Подвал

       Бабушкин дом стоял на углу. Фасадом, где было пять окон, он смотрел на тракт, а крыльцом выходил на поросшую травой улочку, по старинке называемую Каменкой, теперь она - Первомайская. Здесь прошла вторая половина моего детства, отсюда я уехал на учёбу в столицу, оставив бабушку в одиночестве, сюда же спешил к ней на время каникул, мучаясь сознанием того, что уже невозвратимо оторвался от родового гнезда.
       Дочери бабушки – Ольга, Вера, Соня - жили семьями по разным городам, и каждая из них звала её к себе, но бабушка, ровесница своему дому, и слышать не хотела о переезде.
       - Негоже бросать дом, в котором родилась, - говорила она, - как бы не пришлось ночевать на улице!
       Как-то раз по осени она срезала кисти нежинской рябины в её верхах - а это уровень крыши дома - и упала наземь вместе с лестницей. И крепко ушиблась. Всю жизнь не падала, а тут - на тебе! Проглотив набежавшие слёзы, старушка вспомнила свои годы (семьдесят пять), и её как морозом проняло – поняла она, что в одиночку ей отныне долго не продержаться. В тот день и зародилась у неё мысль найти себе компаньонку для совместного проживания.
       И вот, к удивлению всех, кто знал, как бабушка осторожничала с людьми, она доверилась некоей Луне, с которой прежде не была знакома. Мало того, что она не брала с Луни деньги за комнату, тем более что с Луни и взять было нечего, так она ещё наказала дочерям, чтоб они в случае её (бабушки) смерти сохранили за Луней её угол, а если придётся продавать дом, то и Луне бы выделили долю.
       Луня да Луня! - все так звали бабушкину подругу, и я, в том числе, не считаясь с разницей в возрасте. Эта хлопотливая труженица оказалась тихим, непритязательным существом. Разместив свой немудрёный скарб в предназначенной ей комнате, она ради экономии дров жила зимой вместе с бабушкой. Так им оказалось удобнее всего.
       Я хорошо помню, как бабушка сокрушалась, что нельзя спать вдвоём на печке - тесно, и потому бедной Луне приходится мёрзнуть в кровати. В летнее время, когда в доме открывались все комнаты и окна и к бабушке приезжали дочери с детьми, Луня ночевала у себя.
       Происхождением она была из глухой дальней деревушки и выросла в бедствующей семье, которая на её глазах и вовсе сошла на нет. Последней покинула этот мир её мать, и Луня (ей было тогда тридцать пять) осталась на белом свете одним-одна. Воспользовавшись этим обстоятельством, сельсовет, не церемонясь, отправил её на работы в лес. На лесоповал.
       Там к Луне привязался мужик из соседней деревни, по имени Ефим, и стал жить с ней, хотя у него дома оставалась жена с детьми. Горестным было то сожительство, да и неоткуда было взяться радостям! Ефим не только пьянствовал и дрался, но, что ещё хуже, временами его тянуло на опасные сумасбродства.
       Однажды в лесосплав он перешёл реку по плывущим брёвнам, как посуху, и где-то пропадал неделю. Кончилась его безалаберная и отчаянная жизнь тем, что он сгорел заживо, провалившись в тлеющий торфяник, который сам же, говорили в лесопункте, и поджёг, чтоб избавиться от распроклятого леса.
       После его гибели у Луни родилась девочка, но через год малышка умерла. Луня, вся не своя от тоски, оставила осиротевшее родительское гнездо, в котором и мышей не найдёшь, и почти неживая пришла в город. Она сама тому подивилась, что, когда её дёрнул за руку милиционер и она упала, то не почувствовала боли.
       В городе жил её двоюродный брат Николай. Он приютил Луню и нашёл для неё работу уборщицей в школе. Добрая душа, он даже пытался устроить её семейную жизнь и, не усложняя себе задачу, предложил Луне в мужья своего приятеля, вполне нормального, по его словам, и почти не пьющего плотника, правда, заику. Из этой затеи ничего не вышло. Луня наотрез отказалась от замужества и голосом заревела, что уйдёт, куда глаза глядят, если брат будет неволить.
       Через три года брата не стало. Настя (его жена) скоро нашла другого мужа и родила от того двойню. А от Николая у неё был сынок Вася. Луня по-прежнему осталась в семье нянькой и любила детей, но ближе всех ей был Вася, всё-таки родная кровь.
       Ласковый, умница, он хорошо учился, мог бы и дальше пойти, но на беду, окончив школу, влюбился в одну девчонку. Нехорошо она сделала, жаловалась Луня, раззадорила его, а сама не полюбила, хоть они и поженились. Не сложилась у Васи с ней жизнь.
       Узнал он от добрых людей, что она нагуляла живот до него и вышла замуж, чтобы дать будущему ребёнку отца. Вася от такого известия едва не свихнулся. Они разошлись, и он стал пить. Теперь уж совсем опустился, горевала Луня, и всё бегает за бывшей женой, как испорченный, а она, недобрая, его в сердце не берёт.
       Мать Васи, Настя, к тому времени уже умерла. Полностью осиротел Вася. Отчим снова женился; ребята Луню жалели и не отпускали её из дома, но новая жена на неё запокрикивала. Понятное дело - Луня ей зачем? Плохое стало Луне житьё, только и жди грубое слово ни за что. И она задумалась – как дальше ей быть, а Бог и услышал, так заверяла Луня, рассказывала мне бабушка.
       Как-то выходя из церкви после обедни, Луня помогла бабушке спуститься с паперти. Они перекинулись словечком, и бабушка – слыхано ли дело! – пригласила Луню на чай, а когда они отпили по чашке, бабушка, трижды перекрестившись, сказала:
       - Не Бог ли тебя ко мне послал, добрая женщина?
       Луня, целуя бабушкин рукав, со слезами отвечала, что ей тоже кажется, что и ты, матушка, Федора Николаевна, Богом мне послана.
       Луня всегда называла бабушку по имени-отчеству: матушка Федора Николаевна или же Федора Николаевна матушка.
       С Васей мне не пришлось познакомиться. Луня ему строго наказывала, чтоб он, когда у матушки Федоры Николаевны есть гости, лишний раз носа не показывал и в дом без нужды не заходил. Когда же гостей не было, он частенько ночевал у Луни.
       Бабушка пьяных не терпела, но к Васе была снисходительна и вместе с Луней урезонивала его держаться в человеческом виде. Он копал весной в огороде гряды, сажал и убирал картошку, пилил и колол дрова, делал всё, что Луня скажет. Луня не позволяла ему брать за работу от бабушки деньги, но та совала ему тайком в карман понемногу.
       Прошлым летом я на три дня заехал к бабушке. Вернувшись вечером с рыбалки, я вошёл из сеней в тёмный коридор и через распахнутую дверь Луниной комнаты (Луня в это время загоняла в сарай двух коз для дойки) увидел, что у открытого окна кто-то стоит, невысокий и плотный, и, полуобернувшись, смотрит на меня сквозь полумрак. Лицо его было в тени. Я ещё не сообразил что сказать, как человек выпрыгнул в окно.
