Первая Белая и Всея. глава 53

                Глава 53. Отголоски подобия.

 Неведомо, какие соображения следует носить, падают взрывы, и непонятно велики ли дни, в которых пребываем.
Кто-то скажет: - Очень велики!
Похоже, период пёстрой мозаики закончился. Эти лепщики так подробно рассказывают о делах всего мира, что и не узнаешь, почему им понадобились прибыли от умолкшего звона. Без таких изобретений намного проще. Высокомерны и презрительны непристойные действия. Бывает, смотрят снисходительно с высоты приложенных накоплений, а это всего обыденное явление, не годится для правды. И не такое видели. Наращивают возможности пребывания, а они рассыпаются. Бьют себя в грудь и повсеместно кричат:
 Мы можем! Мы имеем! Мы одни и других нет. Нас хотят. Весь мир нас любит. 
 Ишь ты, ищешь, ищешь и не можешь найти, что такого своего имеют, что могут, где они сейчас? …а прежде случалось, говорили благоразумно. Тьма непристойная установилась, скажи. 
- Вот я вам скажу про одного моего родича, который в одно самое важное время пребывал в тюрьме, - начал Булгак, - если не расскажу, любой попрекнёт, мол, чего обходишь Жегу, это погоняла у него такая, что он тебе такого сделал: дом поджёг, сберкнижку присвоил, или у попа сельского серебряный крест украл. Жега как Жега таких много, если прихрамывает, то теперь что в забвение удалить, не годится такое обхождение.
Пока Жега мотал срок, в обществе зрела революционная ситуация: партийцы уже не могли править по-прежнему  - комсомольцы не хотели жить по-старому. В канун своего двадцати пятилетия, когда Жега откинулся, на дворе вовсю буйствовал новый строй, общественная формация ускоренно менялась.
 Жега с цыганами срок тянул, купил у них лошадь каштанового оттенка краденую у других цыган. Заодно с лёгкой подводой на надувных резиновых колёсах купил, бесшумно подвода ходит, принялся он металлолом собирать, как для простоты занятия, дело не самое доходное, такое себе почитаемое цыганское занятие. Лошадь имела кличку Растрёпа, и была приучена пить крепленое вино, в ответственных случаях, это удваивало её силу и проворство, обнажало надёжную скрытность. Кобыла имела природную настороженность, затаённое воровское чутьё, смелый и упрямый нрав, была научена приседать на колени и ползти, когда в том была тревожная нужда. Для Жеги, такое ценное качество было лишним, содержало незадействованную лошадиную возможность.
В новый день Жега гнал бричку в село Кулевча, там жил его сокамерник и подельник Чорапов. Жега бросил прошлое увлечение, Чорапов же, продолжал добывать средства методом воровской удачи. Дрессированная лошадь, и транспорт на тихом ходу, были самым подходящим случаем для его скрытного промысла. Жега не хотел переделывать цыганскую удаль приученного животного, договорились с Чораповым, поменяться лошадьми, обратно Жега поедет с новым конём, и возом наполненный цветными трансформаторными деталями.
 Таратайка, с полевой дороги выбралась на полотно твёрдой трассы. Гнал Жега подводу по недавно отремонтированному асфальту, гнал и посвистывал, его обгоняли тяжёлые автоцистерны, иногда сигналили. Навстречу мелькнул белый микроавтобус, за ним бензовозы спешили ёмкости пустые наполнять. Жега накануне поделился бутылкой портвейна с Растрёпой, обойм было весело, лошадь фыркала, а возничий пел киношную песню, слов до конца не знал, поэтому врал себе и дороге. Вскоре, медленную для трассы телегу, нагнал развернувшийся короткий автобус, он опередил одиначку, и оглобли чуть не ударили машину. Вышли военные, как для людей вооружённых, говорили почти вежливо. Попросили документы. У кучера их не было.
- Назови ПИБ, - сказали комиссары.
- Где вы видите пиб, мой сигнал: свист, кнут и гуж, - кучер лил слова, удивлялся загудевшему в глубине детства такому себе пибу...
- Фамилия имя отчество, - пояснил один из военных. 
- Это каждому известно: Жужунов Сергей Петрович…
Младший по возрасту комиссар, раскрыл ноутбук, стал щёлкать пальцами по клавишам.
- Вам пятьдесят девять лет!
- Уже… - подтвердил Сергей Петрович.
- Всего! Оставляйте лишнюю таратайку, и садись в салон, - старший по званию и небритому лицу, указал на автобус.
- Без Растрёпы никуда садиться не буду, я своё отсидел, у меня нога хромает… мне скоро шестьдесят лет.
