билета? Ждёт кого-то? Но кого ждать, если уже третий звонок?
       С озабоченным лицом она медленно идёт к двери. Ваня стоит, отвернувшись, наблюдая в окне за её отражением. Покраснев, она вдруг поворачивает к нему. Оказывается, у неё есть билет; её подруга не пришла, хотя обещала. Ничего не понимая и тоже краснея, Ваня лезет в карман за деньгами. Она касается его руки: «Потом разберёмся!»
       Дальнейшее происходило в ужасной спешке. Бегом они поднялись на первый ярус, сдали в гардероб её плащ, а поправить причёску уже нет времени.
       - Что за дурная привычка – опаздывать! Никакого воспитания! – ворчит седая капельдинерша, торопливо ведя их к той двери, где удобнее зайти. - Ваши места слева, первые от прохода.
       Оркестр уже играл вступление.
       Ваня сидел, затаив дыхание и не смея пошевелиться. Ещё не успокоившись, незнакомка дышала глубоко, её полновесная грудь вздымалась и опускалась перед его глазами. Он чувствовал исходящее от неё тепло. С ума сойти!
       То, что происходило на сцене, было слишком не в лад с его сумбурными переживаниями, чтоб он мог всерьёз этим интересоваться. Откинувшись на спинку сидения, он закрыл глаза. Он не знал, как её имя, как вести себя с ней, и боялся думать об антракте, когда она увидит всю его нелепость. Он бы сбежал от предстоящего кошмара, если бы не должен был расплатиться за билет.
       Девушка беззаботно увлеклась театральным действием. Живо реагируя на каждый танец, она с сияющим лицом оборачивалась к Ване, приглашая взглядом разделить с нею её восторг. И он изображал, как мог, на своей физиономии радость, которой в нём не было на ноготок мизинца.
       Первое действие закончилось. Зажглись люстры. Стиснув зубы, Ваня ждал конца света. Вокруг поднялся шум, захлопали сиденья, кавалеры ради своих дам заспешили в буфеты.
Не успела она сказать слова, как зрители их ряда повставали со своих мест и потянулись гуськом к выходу, наступая смущённой парочке на ноги и перестукиваясь коленями с их коленками. Ни он, ни она не догадались первыми подняться и выйти, чтобы не затруднять проход. Прижатый к сиденью, Ваня чувствовал себя полным идиотом. Она тоже была не в себе, но, когда все прошли, очнулась первой.
       - Может, и мы погуляем?
       - Надо бы, - ответил он, да так тихо, что сам едва расслышал свои слова.
       - Что? Что? – переспросила она.
       Оправдывая свою неловкость, Ваня признался, что он впервые в театре (о «Гамлете» - молчок!) и совсем не ориентируется: где, что и как.
       Она подхватила его слова:
       - Я тоже была только два раза. Давно мечтала о «Лебедином озере».
       И спохватилась:
       - Ах, мы же не знакомы! Меня зовут Клава.
       Смутившись, что она и тут опередила его, он пробормотал «очень приятно!» и назвал себя.
       Нелепые, однако, у них имена - Клава и Ваня! На своём курсе он не знал ни одного тёзки; видимо, Иваны за дураков шли. От того, что знакомство состоялось, Ваня не чувствовал облегчения; скованность как была при нём, так и осталась. Как держать себя? Надо ли брать Клаву под руку? Глядя с завистью на прогуливающиеся пары, он решил, что рисковать не будет, - у него так непринуждённо не получится. С Женей всё было проще – та сама подхватила его под руку.
       - Сколько же я должен за билет? – даже этот обязательный вопрос дался ему с трудом.
Клава показала билеты. Сердце ёкнуло – так дорого! Да делать нечего! Он достал деньги из кармана, и она взяла, сколько требовалось. Осталось не густо; до стипендии не хватит, как ни растягивай. Придётся влезть в долги и затянуть ремешок потуже.
       Нравится ли ему балет, спросила она. Ничего, нормальный, хмыкнул он. Её задела такая неопределённость. Музыка же волшебная – это Чайковский!
       К музыке у него претензий не было – она бесследно пролетела мимо его ушей.