       И тут же послышался певучий голос Луни:
       - Чего тебе, Вася? Я здесь! Не надо через окна ходить!
       Значит, это был Вася. Пугливый уж очень!
       Всё бы, казалось, шло хорошо у бабушки с Луней – четыре года пролетели, будто их и не было, - да просчиталась бабушка. Не пережила её Луня, минувшей весной умерла, безропотная, от крупозного воспаления лёгких.
       После этой утраты бабушка разом ослабела и потеряла интерес к пище, а поскольку сама не могла доставать воду из колодца, то, скрепя сердце, согласилась переехать к Ольге, в Питер. Спасибо соседке Агафье Павловне, та навещала бедную старуху и приносила ей воду и хлеб.
       На Ольгу сразу свалилось множество забот, и одна из них – что делать с домом? Как ни жаль, да нужно было его продавать, и каким-то образом распорядиться имуществом, пусть и ненужным теперь, но привычным и необходимым ещё вчера. Немало скопилось вещей и предметов в доме, в подвале и в сарае.
       Ольга в письме просила меня помочь ей. И вот в конце июля вместо того, чтобы ехать в отпуск на юг, я отправился на родину и с волнением, какого раньше не испытывал, переступил порог бабушкиного дома.
       Я ещё застал здесь бабушку, её отъезд был назначен как раз на следующий день. Только что завершились нервные сборы в дорогу, двери в доме стояли нараспашку, и мы вчетвером (двумя днями раньше подъехала Соня) ходили по комнатам, перекладывая и перебирая вещи, словно искали что-то потерянное.
       Я разместился в Луниной комнате. Комнатка, что и говорить, удобная. Из окна, выходящего на запад, виден в окружении кустов малины дом Агафьи Павловны, можно даже разглядеть цветы в окнах.
       В тот вечер я долго не мог заснуть. Любо-дорого было сидеть в тишине у окна, вдыхать запах цветущей трав и крапивы и бездумно следить за угасающей игрой красок неба.
       Незаметно я задремал, но тут же встрепенулся. Как будто кто-то пробежал под окном – так потянуло воздухом. Ощущение реальности движения было чёткое. Высунувшись из окна, я осмотрелся, насколько это было возможно, - никого! Отчего-то стало тревожно на душе. Наверное, почудилось! Я лёг в постель и, хотя был немного возбуждён, вскоре забылся сном.
       В полдень Ольга и Соня увезли бабушку, оставив меня в доме хозяином положения. В этой роли мне предстояло иметь дело с покупателями, если таковые соизволят нагрянуть. Ольга обещала вернуться через неделю, но вместо этого прислала телеграмму, в которой сообщила, что бабушка в дороге расхворалась, и что она (Ольга) задержится с приездом.
       Есть особая прелесть в длинных летних сумерках, когда обычно не зажигают свет. Открыв все двери и объединив комнаты и коридор в единое домовое пространство, я словно бы в ожидании покупателей усаживался в уголке на сундучок с книжками.
       Можно подолгу находиться в таком положении и смотреть, как по углам копится темнота, и прислушиваться к дремотному дыханию стен. Постепенно в сердце просыпается тихая боль и начинает ныть душа. Как же мне, потерявшему смысл, быть дальше в жизни, и куда сносит меня течением времени? Плохо, что как личность я мало что значу! Вытряхнуть бы из себя всю ложь и, однажды проснувшись, увидеть подлинный свет мира! Жить бы так, чтоб каждый день был впрок! Не трусить, не искать себе оправданий! Но вот беда - не было веры в пробуждение.
       Рядом бесшумно возникает я-другой, тот, кто не покинул родной дом ради прелестей науки. Явился посумерничать. Он строг ко мне:
       - Поверни глаза на себя и разберись, что, в конце концов, ты хочешь! Посмотри на эти иконы и окна, на двери и печи, на стулья и сундуки и скажи: если дом тебе дорог, то почему ты избавляешься от него, предатель?
       В самом деле, дом заслуживал добрых слов – он из крепкого крупного леса и добротной стройки и хоть не сказать, что новый, но внушителен: кирпичный фундамент, высокий подвал, тесовая крыша. В каждой половине дома – кухня и лежанка; здесь независимо могли бы жить две семьи. Однако продавать его на две руки Ольга не хотела, хотя мне это казалось вполне разумным.
       Ольга приклеила на рынке и на пристани объявления о продаже и обошла соседей, известив их об отъезде бабушки. Мне пришло в голову дать объявление в газете. Ольга одобрила мою идею:
       - Вот и займись этим!
       Не откладывая дела в долгий ящик, я отправился в редакцию, и через день нашёл на последней странице газеты свой текст.
       Больше ничего мы сделать не могли, оставалось только терпеливо ждать. Но сколько ждать – месяц, полгода, год? Многое зависело от цены, но как раз в этом вопросе у нас не было ясности. Разумно было бы не запрашивать дорого, я так и сказал Ольге, но она боялась продешевить – и скорее всего не из жадности, а чтобы не краснеть перед бабушкой. Наслушавшись советов со стороны, Ольга приводила мне примеры, когда менее выигрышные, по её мнению, дома были проданы за хорошие деньги.
       Легко сказать – были проданы! Теперь вот попробуй сама!
       Когда она говорила об этом с соседями, те охотно обсуждали тонкости торга, и все сходились на том, что продать дом будет нелегко, если, конечно, не отдать его за полцены, и называли разные цифры. Много добрых слов говорилось и о бабушке, её жалели - как она перенесёт отъезд? - и хвалили Ольгу: вот умница, забирает к себе мать, иначе старухе тут погибель, ей ещё повезло с Луней, святая женщина была, царствие ей небесное!
       Мои дни потянулись, похожие один на другой - как под копирку. Ольга не возвращалась, а покупатели не шли. Заглянул лишь однажды разговорчивый хромой мужичок с длинным носом и щучьим ртом, по имени Осип Макарыч, назвавшийся родственником бабушки. Лукаво улыбаясь, он спросил, сколько мы просим. Я неуверенно назвал сумму, которую Ольга обсуждала с бабушкой.
       Осип Макарыч, прищурившись, долго смотрел на меня, словно усомнился в моих умственных способностях:
       - Да ты смеёшься, парень! Так будешь загибать, всех людей распугаешь. Подумай-ка своей умной головой: есть ли у кого в нашем городе такие деньги?
       - А какая ваша цена? – нервничая, спросил я.
       - Ну, разве что половина, - испытующе взглянув на меня, произнёс он. – Как?
       - Половина? – я был ошеломлён.
       - Да ладно, не трусь! Я пошутил, - расхохотался он. – Так и быть, добавь ещё половинку половины!
       И, наговорив мне множество благих советов, бабушкин родственник удалился, сказав напоследок, что заглянет ещё раз.
       Я боялся торговаться без Ольги, хотя она в день отъезда неожиданно стала заверять меня, что даёт мне карт-бланш и заранее согласна с тем, как бы я не поступил, она верит в меня.
       Спасибо за доверие, конечно, но где мне взять ту цепкость, с какой женщины отстаивают интересы своих детей? Слова Ольги озадачили меня, они показали её неуверенность; их нельзя было принимать за чистую монету. А тут ещё этот Осип Макарыч со своими шуточками смуту наводит!