Небритое лицо задумалось, подобно тому, как молодой сыграл клавишами по всеведущему чемоданчику, майор перебрал пальцами по лощённому деревянному кузову повозки, видно, что пальцы тренированные.
 - Хорошо сказал он, тут недалеко железнодорожная станция, едем туда вместе, загрузим вас на платформу, и вы больше никогда не расстанетесь со своею лошадкой.
- Растрёпе платформа не нужна, на обмен идём, мы с Чораповым меняться лошадками собрались. 
- Обмена не будет. Чорапова можем вам в напарники припечатать. Назовите адрес.
Тяжёлые машины, проезжающие мимо напрягали моторы, неслышно, что ответил кучер, но в этом не было нужды, по его выражению старший комиссар понял, что ничего нужного он не скажет. Водителю, который курил, приказал садиться за руль, мобилизованному приказал:
 - Езжай за нами! Вижу, лошадка твоя бодрая, у Чорапова она хуже, будешь спешить, тут недалеко. Станция рядом, - повторил для вящей убедительности майор.
По указанию военного начальника, тачанку загрузили на вагон-платформу, дали возничему подписать некие бумаги, пожелали лошадке и ему исправной службы.
Сергей Петрович прошёлся по вагонной площадке, распряг лошадь, разломал ей две буханки хлеба выданные с сухим пайком, вторую бутылку портвейна, приготовленную лошади для бодрого впечатления, он выпил сам. Распрямил одеяло застилавшее облучок, накрылся, и уснул. Внезапная переотправка, была для него привычным, вполне заурядным делом.
Через двое суток мобилизованный гужевой транспорт был доставлен на передовую линию. Сходного трапа не нашли, бричку и коня разгрузили автокраном.
Командир роты капитан Секира, куда был определён Жужунов, долго смотрел на экипаж, что-то думал, а что именно не мог сообразить. Затем дал указание: - Отнесите кабриолет к службе тылового обеспечения, утвердим единицу за полевой кухней, …затем что-то придумаем.
Обязанность рядового, с запряженной тележкой, была определена вполне расчётливо и насыщено, бесшумная таратайка стала развозить термосы по окопам, что улучшило режим доставки горячей пищи. Растрёпа досыта наедалась комками остывшей густой каши и ломтями хлеба, что придало блеск её ворсу и заметно округлило широкие крупы. Вскоре кобылка привыкла к взрывам, не вздрагивала каждый раз, и чёрный хлеб ела охотнее, чем нарезанный белый.
Обстановка на линии фронта менялась часто и неожиданно. При обстрелах, возничий выискивал подходящее укрытие, он дорожил жизнью коня. Людей было много, их жизнь мешала снарядам и пулям находить случайность выбранной смерти. Подзабытое авиа-моделирование в пионерских кружках, куда когда-то был записан Серёжа Жужунов, вдруг стало самым действенным занятием, запуск аэродинамической взрывной силы наполнял небо всевидящими снарядами. Война становилась неинтересной. Это чувствовала даже Растрёпа, кобыла отказывалась от пересоленной каши смешанную с подливой, пасла зелёную траву и ела сухари чёрного хлеба. На всей военной территорий установился расклад, когда убивать и калечить людей стало обычным делом. Дронщиков было много, а бричка одна на весь фронт. На всякий случай Жужунов не стал говорить, что когда-то увлекался пионерскими самолётиками, это было в школе, а он школу не любил.    
Командир батальона подполковник Василии Костенко, получил инструкцию последнего научного изыскания, в сообщений говорилось, что дроны нового образца, снабжены датчиками акустической фиксаций шумовых сигналов, научены отзываться на шум моторов. Донесение требовало: учитывать полученные данные, в условиях противостояния находить практическое решение.
Подполковник вызвал капитана Секиру и двусмысленно спросил: - Что там за чортопхайка у тебя в роте, и чем занимается?
- Раздаём обеды по огневым точкам. Раненых и убитых в тыл вывозит.
- Временно отставить, будем использовать для подвоза снарядов.   
И ещё другое, в точно определённое время Костенко связывался с командиром части противника, когда-то в общем государстве, оба были курсантами Рязанского командного училища, были желанными гостями в квартире двух сестёр, потому считали себя свояками. Фамилию свояка, Костенко не разглашал.
Ровно за час до ужина командир батальона получил сигнал с той стороны, подполковник Чеглов вышел на связь растревоженным, предупредил, что их разговор, возможно, прослушивается некой новой службой, резко выключил аппарат.
Костенко озаботился, ему срочно нужно было согласовать с Чегловым манёвр предстоящей недели. Он вызвал к себе солдата Жужунова, поговорил с ним пятнадцать минут, и почти удостоверился, в случае чего, старый придумает что-нибудь надоедливое. Скорее всего, не продаст.
