Перевод с американского

   Я пишу тебе издалека. Или из очень-очень близкого пузырька воздуха в стакане содовой. Или из твоего выдоха. А иногда – из клуба синего дыма – вылетев из выхлопной трубы ревущего ночного байка, на котором восседает какая-то сволочь, которой приспичило покататься… Но чаще из дому – мой дом теперь там - я ежедневно плаваю в волнах раскаленного воздуха над зарослями юкки, купаясь в адском жару Мохаве, это мой приют, болтаюсь, как полное дерьмо, в этих сфэрах эфира, всегда на воздусях, в полном единении с матушкой-природой, наверное, это заслужил…

    Я теперь дух. Ничего, жить можно. Ох, и толпа таких же вокруг… Индейцев среди них мало, краснокожие – умницы, им неинтересно было тяжко умирать в этой геенне, они – не патологически любознательные белые упрямцы, которые со всей дури шли и шли, и шли…
 
    Кабальеро в сомбреро, с кастаньетами, сеньоритами, навахами и кремневыми пистолетами, сунулись, в земле покопались, и смылись, оставляя могилы и развалины глинобитных домишек. Из-за них вся живность щеголяет пышными именами и титулами – и тебе паук Муэрте Негра – Черная Смерть, и ящер Эль Миедо - Ужас, и скорпион Камарадо Наранхадо – Оранжевый Дружок…  Я к этому привык, скоро забуду родной язык, только и буду трещать, что на мехикано кастеллано…

    Коротко о себе. Зэк Хоуп, студент (был). Родом из Юты, климат тоже не подарок, но по сравнению со здешним  -  кущи, припудренные райским благорастворением. Оболтус. Здоров. Не отягощен ничем сомнительным. Здоров и не отягощен настолько, что родня отфутболила в Беркли. Учить психологию! Это меня-то… Хи-хи. С моим немножко дубовым способом рассуждать. И любовью к дрыгоножеству и рукомашеству. И к рычащим открытым машинкам цвета «кэнди- эппл»…

   И чтобы морду хлестал горячий ветер, когда ты разгоняешься на хайвее по самое по не могу. И чтобы слабосильные ботаны из кампуса молча уступали дорогу, когда ты прешь из библиотеки груду ненавистных книг…

   А еще я любил пари. Сунуться ночью в Эл-Эй, в афро-переафро-распроафро-бар, ни тебе ножа, ни ствола, а по стенам портреты Мохаммеда Али и Тайсона, и продержаться там час, плюс вариант «люкс» - еще и склеить там гладкую шоколадку, пахнущую морем и травкой…
 
   Или сожрать пять ти-боун-стейков, запив пивком, причем за час…
   Или – приближаемся к самому интересному -  ломануться в Долину Смерти, и пересечь ее пешком, с одной флягой воды, правда со страховкой – друзьями, идущими следом, которые – по идее – не дадут загнуться…

   Вот, собственно, и все.

   Когда ты весел, глуповат, обожаешь дергать смерть за усы, готовь лапу – она пожмет. Если ты ей понравишься, она не уготовит тебе несколько лет инсультного отделения - заживо гнить в полном сознании, или  чуть быстрее, но не менее торжественно – пожить в компании опухоли - самонаблюдать за картинкой - как рак тебя жрёт, посапывая, не торопясь. Смерть, если смилостивится - все сделает КРАСИВО.

   Я ей очень-очень-очень понравился. Эта чешуйчатая мразь оказалась снайпером – даже не погремел- не повилял жопой – не соблюл кодекс чести. Ну, да ладно. Оу Кей.  Эти три минуты напоминали костер для французской девушки, Джейн д’Арчер или вроде того, не помню точно. Но ведь закончилось же!

   Вот я и воспарил. Прав был преподобный Корнелиус Дреббер, глава нашей общины – да воспарит незамутненный, да вознесется легкий и радостный, восславим Создавшего нас, и всех, нас обучающих, обижающих, насыщающих, и, конечно, убивающих… Ибо – все они нам родненькие, в том числе этот посланец ада…

   Я у них изредка гощу. Сплю в камине. Дребберы, Стэнджертоны, Кемболлы, Джонстоны всегда были дружны с моей семьей – родом Феррье-энд-Хоупов, мы свято храним традиции, мы чтим Книгу Драгоценной Жемчужины, мы по-прежнему плохо знаем психологию, а в остальном - всё зашибись.

   А еще – мы любим багровые тона. Платья наших жен, галстуки перед воскресным обедом, соусы к говядине, коктейль «Пурпурное Сердце». Да, весь джаз в том, что в последний перед началом умирания момент я пялился в бинокль на Багровый Камень, он же Винный Столб Шошонов…

   Если что вспомню, напишу еще. Пока.