       Моё беспокойство нарастало: нет – в этом году дом не продать, а если так, то нужно позаботиться о квартирантах. Нехорошо оставлять дом на зиму без жильцов. Я решил дать в газете новое объявление и, придя в редакцию, нежданно-негаданно для себя встретил там Певу Костромитину, свою одноклассницу.
       Насколько мне было известно, она по окончании пединститута учительствовала в нашем районе. Да, так оно и было. Пева пробовала стать педагогом, но через два года бросила это занятие, несовместимое с её характером, и теперь осела в редакции без особых надежд получить от жизни больше того, что имела.
       Будучи студентами, мы иногда общались во время каникул. Чаще всего это происходило в компании, собиравшейся у Веры, нашей общей знакомой. Тогда я ничем не выделял Певу среди девочек нашего класса.
       Пева училась на филфаке и, кроме поэзии, ничего знать не желала. Суждения её о литературных знаменитостях были на редкость категоричны. Выше всех она ставила Цветаеву. Спорить с ней я не мог, так как читал мало. Удивляясь её эрудиции, я всё же позволял себе вклиниваться в её пылкие монологи.
       Однажды спросил, не боится ли она, потребляя стихи в огромных количествах, отравиться ими, и получил звонкий ответ:
       - Я ж не всё беру в себя - у меня фильтр в голове!
       В последний раз мы встретились восемь лет назад в крещенские морозы возле рынка. Розовощёкая, необыкновенно оживлённая, с чудно блестевшими глазами, она потащила меня к себе. Мы выпили немного портвейна и, блаженствуя от лёгкого опьянения, устроились сидеть на полу спиной к теплой лежанке.
       Пева читала свои стихи. Из щелей в полу тянуло холодком, и я подумал, что у меня есть все шансы схватить насморк. Она же демонстративно скинула валенки, предоставив мне возможность любоваться её стройными ножками в тонких чулках. До сих пор помню, как со стыдливой жадностью я смотрел на них, смутно догадываясь о жертвах, на какие она пошла. Взволнованный, я плохо слушал и мало понимал.
       Интуиция подсказывала мне, что мне бы надо поцеловать Певу, но в то же время я чувствовал, что это будет нелегко сделать. Добро бы, если дело ограничилось только поцелуями.
       Целоваться, не чувствуя влюблённости, было совестно. Я не хотел обманывать девушку и в растерянности кусал губы, блуждая взглядом между её лицом и коленями. Жаль, что одно неотделимо от другого!
       Откуда и зачем проскочила в голове эта пустая мыслишка? А как напакостила она мне, спровоцировав усмешку на моих губах! Мне было вовсе не до смеха, усмешка-то была над самим собой.
       К несчастью, Пева заметила мою гримасу и, отбросив тетрадь в сторону, покраснела. Проклиная себя, я пытался исправить свою оплошность и пустился в откровенную ложь, заверяя её, что стихи мне нравятся, - очень трогательные стихи!
       Она возмутилась:
       - Неправда твоя! Ты смеялся, я видела!
       Ну что мне было делать, чтоб её успокоить! Выручила природа, главная наша сводня. Подчиняясь её импульсу и дрожа сердцем, я робко прикоснулся рукой к пылающей щеке Певы:
       - Прости, пожалуйста!
       Она не отстранилась, она покорно притихла. С удивлением и страхом я смотрел на неё – без сомнения, она ждала продолжения! Жалость к Певе (и к себе тоже!) захлестнула мою душу – в пору было разрыдаться! Все мои страхи и опасения остались позади. Обхватив ладонями её голову, я как невесту поцеловал её в губы. Они были плотные и сухие – будто я прикоснулся к дереву. Глаза пугающе блестели. Вот она - судьба! Бедные мы, приговорённые!
       В коридоре громко хлопнула дверь.
       - Это Динка! - вздрогнула Пева.
       Мы вскочили, приводя себя в порядок. Дина, заговорив с кем-то из соседей, задержалась в коридоре, и, когда Пева впустила её в комнату, я уже чинно сидел за столом со стихами в руках.
       - Чем это вы тут занимаетесь, розовые мои! – смеялась Дина. - Идёмте к Вере, она приглашала!
       - Меня не приглашала, - сказал я, намереваясь улизнуть.
       - Не выдумывай давай! – парировала Дина. – Тебя-то она, домосед, и хочет видеть, она знает, что ты приехал. У неё Светка, ей тоже интересно на тебя посмотреть!
       Вера – известная пересмешница, а в тот вечер она откровенно потешалась надо мной. Ёрзая у меня на коленях, она поила меня кислым вином, а затем показывала, как надо правильно целоваться. Дина и Света весело хохотали, я сконфуженно улыбался, позволяя Вере играть непонятную мне игру и стараясь не смотреть на мою поэтессу.
       И вот теперь, спустя годы, мы стояли лицом к лицу в полутёмном коридоре редакции: я - в полном смущении, как будто тот бесславный вечер был вчера, а Пева – с таким независимым видом, как если бы того вечера вовсе не было.
       Половицы под моими ногами безжалостно скрипели, я чувствовал себя стоящим в раскачивающейся лодке. Моё замешательство забавляло Певу, она с любопытством разглядывала меня. Это была другая Пева, она заметно изменилась.
       Мучительное переживание своей скованности сделало меня в эти минуты ещё более неловким, чем обычно. Лишь с трудом я сумел объяснить ей, что привело меня в редакцию.
       Оказалось, что и у Певы возникла жилищная проблема, но противоположного знака: её дом (тот самый коммунальный, что и раньше) должны были поставить на ремонт, а она ещё не решила куда переезжать.
       - Удачное совпадение! – воскликнул я. – Тебе нужно поселиться в нашем доме – за символическую плату, разумеется.
       Пева недоверчиво вытянула губы:
       - Ну, ты и скажешь! Какой мне резон, если ваш дом в продаже?
       - Продать – это, знаешь ли, долгая история! Вряд ли получится в этом году!
       - Но если вы все уедете, а я останусь в доме, то поневоле окажусь посредницей в торге, а ты подумай, нужно ли это мне.
       - Почему бы и нет? Заработаешь комиссионные!
       - Брось глупости болтать! - отмахнулась Пева. - Кстати, с чего ты решил, что будут трудности с продажей? Дом видный и стоит на хорошем месте.
       - Это-то и плохо, что видный! - сорвалось у меня с языка.
       - Не понимаю тебя! - Пева почти смеялась.
       Я и сам недоумевал, отчего вышла у меня эта оговорка, но из упрямства начал выкручиваться:
       - Есть другой вариант - ты можешь снять комнату у нашей соседки Агафьи Павловны. Она замечательная женщина, к тому же врач, и дом у неё светлый. Я поговорю с ней.
       Мой энтузиазм, к сожалению, повис в воздухе. Мне лишь с трудом удалось уговорить Певу прийти посмотреть наш дом. Разумеется, я обещал познакомить её с Агафьей Павловной. Жажда деятельности охватила меня. Пева определённо нравилась мне, и было непонятно, почему раньше я был к ней равнодушен.