Не сговариваясь, они обходили буфеты стороной, и он был признателен Клаве за её деликатность. Даже странно, рассуждал он про себя, что люди ходят в театр, чтобы потолкаться у стоек и что-то пожевать.
       Клава оказалась вовсе не «деревней», как он подумал сначала. Настоящая «деревня» – это он. Осторожно подбирая слова, она выспросила у него некоторые подробности его жизни - такая же дотошная, как и Женя! Из его коротких ответов ей стало известно, где он учится, где живёт и откуда приехал. Встречного любопытства Ваня не проявлял, стеснялся, да и не до того ему было.
       Клава сама рассказала о себе. Днём она работает на швейной фабрике, а вечерами ходит в текстильный институт. Как и он - на первом курсе. Решила получить диплом, но не уверена, хватит ли терпения. Очень устаёт, а сегодня ради балета совершила прогул. Родом она с Псковщины, в Питере живёт второй год. У неё здесь тётя, та устроила её на фабрику и в общежитие. Ваня вспомнил, как дядя Саша называл псковичей скобарями, и это было забавно, потому что сам он был, по словам тёти Ани, тот ещё скобарь, экономный до жути и порядочный зануда.
       Как раз сегодня, говорила Клава, тётя и её муж уехали в отпуск на родину, и она будет жить две недели в их комнате на Литейном. Она провожала их на поезд - по этой причине и вышел у неё прогул, и, чтобы вечер не пропал даром, пошла к театру в расчёте на авось. Авось и случился!
       Она мило улыбнулась:
       - И на «Лебединое озеро» попала, и с тобой познакомилась.
       - На Литейном? Это где? - спросил Ваня, затаив дыхание.
       - Ты не знаешь, где Литейный? – удивилась Клава. - Я покажу – ты ведь меня проводишь, надеюсь? Не бросишь одну? Это недалеко - пешком минут двадцать.
       Теперь он уже не мог рассказывать ей о своих родственниках, если б и захотел.
       Второе действие спектакля Ваня пережил немного увереннее. Когда Клава в порыве восхищения, впрочем, всегда совпадавшего с аплодисментами публики, хлопала в ладоши, то и он разделял её восторг и тем усерднее, чем меньше понимал, чему он аплодирует. На сердце у него были совсем не лебеди и не Чайковский.
       Покинув театр, они отправились на Литейный пешком, как того желала Клава. Она объяснила маршрут: сначала - по Инженерной улице до Садовой, затем – до Фонтанки возле цирка, а дальше по улице Белинского.
       Ваня согласен идти хоть куда, лишь бы поскорей закончить этот утомительный вечер, но Клава не спешила. От её замедленного шага у него заплетались ноги. Так они и шли в безмолвии друг подле друга, на вид – влюблённая парочка, а на деле – каждый по отдельности. Холодок отстранённости, разумеется, исходил от него. Прикоснуться к ней или взять за руку и уж тем более обнять её за плечи – такие вольности были для него из области недоступного.
       Улицы, по которым они двигались, были пустынны. От фонаря до фонаря - пугающий полумрак. Как бы эта прогулка не кончилась плохо, трусил Ваня, а Клаву, видимо, такие мысли не тревожили. Лишь когда они вышли на Литейный, где освещённость была лучше той, что осталась у них за спиной, он вздохнул с облегчением.
       Возле арки с номером NN, она остановилась.
       - Мы пришли!
       Ваня потёр лоб, вспоминая рассказ Клавы о тётке.
       - Что-то не так? - спросила она. – По-моему, всё правильно - дом NN, квартира 19.
- Ну, знаешь ли? - у него от изумления открылся рот и, спохватившись, он вместо слов издал свистящий звук.
       - Что ты? - испугалась она.
       - Да так, извини!
       И не зная, как выкрутиться, он как-то странно, взмахнув рукой, хлопнул себя по плечу. Словно стряхнул с себя птичий помёт, негаданно упавший с неба.
       Ему было уже всё равно, что она о нём подумает. В забавные клещи он попался! Кто ж мог знать, что она племянница Натальи Ивановны?