Сергея Петровича переодели в колхозную одежду, вручили флэшку, которую был обязан передать подполковнику с той стороны. При опасности, пластмаску он должен был проглотить.
В сумерках уходящего дня Жужунов погнал Растрёпу напротив ветра, и вскоре оказался окружённый хохочущими солдатами, из-за темноты не различал форму, и потому решил что он снова среди своих. Попросил, чтобы его отвели к Костенко.
Солдаты, вперегонку, потешались колымагой, но Костенко вызвали. Оказался совсем не тот Костенко, и звёздочки на погонах всего лейтенантские. Отвели к Чеглову, другое дело, при важном званий человек, и вид серьёзный, более чем описывал свой подполковник. Сергей Петрович замешкался, маленькую пластмассу не сразу передал. Вскоре ему её вернули.
 И лейтенант Костенко проводил связного на переднюю линию, указал безминную полосу на ничьей полосе, повторил рекомендованное наставление.
 - Военная смычка работает. На участке всё спокойно, можете не волноваться, - сказал офицер, провожая тачанку, коня, и человека, в темень притихшей ночи. Чувствовал направление попутного ветра, ему казалось, что коммерческая война уже ощутила дребезжащий галоп таратайки, давно несёт на себе отголосок прошлого столетия. 
Вся следующая неделя стояла неопределённой, батальон отвели вглубь линии боевого столкновения, три дня бомбили и обстреливали пустые окопы. Затем батальон выдвинулся на позиции и три дня громил пустоту напротив, было доложено, что противник захлебнулся от мощи контрудара. Вскоре командиры, отстоявшие передовые позиции, были отмечены различными медалями своих генералов, а солдаты обоих сторон получили задержанные двухмесячные выплаты, вдобавок, премиальными поощрениями награждены. Специализированная война продолжала бушевать с самого верха, и временами до крайнего низа опускалась.    
Вскоре в образцовый батальон Василия Костенко приехал государственный художник. Обязан был отыскать стороны эскиза для новой фронтовой медали. И он их нашёл: на лицевой стороне нарисовал мчащуюся бричку, на оборотной, профиль полководца похожего на Костенко, а может и на молодого Жужунова. Гурт медали указывал годы начала и конца коммерческой войны.
- И какие годы вдавлены на той медали Булгак?
- Никак не различу, пока наблюдал эту самую войну, зрение у меня испортилось, - Булгак, как обычно, своё личное переживание принялся отображать, - скажу вам, я лично на этой брыкушке катался по всем позициям, во многих местах мы заходили, командиры окраинных окоп слабы мировоззрением, старые верования не помнят, играют жизнями, их легко обмануть. И тоже не понятно, что хотят эти усевшиеся преобразователи; разве не видят, что губы выдают их обретённое зазнайство, всего то деятели они: несмелые и чужеверные.
 - А нам-то, зачем их учитывать и бояться? – спросил Сущий, - те, кто изменил обретённой природе, всегда склонны земле родной изменить. Устремление подобное тайно обнаружено, новый тип людей выращен; такова природа порченых вещей. Всего только смотрим, как вредные изменения угнетают мир. И кому-то всё-таки надлежит ставить усилия, придётся сместить приложенную точку в этом западающем оскудении.
- Мы тоже отстало пребываем, никак не сдвинемся, - заключил Увалень, - Ищем и не находим, над нами вездесущие наблюдения держаться обязаны, необходима иная система взглядов.
- Этот важный вопрос не какой-то чистый ураган, беда в нём спряталась, - продолжил Сущий, он всегда брался за неподъёмное дело, - выносить раздор не будем, если же придётся делиться переживаниями, сразу понятно станет, что переустановка давно обозначилась, а её ещё нет. Мало, крепких книг читаем.
- Книги писались прошлыми людьми, те имели достойные мысли. Понятия времени было другое, люди были иными, обстановка не жаловала жизнь людей. В количественном соотношении ушли мы недалеко, и многое потеряли. А другие не удержали время таланта, извлекли из книг вещи, что истинами никогда небыли, и пошли разваливаться события.
- Что это за явления такие, и этот вопрос, что они смогут такого ясного сказать? Прекращай извлекать ересь Спотыка, без тебя разберутся. Если что-то важное идёт, значит, имеет основание, потому уже уготовлено. А если постоянно говорить: хвала, хвала… дело пропадёт. Не то ли мы видим у себя. Людям не хватает нужных знаний.
- И действительно, может быть, не ценим людей, землю, или солнце.
- Что солнце, оно было и грело, когда людей, вовсе не было на земле…