       Но стоило нам расстаться, как меня одолели сомнения: не слишком ли много я беру на себя? Что скажет Ольга, когда приедет? И как бы мне своей инициативой не испортить отношения с Агафьей!
       Только напрасно я ждал Певу, она не пришла ни в тот день, ни в следующий. И что же? Она стала для меня ещё желаннее. Не понимая толком, что в ней открылось мне, я мог подолгу думать о ней. Моё привычное одиночество перестало казаться мне таким уж привлекательным.
       И вот я снова в редакции – на сей раз всего лишь для того, чтобы увидеть её. Пева выглядела озабоченной и на мое приветствие рассеянно ответила:
       - Guten Tag!
       Хорошо ещё, что не добавила:
       - Welche Beschwerden haben Sie? (Что вас беспокоит?).
       Я попробовал шутить:
       - Немецкий язык нынче не в моде!
       - Но меня он держит, - в её голосе чувствовалась усталость.
       - Наверное, переводы мучают?
       - А что, они тоже не в моде?
       - Нет, почему же! И кто твой фаворит на сегодняшний день, если не секрет?
       - Ты когда-нибудь слышал о Рильке?
       Я кивнул головой.
       - Так знай: работать с ним – мука!
       Я помнил, что раньше она грезила Цветаевой, а теперь ещё и Рильке. Как говорится, два сапога – пара.
       Всё ещё надеясь на её отклик, я заговорил о своём визите к соседке:
       - Вообрази себе, Агафья Павловна интересуется поэзией, у неё есть и твой сборник стихов. Она была бы рада познакомиться с тобой. По крайней мере, такими были её слова.
       - Но квартирантка ей не нужна, если я не ошибаюсь, - подсекла меня Пева.
       - Не совсем так! Она лишь затрудняется дать сразу ответ, ей нужно привыкнуть к этой мысли и всё взвесить. Она не сказала: нет. Можно считать, что вопрос почти решён!
       - Почти не считается. Ещё неизвестно, захочу ли я у неё жить, имей это в виду.
       Пева снисходительно улыбнулась, как бы извиняя мне мою увлечённость её квартирным вопросом.
       Ещё в прошлый раз я заметил, что она с неохотой говорила о себе и даже о поэзии. Держала дистанцию, не допуская вторжения в свой мир. Это настораживало, но в то же время было мне на руку. Ведь и я воздерживался от лишних расспросов, боясь получить в ответ выплеск давней обиды.
       Но была ли обида такой болезненной, чтоб до сих пор не изжить её? А может, я наговариваю на себя, и не было никакой обиды.
       Голос разума внушал мне:
       - Ты виноват ровно настолько, насколько чувствуешь свою вину.
       - Иезуитская логика, - отвечал другой голос, - а теперь вот и скажи, насколько ты чувствуешь себя виноватым.
       Прямого ответа у меня не было, вместо него я мог предъявить лишь смутное беспокойство в душе.
       Неопределённость наших отношений сковывала меня. Нужно было каким-то образом пролить свет на неизвестный мне восьмилетний период её жизни, но я не имел представления, как к этому вопросу подступиться. Чему ж тогда удивляться, что наш разговор шёл через пень-колоду и умирал на каждой фразе!
       Я уже приготовился уйти ни с чем, как вдруг её глаза потеплели.
       - Ты нисколько не изменился, - мягко зазвучал её голос, - как был тихоня, таким и остался. Рассказал бы о своих занятиях в столице и чем там люди дышат.
       Она подталкивала меня, чтоб я раскрылся. В душе я хотел того же, но был в затруднении, с чего и как начать. Больше всего я опасался, что, увлёкшись словами, не удержусь в пределах допустимой на данный момент откровенности и наговорю глупостей, которых буду стыдиться. Да, риск был, но упустить шанс приобрести её доверие я тоже не хотел.
       Не сказать, что увлечённо, но довольно обстоятельно, я заговорил о театрах, выставках и концертах, которые имел случай с удовольствием или без удовольствия посетить. Но стоило мне копнуть под себя, а я не мог не копнуть, потому что если не копнуть, то не стоило и рот открывать, как моя речь превратилась в жалобу на жизнь.
       Может показаться, сказал я, что мои дела идут лучше некуда: кандидатская диссертация в кармане, а в перспективе возможна и докторская. Многие бы на моём месте были довольны, а у меня довеском к так называемым успехам возникло ощущение пустоты в душе. «И это всё?» - спрашивал я себя. Да, это - всё, если не прыгнуть в сторону! А куда прыгать, если я сижу в секретном учреждении, а это что-то вроде опломбированного вагона, и живу в общежитии, хорошо ещё, что в отдельной комнате.
       Сделать рывок в науке? Все болтают о рывках, а на деле заняты рутиной и погрязли в мелкотемье. И кругом теснота. И, как ни странно, трудно найти кого-либо, кто любил бы математику и прилично её знал. Да что математика! Никто не напишет хорошую книгу о своей науке, такую книгу, чтоб было не стыдно прочесть детям. Все хлопочут только о должностях и премиальных. Преобладают ремесленники, кто с пробиркой, кто с лазером, освоили несколько технических приёмов и этим живут. Эти люди мало и плохо думают. И занимаются наукой не потому, что этого очень хотели, а потому, что это стало им доступно.
       Пева ничуть не удивилась:
       - Но ты-то всё-таки учёный!
       - Никакой я не учёный - так, одно название!
       - А тебе бы хотелось быть Эйнштейном!
       - Не знаю, хорошо ли это было бы для меня.
       - Ну и ну! – фыркнула Пева. - Кто тебе поверит, что ты не способен или не хочешь думать! Нам бы твои заботы! Умеешь ты наводить тень на ясный день. Тебя послушать, так ты заядлый пофигист, тебе как будто бы на всё наплевать, и в то же время ты немалого достиг. А вот со мной всё наоборот: училась, можно сказать, самозабвенно, а в результате получила и получаю одни огорчения.
       Мы переключились на одноклассников. Многие из них, сказала она, уехали из нашего городка за лучшей долей, а те, что остались, спиваются. Лишь единицы (она назвала их имена) обзавелись семьями и обустраивают здесь свои гнёзда.
       - Один ты из нашего ряда вон, как инопланетянин, отличником был, им и остаёшься, - подвела она неутешительный итог.
       Я молча проглотил «инопланетянина», не желая препираться из-за слов, и спросил, обращаясь то ли к себе, то ли к ней:
       - А что вышло бы из меня, если б я остался здесь и никуда не уезжал?
       Эта мысль оказалась ей близка, и она сразу же отреагировала:
       - Вряд ли бы ты здесь нашёл себя. Впрочем, всюду - лотерея. Ведь и в столице у тебя могло ничего не сложиться.
       - А кто сказал, что сложилось? Можешь мне не верить, но признаюсь тебе честно...
       - Если, конечно, честно!
       Эта её реплика прозвучала хлёстко, как пощёчина, и я умолк. Молчала и она.
       - Так вот, если говорить честно, - упрямо, даже с нажимом, продолжил я свою мысль, - то у меня порой возникает ощущение, что я занят не тем, что мне нужно, и что только здесь на родине я мог бы найти полноту жизни.