       Клава потянула его за руку во двор, к известной ему двери. Ваня упирался: уже поздно, пойми! Ему ещё возвращаться в общежитие. Он никак не мог допустить, чтоб Женя увидела его с Клавой.
       Они стояли у входа в подъезд и молчали. Ей, видимо, нравилось так стоять. Ваня знал, что в подобных ситуациях принято целоваться, но дальше жалких мыслей об этом не пошёл.
       - Спасибо за приятный вечер! - упавшим голосом произнесла она. - Заходи в гости, не стесняйся, ну! Не пропадай! Куда-нибудь сходим - в кино или в театр.
       Ваня кивнул головой в знак согласия, что, мол, обязательно сходим, и перед тем, как скрыться в арке, оглянулся. Клава по-прежнему стояла у двери и смотрела на него. Не вздумай вернуться! - мелькнуло в его голове.
       Ёжась от ночной прохлады в полупустом автобусе, он погрузился в переживания своей несуразности. Между тем автобус, не сбавляя скорости, стал резко поворачивать на другую улицу. С ума что ли сошёл! Ваню будто оторвало от сидения, и он завис в пространстве. Жуткий и сладостный полёт!
       Когда же он очувствовался, то не поверил себе - в нём, как и днями раньше, зазвучала музыка. Это был не Шопен, а задорные, игривые звуки труб. Откуда они взялись? Понадобилось время, чтоб распознать неаполитанский танец из «Лебединого озера». Потеплело на душе у Вани. Улыбнулся он, вспомнив, как однажды его, шестиклассника, записали в хор мальчиков и как на спевке он старательно голосил изо всех сил, а учительница сказала, что кричать не надо. Он её даже не понял, а когда понял, то, обидевшись, ушёл из хора.
       Более двух недель его не было на Литейном. Кроме института, он мало куда ездил -разве что в баню и в библиотеку.
       Милая бабушка, писал он в своём письме, после того как сообщил ей о своей жизни и учёбе, я хочу найти дом, в котором ты когда-то жила, но беда в том, что Большая Морская улица называется теперь по-другому, и у кого не спрошу – никто не знает как. Дай мне какие-нибудь приметы места, тогда, может быть, сам найду.
       Бабушка собралась с ответом не сразу, лишь через 10 дней Ваня получил её письмецо. Она сожалела, что вряд сумеет ему помочь, потому что мало ходила по городу  - была на хозяйстве, и если гуляла с детьми, то во дворе или рядом в переулке, хоть до Невского и было рукой подать. Название переулка она забыла, но скорее всего и не знала. Вот и все приметы. Правда, на обратной стороне конверта Ваня нашёл приписку: «Недалеко от Адмиралтейства».
       Держа в уме эти ценные сведения, он поехал туда, где уже был однажды. Немного спустя, он уже стоял на углу улицы Гоголя, где та упирается в Невский проспект.
       Хмурый день. На Ване затрапезный костюм, лоснящийся и помятый со всех сторон - руки не доходят следить за собой. Загрустил наш студент, что и не диво, если знать, что живёт он впроголодь.
       Напряжённо всматриваясь в манящую глубину улицы, он пошёл по её нечётной стороне. Тут есть на что посмотреть. Где, как не здесь, и должны были проживать российские морские офицеры! Наверное, и Гоголь где-то тут жил. Дом №17 оказался на приличном расстоянии от Невского, не сказать, что близко, да и переулка возле дома не нашлось. Та ли это улица, которую он ищет?
       Перебежав на её чётную сторону, Ваня пустился обратно. На этот раз повезло больше – в тридцати метрах от Невского он обнаружил Кирпичный переулок. Что это за переулок и куда он ведёт, Ваня уже не хотел думать; он просто доверился ему - выбора у него всё равно не было. И правильно сделал, как вскоре выяснилось.
       Переулок привёл его к большой оживлённой улице. Вот это магистраль, так магистраль! Ни в чём не уступает Невскому!
       На угловом доме Ваня видит адресную табличку – улица Герцена, 13. Значит, дом №17 где-то рядом. Сошлись бабушкины приметы.