       - Извини, но ты рисуешься! Оставшись здесь, ты бы ещё больше терзался тем, что зарыл свои таланты в землю. В отличие от тебя нам, захолустным провинциалам, не до мечтаний, у нас одна забота – как бы прокормиться.
       Меньше всего я хотел ссориться, но всё же зацепился за её последние слова.
       - Внешность обманчива. Ведь в столице, посреди многоэтажек и в транспортной суете, я всего лишь ничтожная мошка, вынужденная перемещаться по заданным траекториям и обречённая на одиночество. Моя жизнь подчинена шаблону, у меня, если на то пошло, отсутствует судьба, и если даже вообразить, что я когда-нибудь обзаведусь детьми (правда, меня пробирает озноб при этой мысли), то ведь и их будет ждать та же обезличенность.
       В лице Певы появилось что-то жёсткое и неприятное.
       - И поэтому ты не женишься, да?.. Впрочем, правильно делаешь, если то, что ты сказал, соответствует действительности. Тут ли, там ли, что бы ни происходило вокруг, люди для тебя не существуют, ты их не замечаешь. Ты предпочитаешь общаться с духами. Берегись! Не по этой ли причине возникают твои ощущения, что тебя кто-то водит? Я вполне допускаю, что и сейчас ты носишься с идеей, что не случайно оказался здесь.
       - Что значит «не случайно оказался»? На что ты намекаешь? Будет продан дом или нет, я в любом случае не останусь здесь.
       Какое-то время она молчала, а потом, решительно мотнув головой, высказала то, что задумала, видимо, давно, и теперь решила, что откладывать незачем.
       - У тебя всё просто: приехал, уехал! А хочешь знать, я ведь вышла замуж как раз за тебя-другого, так мне тогда казалось, за такого тебя, каким бы ты был, если б не уехал!
       Я не верил своим ушам: что за бред она несёт?
       - Да, вот так, - продолжала она, - глупее истории не придумать! Мой муж - мне стыдно и больно за него – бродяжничает, он бомж, но слишком горд, чтобы принять от меня помощь, хотя в то же время неотступно следит за мной. Мне жаль его, он спивается. А ведь он был такой милый и умный. Я увидела в нём тебя - вот как ты мне тогда заморочил голову!
       Лицо Певы покрылось красными пятнами, она отвернулась.
       И с этим она живёт! Да что же это за проклятье такое! Я виновен перед ней в значительно большей степени, чем себе представлял. И хотя сказать мне было нечего, я попробовал оправдаться:
       - Прости! Мне очень жаль, что ты ошиблась. Только я не верю в то, что у кого-то могло быть сходство со мной!
       Пева уже взяла себя в руки:
       - О да, ты неповторим!
       Она замужем! Это прозаическое обстоятельство почему-то не приходило мне в голову. Какой же я болван! Глупо всё, глупа вся моя болтовня, глупо было надеяться, что она придёт смотреть дом! Не нужна ей никакая Агафья Павловна, я тоже нужен!
       Но она пришла. Вот и пойми женщину! Я не стал размышлять о мотивах её прихода, а с серьёзной деловитостью показал ей все комнаты и даже сарай, только в подвал мы не пошли. Вернее сказать, я уже стоял у двери и взялся было за замок, но она дала мне понять, что и близко к подвалу не подойдёт:
        - Только ты мог додуматься, что мне там будет интересно!
       А я как раз собирался её там поцеловать.
       Разница между прежней Певой, эксцентричной студенткой, и нынешней разумницей была огромна. Рано мне форсировать события; благоприятный момент для близости, пожалуй, никогда и не наступит, если она не отбросит в сторону свою иронию.
       - Значит, ты не согласна поселиться здесь? – решил уточнить я.
       - В этих хоромах?
       - А что?
       - Может, ты захочешь здесь сам пожить!
       - Ты всё-таки считаешь, что я мог бы здесь остаться?
       - Ну, имея на руках такой дом!
       - Дом - не мой, а бабушки, меня с ним связывают только воспоминания.
       Кому я это говорил, если она, не реагируя на мои слова, направилась к калитке в огород!
       Новая неприятность вконец испортила мне настроение. Произошло вот что. Я забежал вперёд и отворил для неё калитку. Сделав несколько шагов по тропинке, Пева вдруг остановилась и, нахмурившись, повернула назад. Что такое?
       Тут я увидел, что в огороде Агафьи Павловны, прячась за яблоню, стоит человек и наблюдает за нами. Заметив, что его обнаружили, он бросился сломя голову бежать в соседний огород и там наткнулся на хозяйку, которая воинственно подняла грабли.
       - Чего, пьянь, шатаешься по чужой земле! – донёсся её визгливый голос. – Вот позову мужа, он тебе ноги оторвёт!
       Увернувшись от неё, незнакомец скрылся в кустах.
       Я спросил Певу:
       - Кто это? Ты его знаешь?
       - Тут все друг друга знают! - нехотя ответила она.
       - Он же следил за нами!
       Она молчала.
       - Странно, знаешь ли! - не унимался я, хотя видел, что мои вопросы её раздражают.
       - Не обращай внимания!
       - Хорошо, - согласился я, - не буду обращать, если и ты не будешь.
       Недосказанность угнетала; к чему бы я себя не готовил, ничего не сбывалось. Певу не занимало общение со мной, и она не скрывала этого.
       К этому времени подошла Агафья Павловна; женщины познакомились. С первых же слов стало ясно, что им не договориться. Агафья Павловна с ненужной твёрдостью в голосе, будто Пева посягала на её права домовладелицы, заявила, что держать квартирантов не входит в её планы. Пева, похоже, и не ожидала ничего другого и с подчёркнутой любезностью просила извинить её за причинённое беспокойство.
       Только зачем ей было всё брать на себя, это же была моя затея!
       Агафья Павловна тоже хороша! Два дня назад она меня обнадёжила в отношении Певы и вообще была очень любезна со мной. Я поверил ей, а теперь её было не узнать, она вела себя как базарная баба.
       Чтобы сгладить возникшую неловкость, я заговорил о доме. И опять вышла несуразица, какую никак нельзя было предвидеть.
       - Дом хорош, - сказала Агафья, - но есть в нём что-то странное.
       Я не на шутку всполошился:
       - О чём вы, Агафья Павловна? Не пугайте, пожалуйста!
       И она, не считаясь с присутствием Певы, понесла какую-то несусветицу, что будто бы в те дни, когда она навещала бабушку, ей слышались в доме непонятные звуки: шорохи, постукивание, а иногда будто ходила дверь.
       Пева тихо рассмеялась. Я почти умирал от досады: зачем, спрашивается, соседке понадобилось при Певе говорить такие глупости? До чего же не тактична эта женщина, а ещё врач называется!
       - Мистика какая-то! - произнёс я, уверенный, что ничего подобного быть не могло. -Почему же мне ничего не слышится?
       - Моё дело предупредить! - сверкнула глазами Агафья Павловна, но уходить, кажется, не собиралась.
       Как я ни злился на неё, но был вынужден просить её показать те места, где она что-то слышала.
       Многозначительно помолчав, Агафья Павловна сказала:
      - Показать не трудно, но сейчас, простите, для этого неподходящее время, и лучше отложить это дело до утра.
       Было очевидно, что ей мешала Пева. С утра так с утра – я дал согласие, и Агафья Павловна, преисполненная важности, удалилась.
        На унылых нотах я расстался с Певой. Она поблагодарила меня за хлопоты, но лучше бы ей было промолчать. Она выглядела утомлённой и не хотела, чтобы я проводил её.
       Совсем другими глазами смотрел я теперь на наш дом. Достаточно было двух слов вздорной женщины, чтоб мне всюду стало мерещиться невесть что. Что за дурацкая выходка со стороны Агафьи, остаётся только руками развести!
       Теперь я обречён прислушиваться ко всякому шороху, к шуму деревьев, к свисту ветра в трубе и к скрипу половиц под ногами. Смогу ли я в таком состоянии заснуть?
       - Всё это бред собачий! Не надо паники! - твердил я себе. – Думай о чём-либо приятном!
       Но себя-то я знал, успокоиться мне будет нелегко. Слова Агафьи застряли в мозгу, как занозы, её болтовня оказалась серьёзной для меня. Теперь на любой шум, производимый мною же, я замирал и напрягал слух, а дом – вот тебе и сказ! – словно ожил и отвечал мне слабым невнятным эхом.
       Напряжением воли я заставил себя рассуждать осмысленно. Надо разобраться: кто или что может производить звуки? Агафья Павловна намекает на домового - оставим это на её совести! Допустим, могла возиться кошка.
       Я строго спросил Муську:
       - Это ты тут разводишь шум? Признавайся, базыга!
       Кошка смотрела на меня жёлтыми глазами и вины своей не признала.
       На чердаке могло быть что-то, - размышлял я, - оторвавшаяся доска, неплотно закрытое окно, бельевые верёвки, да мало ли что! Пришлось подняться наверх и осмотреть дымоходы, окна, стропила и крышу. Ничего подозрительного!
       Наступившая ночь не принесла мне отдыха. Сначала я мучился, пытаясь заснуть, а затем в тревожном сне блуждал по запутанным тёмным коридорам, разыскивая свою лабораторию, но нужную дверь так и не нашёл.
       Пробуждение было омрачено мыслью: сейчас придёт Агафья. Она и явилась с блюдом горячих пирожков, накрытых кружевной салфеткой.
       - Федора Николаевна сказывала мне, что вы, Володя, любите выпечку. Пожалуйста, пробуйте - прямо из печки!
       Мне бы возмутиться её вчерашним поведением, но пирожки взывали к миру! Так эта женщина обезоружила меня.
       Мы сели пить чай. Если уж её дар был принят, то я был обязан ответить на него хотя бы искренностью и потому признался, что вечер провёл неспокойно и плохо спал. Она умоляюще сложила на груди руки:
       - Миленький мой, знали бы вы, как я раскаиваюсь, что выронила вчера лишнее слово! Уж не казните меня, пожалейте!
       Стараясь не терять головы, я доложил ей о своих вечерних поисках:
       - На чердаке всё в порядке, там нечего смотреть.
       - Нечего так нечего! – растаяла она в улыбке, но лукавые её глазки говорили, что из того, что я ничего не увидел, ещё не следует, что там нельзя ничего увидеть.
       После чаепития мы обошли комнаты. Из слов Агафьи Павловны следовало, что непонятные звуки исходили скорее снизу, чем сверху. Если это так, то нужно спускаться в подвал. О боже! Происходящее стало казаться мне продолжением тягостного ночного сна.
       Подвал состоял из четырех вместительных помещений (я называл их отсеками), разделённых капитальными стенами. Мы вошли в первый отсек, где хранился хозяйственный инвентарь. Тут ничего не изменилось за последние годы.
       Агафья Павловна заглянула через дверной проём в темноту второго отсека и, поёжившись, сказала, что дальше идти не хочет, и вышла наружу. Я зажёг лампу и, переступив низкий порог, оказался в глухом пустом пространстве, в котором не был много лет. На меня будто пахнуло вечностью - мрак и покой! Под ногами - сухая земля, на стенах и подволоке – древняя паутина. Присев на колоду - на ней раньше рубили мясо – и всматриваясь в брёвна стен и кладку фундамента, я вновь почувствовал, как крепок дом и как сильна во мне привязанность к нему.
       Мои раздумья прервал голос Агафьи Павловны. Она окликнула меня:
       - Володя, ну что там?
       Мне стало совестно, что я заставил её ждать. Окинув беглым взглядом третий отсек, мало чем отличавшийся от второго, и не заглянув в последний, я поспешил к выходу.
       Четвёртый отсек имел ещё и второй вход с западной стороны и был захламлён непригодными к употреблению вещами. Я решил, что осмотрю его без Агафьи Павловны, хотя не видел в том никакого смысла.
       Мы присели отдохнуть на лавочку во дворе. В моей голове стоял полный сумбур, я был не в силах разобраться в своих мыслях. Общение с Агафьей Павловной утомило меня; хотелось, чтоб она поскорее ушла. Однако, она не чувствовала такой необходимости и завела неторопливый разговор о бабушке.
       Поглядывая сбоку на соседку, я думал: «Сколько же в этой женщине энергии! Как прямо она держит спину, горделиво откинув назад голову!» И невольно сам выпрямился, подтянув живот.
       Всё, что она говорила, уже набило мне оскомину. В безразличном оцепенении я лишь поддакивал ей, подтверждая таким способом своё присутствие возле неё, но, как только возникла пауза, меня словно подняло со скамьи. Я решительно встал, отчётливо сознавая, что поступаю невежливо, и принялся ещё раз благодарить соседку за её чудные пирожки в надежде этим славословием закончить нашу беседу.
       Агафья Павловна улыбалась, показывая готовность слушать меня до бесконечности. Испугавшись этой перспективы, я сбился с мысли и, запинаясь, пробормотал ненужные, необязательные слова:
       - Ваша забота и доброта, Агафья Павловна, так меня обязывают, что я не придумаю, чем могу отблагодарить. Теперь я ваш неоплатный должник!
       Она вся просияла, и мне пришлось опустить глаза, чтобы не ослепнуть от её лучистого взгляда, и снова сесть.
       - Пирожки, в самом деле, удались, - пропела она, - и это значит, что вам будет счастье.
       Я сидел как пришибленный, потому что Агафья Павловна завела теперь речь о доме. Да сколько же можно мылить одну щеку! Как я хотел, чтоб она замолчала!
       А она между тем патетически воскликнула:
       - Горестно видеть запустение вокруг! Такой дом пропадает! И сад обширен – яблони, черёмухи, рябины, калина, сирень, а о крыжовнике и малине я уж и не говорю. И когда ваша бабушка была в силе, всё у неё было обихожено, любо-дорого посмотреть! Вам бы следовало быть здесь хозяином!
       - Это возможно лишь теоретически, - вяло сказал я.
       - Молодой вы мой человек, как я вас понимаю! Мне тоже когда-то мечталось о красивой жизни в большом городе, а теперь, как видите, у меня другой взгляд на эти вещи. Насмотрелась я на горожан - смешной народ, тоже мне аристократы! – не хотят гнуть спину на земле. И Бога не признают.