       Осталось лишь удостовериться у кого-нибудь, не ошибся ли он. Но у кого? Народу вокруг много, и все спешат. Как угадать человека, который бы знал ответ на его вопрос? Он робеет спрашивать наугад.
       Из подъезда предполагаемого бабушкиного дома неловко вывалилась и заковыляла неверной походкой седовласая женщина с короткой стрижкой типа шапочки с чёлкой - благообразного, если не сказать, благородного, вида старуха, одетая более чем скромно, с продуктовой сумкой в руке.
       Она должна знать, подумал Ваня и, обогнав её, развернулся так, чтоб она могла видеть его лицо.
       - Извините, пожалуйста! Не скажете ли вы, как раньше называлась эта улица?
       Вопрос получился длинным. Ваня едва не запутался, выговаривая такое множество слов. Эх, не так бы надо было спрашивать, и женщина вряд ли его поняла, хотя остановилась. Взглянув на него невидящими глазами, она приподняла свободную руку, как бы защищаясь от Ваниных слов или же предупреждая его, чтоб он не вздумал становиться на её пути. А он стоял столбом и смотрел, как перед ним проплывает непроницаемое, почти безумное её лицо.
       Вот и попробуй тут что-то узнать, если люди не хотят разговаривать!
       А она, эта женщина, получив, видимо, звоночек по телепатической связи, обернулась.
- Вы что хотели, мальчик?
       - Я ищу Большую Морскую улицу, - громко выпалил он, боясь, что возникший контакт с ней оборвётся в любую секунду.
       - Большую Морскую? – её брови поднялись вверх.
       - Ну да. Помогите, прошу вас!
       - Так вы же стоите на ней.
       - Большое вам спасибо! – радостно воскликнул Ваня и сложил в знак признательности на груди ладони. Никогда так не делал, а тут вышло само собой.
       За этим открытием последовало и другое. Нашлось то, что Ваня не искал. И далеко не ходить: почти напротив - только улицу перейти – Текстильный институт. В нём же учится Клава.
       Мимо этого здания, похожего на гигантский мегалит, Ваня вышел к Мойке. Вдруг перед ним возник, будто из земли вырос, Юрка в милицейской форме, в чёрных перчатках и в тёмных очках.
       Несмотря на очки и форму, Ваня узнал его и, широко улыбнувшись, протянул руку.
- Так вот ты, шнырь, где хиляешь! Я давно тебя ищу! – злобно зашипел Юрка. – Запудрил девчонкам мозги - и в кусты! Они там от тоски умирают, а он, гусь, тут важно фланирует.
Ваня опешил: шутит Юрка или это вовсе не Юрка? Тот же грубо схватил Ваню одной рукой за гульфик и сильно поддёрнул вверх, а два пальца другой руки направил Ване в глаза, словно хотел их выдавить. Ваня в ужасе откинул назад голову, насколько это было возможно. Всё - конец студенту!
       Спасение пришло нежданно - за спиной Юрки послышались голоса и смех. Обернувшись, он отпустил Ваню. Девушка и парень – он с портфелем, она с сумкой - приближались к ним. Юрка грубо передвинул Ваню к парапету набережной, как отодвигают с прохода ненужную вещь.
       - Ещё встретимся! - фыркнул он и куда-то исчез.
       Бедный Ваня потерял чувство места и времени. Мир раскололся в его сознании, и в открывшуюся щель он увидел бездну.
       А тем временем беспечная пара, вспугнувшая Юрку, свернула в переулок.
       Юрка хоть и пропал, но мог появиться в любую минуту. Ваня бросился в сторону Невского, чтобы раствориться в толпе.
       Навстречу торопились, весело переговариваясь, три девушки. Одна из них как будто бы задержала на Ване взгляд. Или ему это почудилось. Собой хороша – лёгкая походка, шикарный плащ, шарф через плечо, капроновые ножки, туфли на каблучках – одним словом, клёвая! И чем-то напоминает Клаву - что ж, бывает! О Клаве он вспоминал каждый день, но ничего так и не решил. Нет, это не Клава, это не может быть Клава! Слишком большая разница!