       Её фамильярность раздражала. Это в ней профессиональное, уныло подумал я; она обращается со мной, как с пациентом. И всё-таки странно - с какой стати ей вздумалось подкармливать меня? Бабушка как-то сказала: «Агафья умеет приманивать!» Ого! Неужели она в самом деле на меня рассчитывает. Но мы же в разных возрастных категориях. О чём мне с ней любезничать? Вот если бы Пева была на её месте!
       Словно прочитав мои мысли, Агафья Павловна поднялась и, поправляя передник, выразительно провела ладонями по своим округлостям, - смотрите, вот я какая славная! Затем она милостиво протянула мне руку и, пожелав приятного дня, освободила меня от своего присутствия. Я вздохнул, не чувствуя облегчения, – настолько был опустошён.
       Моё состояние было близко к прострации, я не хотел и не мог о чём-либо думать, даже о Певе, хотя история её замужества стояла колом в моей голове.
       - Ты виноват, потому что виновен! - сказал я себе. - Вспомни тот злополучный вечер!
       В это время приползла, опираясь на суковатую палку, неведомая мне старуха. Она узнала, что бабушка уезжает, и пришла проститься.
       - Федотьей меня зовут, с Федорой мы были подружки, - трясущимся говорком заговорила она и потом долго сокрушалась, что не застала бабушку.
       Несколько раз она спрашивала, кто я такой и как моё имя, и тут же забывала. Как ни странно, но её появление пробудило меня к жизни. Я с удовольствием слушал её.
       Федотья вспоминала молодые годы, как к ней и к бабушке приезжали сваты и как они ходили на сенокос и как жали хлеб. Тогда ещё они поймали двух зайчат во ржи, каждая - по зайчонку - и представь, той же осенью их выдали замуж. А зверья-то в лесу в те годы сколько было, лисиц, волков - ой-ой! Зайцы местами так снег вытопчут, что ходи, как по насту.
       Старуха сидела долго, я напоил её чаем с пирожками Агафьи и даже предложил проводить её до дома, но она сказала, что не надо, - заедет зять. Ждали зятя, и мне было не скучно. В седьмом часу с грохотом примчалась пустая телега; черноволосый мужик с суровым, словно вырезанным из дерева лицом взял старуху в охапку, посадил (почти бросил) на телегу и со свистом уехал.
       Наступил вечер. Снова я бродил по дому, заглядывая в углы и разговаривая сам с собой. Этот дом никогда не станет моим, никакой дом моим не станет!
       Ложиться спать не хотелось. Вернулась тоска.
       - Всё от того, что ты забыл Бога! - упрекает меня мой незримый собеседник.
       Я защищаюсь вопросом:
       - Скажи, раз уж ты такой умный, почему иногда я пропадаю для самого себя и не могу понять, куда. Может, это отсутствие присутствия и есть то идеальное состояние, к которому нужно стремиться, а?
       - Молчи уж лучше, философ!
       - Поди прочь! - кричу я на него и в тот же миг замираю, как от укола в сердце, - стукнула наружная дверь!
       Боже мой, я не запер её на засов! Ничтожный промах – и за мной уже пришли!
       Этот тихий звук бросил мне вызов: идти ли ему навстречу в темноту коридора и сеней или же выпрыгнуть в окно, как тогда сделал Вася, и этим бегством навсегда опозорить себя. Струсить привычно, это не новость! До окна – всего два шага; я схватился за раму, но её скрежет оглушил и унизил меня. Если я выпрыгну, то что будет со мной потом? Никакого «потом» для меня уже не будет!
       Стиснув зубы и сжавшись в комок, я бросился, как безумный, в коридор и рванул на себя дверь в сени. И замер в ожидании удара.
       В сенях – невероятная тишина! За окном - слабое мерцание ночи. Справа в сумраке – лестница вниз к наружной двери. Она-то и стучала. Слева, куда я не решаюсь повернуть голову, должна быть глубокая темнота, там – дверь в уборную, которую было принято держать на крючке. Но сейчас дверь открыта, там в полумраке кто-то был.
       Видение разворачивалось ко мне, держа что-то в руках. Тот, кто там присутствовал, должно быть, угрожал мне. Но он молчал!.. Почему?.. Почему этот призрачный и вместе с тем реальный человек не заявлял о себе?
       - Кто ты? – прохрипел я осипшим голосом.
       - Земляк! – тяжело выдохнул тот, но это не был ответ на вопрос, а скорее вопль о помощи – да и стоял он, полусогнувшись в унизительной позе просителя.
       Я уже мог различить контуры его скрюченной фигуры и лохматой головы. Склонившись набок, он подался ко мне – отвратительная физиономия, обросшая, помятая, с полуоткрытым ртом!
       - Земляк, выручи, богом прошу! - раздались всхлипывающие звуки. - Ты богат водочкой, я знаю. Дай бутылку - за банку грибов! Спаситель мой, за этим к тебе пришёл. Мне бы до утра продержаться, а там я поднимусь, не бойся, клянусь, я не пьяница, не-е-т! У меня есть честь, просто сегодня мне тяжело! С тобой разве так не бывало?
       К груди он прижимал большую стеклянную банку, которую поначалу я принял за камень, которым он мог бы прикончить меня. Пошатнувшись от слабости, я опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Он склонился надо мной.
       - Не надо мне никаких грибов! – хрипел я, понимая, что погибаю от паралича воли.
       - Земляк, извини, что разбудил! Есть у тебя пол-литра, не отпирайся, а грибки возьми! Не думай плохого - они хорошие, не отравишься! Для себя собирал, сам солил, посмотри, какие они чистые, блестят! – дрожащими руками он поднёс банку к моему лицу. - Я не обманывал никого, спроси Певочку.
       Я вздрогнул при этом имени, а он тем временем поставил банку на пол возле меня:
       - Держи крепче, не разбей!
       - Да не ем я грибов! - взмолился я, чувствуя, что говорю нелепость.
       - Вот и попробуй! Пальчики оближешь. Я много не прошу – всего одну бутылку, грибы много дороже, на базаре тебе скажут. Нужна мне водка позарез, иначе погибну! Будешь виноват, если повешусь у тебя во дворе, и повешусь, глупая твоя башка! Только о себе ты думаешь, поросёнок, лишь бы тебя не трогали, а на страдания народа тебе наплевать.
       В этот момент я понял, что глупо бояться жалкого бродяги, и, овладев голосом, сказал:
       - Спускайся вниз! Сейчас вынесу тебе бутылку!
       Вцепившись рукой в моё плечо, он послушно стал искать ногами лестницу, но оступился и, повалившись на меня, задел банку. Банка покатилась вниз и треснула.
       - Что ты наделал! - взвыл он и ударил меня кулаком в лицо. - Последнюю баночку ухайдакал! Иуда ты, не наш ты человек!
       Во мне вскипела такая злость, что, оттолкнув бродягу, я выскочил во двор, схватил полено и был готов прибить несчастного, но тут увидел, что дверь в подвал открыта. Как? Этот тип и в подвале похозяйничал? Но откуда у него ключ? Вор он, вот кто!
       В глубине подвала что-то отсвечивало. Кто там ещё балует с огнём? Я бросился туда, но на пороге второго отсека спохватился! Сначала надо выдворить земляка из сеней.
       Неожиданно дверь подвала захлопнулась. Я кинулся назад, долго искал на ощупь ручку, но, когда нашёл её и дёрнул, дверь не подалась. Вот так номер – этот проходимец запер меня!
       Напрасно было биться кулаками и ногами в дверь, кричать и ругаться, проклинать всё на свете – ни звука в ответ! Дверь - из толстых досок и на кованых петлях, её и топором не откроешь. Как же так случилось, что я – в подвале, а бродяга – в доме! Да если он не выпустит меня, то мне тут и конец!
       А что там за отсвет в глубине? Действительно это был свет, и исходил он из приоткрытой двери четвёртого отсека. Там на круглом столике коптила жестяная керосиновая лампа. Что угодно я ожидал увидеть, но только не этот жилой уголок! Вот откуда шли звуки, которые слышала Агафья Павловна! А ведь я так и не удосужился сюда заглянуть!
       В углу на грязных тюфяках лежали рваные одеяла. Возле спального места стояла мебель: тумбочка без дверцы, табуретка и дырявое кресло, – ну прямо кабинет! Славно как!
       Воображая себя хозяином дома, я расхаживал наверху по комнатам и не ведал, что нахожусь в доме не один, что в подвале живёт двойник. Теперь наши места поменялись. Сегодня он может поваляться на моей постели и нагадить, где захочет. Мне казалось, что он непременно так и сделает.
       Мысль, что в доме хозяйничает чужой, приводила меня в отчаяние. Стыд жёг меня. Я не мог простить себе, что совершил такую глупость. Выход из положения был только один - с утра рубить дверь. В первом отсеке среди инструмента нашлись два топора. Между тем лампа, помигав, погасла - кончился керосин. Мне не оставалось ничего другого, как ждать рассвета. Полностью опустошённый, я вернулся в кабинет и сел, скорчившись, на спальное место. Стало заметно холоднее. Ложиться было противно, но усталость взяла своё; постепенно я начал клевать носом и, повалившись на бок, уснул.
       В сознание меня привёл голос Агафьи Павловны. Я смотрел на неё снизу вверх, и не мог сообразить, где нахожусь: во сне или наяву? Но когда осознал, что жив, то несмотря на нелепость ситуации, так обрадовался Агафье, как будто вернулся с того света.
       На лице её была написана тревога:
       - Что с вами, Володенька? Почему вы здесь?
       - Подождите, - вскочил я, - в доме-то как, всё в порядке?
       - Что вы имеете в виду, голубчик? На лестнице, правда, разбита банка с грибами, а что ещё? Ради бога, что случилось? Я так боюсь за вас!
       Как мне было стыдно перед ней! Я выбежал из подвала весь в земле и паутине, она едва поспевала за мной. Мы поднялись в дом. Не верилось глазам - всё оставалось на своих местах, никаких следов погрома; лишь из кухонного шкафчика исчезли две бутылки водки, припасённые на тот случай, если придут покупатели.
       Агафья Павловна настойчиво требовала объяснений. Отвертеться было невозможно. Пережив заново идиотизм прошедшей ночи, я вынужден был вкратце рассказать, как меня заперли в подвале.
       Она недоверчиво смотрела на меня.
       - Почему вы мне не верите? - едва ли не в истерике закричал я, вновь испытывая приступ страха и обливаясь холодным потом.
       - Никто вас не запирал, Володя. Когда я пришла, все двери были открыты – и в дом, и в подвал. Я поднялась в комнаты и не нашла вас, а потом подумала, что вы работаете в подвале. Но что я увидела – вы уж меня простите! – нельзя было ожидать. Вы, миленький, лежали на куче грязного тряпья, меня даже затрясло - жив ли, думаю! Знаете, что – идёмте-ка ко мне, у вас нездоровый вид, вам нужно встряхнуться. Я проверю давление и пульс, чаю выпьете с пирогом, да и коньячок вам не повредит.
       Я отнекивался, но она была полна решимости любыми средствами спасти меня. Пришлось подчиниться её натиску. За чаем Агафья Павловна вся расцвела и, придвигая ко мне пирог с творогом (мой любимый!) воскликнула:
       - У вас, Володенька, красивые руки!
       Вот как! Я и не подозревал. А у неё тогда какие? Вот они перед глазами - полные, белые, обнаженные до плеч – при виде такой роскоши во мне что-то сдвинулось, и я поплыл, как в сладком сне. Её мягкая ладонь легла на моё плечо, прямо на меня из выреза платья выпирали её пышные полушария, и я покраснел, захваченный врасплох желанием. Я задыхался. Самым бесстыдным и необъяснимым образом мне захотелось эту женщину - немедленно, на её высокой кровати, возле горячего самовара и замечательного пирога.
       Скажу прямо: внешность Агафьи Павловны весьма примечательна, в своём роде набор нескладностей: талия, где пожелаете, прямоугольное лицо, маленькие острые глазки, нос с горбинкой и улыбка на всю ширь. Но крепкая, очень крепкая женщина! Когда муж, по её словам, впервые ухватился за неё, то не мог удержаться от восклицания: да тебя, девушка, никак и не ущипнуть - плотная, как огурец.
       Для меня она была всегда просто соседка – не более того. До женского пола, не буду преувеличивать, я не настолько жаден, чтоб приставать ко всем без разбора, и, если девушка ведёт себя сдержанно, то ухаживать за ней у меня и мысли не будет. К тому же я увлекся Певой.
       Но что такое Пева? Где она со своей иронией? Я не виноват, что она меня когда-то с кем-то перепутала! А тут в контактной близости взывала к взаимодействию жаркая плоть.
       Вот уж поистине плоть так плоть! И я погрузился с грязными ногами на пышную кровать с вышитыми наволочками и белоснежной простынёй.
       До этого дня я ничего не знал об Агафье Павловне, а теперь вот получил представление. И не жалею, стоило того! Влюбчивая особа, и знала в этом деле толк!
       Выросла она в обычной семье (а что нам известно об этих семьях!), училась, ничем не выделяясь, в обычной средней школе. И откуда что взялось! Этапы её жизни последовательны и просты, но их совокупность впечатляет: школа, медучилище, раннее замужество (муж – хирург, намного её старше), институт, ординатура, врачебная практика в областном центре, приобщение к гомеопатии.
       Несколько лет назад она вернулась на родину, оставив дочери городскую квартиру, и купила на средства мужа, давно уже умершего, здесь дом - и не просто дом, а дом с флигелем, флигель-то её и прельстил. В нём поселилась её родственница, тоже медичка, с двумя девочками, старшая - студентка, младшая – школьница.
       Здесь Агафья Павловна занялась цветами, травами, продуктами пчеловодства, прослыла целительницей и массажисткой. Одним словом, развернулась на полную катушку.
       Агафье Павловне я обязан многим; она открыла мне глаза на мир. Как никогда мне хотелось теперь думать о многом и не вскользь, возникла eуверенность, что я найду себя.