       Девушка ещё раз взглянула на него, и он невольно затормозил шаг, тупо уставившись на неё. И надо же - она смутилась! В другой бы час это порадовало Ваню, но сейчас, в душевном смятении после столкновения с Юркой, он лишь горько усмехнулся. А она, чего он никак не ожидал, приняла его гримасу на свой счёт и, гордо подняв голову, сжала губы и прошла в переулок.
       Его словно обожгло – а если это Клава? Но как же она изменилась, если это она! Косметика, раскачивающиеся бёдра, уничтожающий взгляд! Ваня сделал движение ей вслед и замер - отказали ноги, стали ватными. Земля затряслась, как на пружинах, в голове помутилось.
       Нахлынула слабость; ведь, кроме воды и двух кусочков хлеба, у него с утра во рту ничего не было. Схватившись за парапет и обливаясь холодным потом, Ваня не сразу пришёл в себя. Как можно было её не узнать? И почему он не улыбнулся и не сказал: «Привет!» А этот гад Юрка, что он тут набрехал? Какие девчонки умирают! Или это был не Юрка, а привидение? Заучился ты, Ваня, плохи твои дела!
       На следующий день в это же время он появился у текстильного института и занял позицию на противоположной стороне улицы. Отсюда просматривался и переулок. С какой бы стороны она не подошла, он её увидит. И всё прояснится.
       Ваня был при полном параде: свежая рубашка, галстук и польский костюм. Его трясло мелкой дрожью, и хоть он по своей воле пришёл сюда, но мог в любую минуту сбежать, потому что не совсем понимал, зачем он здесь. Вдобавок в каждом милиционере ему мерещился Юрка.
       Долго ждать не пришлось – в переулке показалась она. Всё было, как вчера, только небо висело ниже, и собирался дождь. Октябрь на дворе. Ваня смотрел во все глаза, боясь ошибиться. Она его не видела. Была ли это Клава, трудно определить на расстоянии. Он перебежал улицу и, прежде чем она вышла из переулка, встал на повороте.
       Широкая детская улыбка растеклась по её лицу, глаза округлились, она чуть не упала к нему на грудь:
       - Ванечка, это ты! Что ты здесь делаешь? Зачем тебя не было? Ты не болен? Похудел как!
       Трудно поверить, но это была Клава.
       - Можешь меня поздравить, – вдруг запнулась она, - я выхожу замуж, мы позавчера подали заявление в загс.
       Внешний мир вдруг потерял привычную Ване реальность. Сердце упало.
       Совсем другая Клава! Он не верил тому, что услышал. Она выходит замуж! Что она там бормочет? Чтобы он не грустил. Она ждала, что он придёт на Литейный. Ждала и всё думала о своём горе, что ему не понравилась, а другого такого Ванечки у неё уже не будет. Тётя давно ей жениха нашла, он полгода ухаживал, старше на восемь лет. На восемь лет! – застряло в его ушах. Вот оно, значит, как - не дождалась она. Нетерпеливая. Оставила его одного.
       - Вчера на Мойке какой-то дикий молодой человек на меня уставился. Я почему-то подумала на тебя. Это не ты был? - нервно засмеялась Клава.
       - Нет, не я! И сегодня я здесь случайно, - пробормотал он.
       Оба чувствовали, что между ними незримый барьер, который не перешагнуть. Глаза её налились слезами, она заторопилась уйти. Ваня видел, как вздрагивали её плечи. Бедная Клава!
       С того вечера Ваня забросил свои прогулки по городу и ездил только в институт, а по воскресеньям - на Литейный. О театрах не думал. Наступила зима - самое время прилежно учиться.
       Польский костюм лежал без применения в чемодане под кроватью. Весной, сгорая от стыда, он упросил тётю Аню продать его. С жалостливым сочувствием она выслушала его и, не тратя время на бесполезные разговоры, отправилась в тот же комиссионный магазин, где и был приобретён этот злополучный образчик демократической моды.
Прошла неделя. У Вани в руках 570 рублей. Даже не верится.
       - Не залежался костюмчик, - с гордостью произносит тётя Аня, - ушёл влёт. Вот что значит классная вещь!