За несколько лет после

Глава 1
— Маргарет... — его голос стих на мгновение, — она так несчастна.
В комнате воцарилось неловкое молчание, оно окутало две задумчивые мужские фигуры. Они сидели в гостиной напротив друг друга за небольшим чайным столиком, лишь тусклый свет с панорамного окна оттенял их от окружающих предметов, предавая седеющим волосам еле-заметный цвет и отражаясь в потускневших глазах, полных разочарования и безысходности. Они не смели взглянуть друг другу в те самые глаза, боясь увидеть собственное отражение и избегая повода продолжить разговор, что затянулся и не складывался уже долгое время. Одному из них было недостаточно слов и не хватало желания, чтобы что-то сказать, а другому слова были уже не нужны, он всё для себя решил.
Он повернул голову к окну, единственному источнику звука, казалось бы, во всём мире. Ливень поливал траву и деревья в саду, заставляя их блестеть, словно покрытых лаком. Порывы ветра сносили струи дождя, и он бился в окна, грустно стекая по стёклам на землю. А когда ветер стихал, дождь мог падать так, как ему угодно, и шумел, шумел, шумел...
В окне напротив, этажом выше, он видел силуэт женщины, такой невыносимо любимой и дорогой, но в то же время неродной и вечно печальной. Она неторопливо ходила по комнате, чем-то встревоженная и расстроенная. Её губы всё замирали на каком-то слове, фразе, или нескольких фразах, может, они произносили чьё-то имя или звали на помощь. Они были живы, так же, как и много лет назад, и, наверное, это было единственное, что оставалось в ней живым. Она трогала себя за плечи, голову, зарывалась руками в волосы, словно утопающий, который пытается ухватиться хоть за что-нибудь, что спасёт его, удержит на плаву, но вокруг ничего нет, только бескрайнее море.
— Джон, — тихий голос нарушил угнетающую атмосферу молчания, — я уже полчаса слушаю одно и то же. Только твои слова о том, как же несчастна Маргарет. И не могу вытянуть из тебя больше ни слова! Я знаю, что в вашей жизни не всё так гладко, как ты этого хотел, но это не повод корить себя. Ты делал всё правильно, ты жил ради неё, только для неё. Никто не виноват в том, что сейчас происходит.
Он замялся на последней фразе и робко взглянул на собеседника, словно спрашивая, стоит ли ему продолжать. Но тот не говорил ни слова, его взгляд был направлен к окну, а мысли находились где-то далеко за пределами его головы, за границами этой комнаты.
— Джон Гилберт! — громкий крик заставил его очнуться.
Джон удивлённо посмотрел на собеседника, словно только что пришёл в себя после сорока лет комы и удивился тому, как изменился мир за время его долгой спячки. Свет упал на его бледное худое лицо, давно не видевшее солнечных лучей, проявив на нём тёмные круги вокруг глаз и морщины, которых Лойд Вилли раньше никогда не замечал. Джон сильно постарел за последнее время, он измучил себя собственными мыслями, подумал Лойд. Он бы и не узнал его среди прохожих, спросил бы у него дорогу до станции, да так бы и уехал, не назвав его по имени. Перед ним сидел дряхлый старик, пускай и был с ним одного возраста. Он смотрел на него своими пожилыми глазами, такими тусклыми, как выцветшая фотография, что годами пеклась на солнце, поливалась дождём и, наконец, потеряла свой цвет, никому не нужная.
— Господи, Джон, до чего ты себя довёл... Ты же ходячий труп! Мумия Тутанхамона вылезла из гробницы. — Лойд тяжело выдохнул и смягчил тон, — Мы не виделись с тех пор, как ты покинул Филадельфию. Я приехал сюда, в такую даль, потому что ты попросил меня. Ты сказал, что принимаешь важнейшее решение в своей жизни. Говорил что-то про время, судьбу и Маргарет, чуть ли не рыдал в трубку. Тебе нужен мой совет, так ведь?
Джон опустил взгляд. На его глаза навернулись слёзы, но он удержал их. Ему нельзя давать волю слабости, не сейчас, ещё рано.
— Я хочу, чтобы она была счастлива. Я всегда этого хотел. И мне не нужно ничего, кроме как видеть её улыбку и блеск в глазах, слышать её смех. Чтобы она ожила, полюбила жизнь.
Он снова погрузился в задумчивое молчание и опустил глаза на сцепленные в замок на коленях руки, а Лойд терпеливо ждал, разглядывая сутулую фигуру напротив.
— Мне так тяжело осознавать то, что это я причина её страданий. Пускай моя любовь к ней безгранично велика, пускай никто бы не любил её так сильно, как я люблю её, я не тот человек, с которым она должна была прожить долгую и счастливую жизнь. Всё это время рядом с ней должен был быть не я…
— Не неси ерунды, Джон. — вмешался Лойд, оборвав фразу, — Вы ведь так любили друг друга. Вы были такой прекрасной парой, какие бывают лишь в кино, вам можно было только позавидовать. Рядом с тобой она могла быть собой, она расцветала! Она превращалась из прекрасной девушки, что может соблазнить любого, в хрупкую смеющуюся девочку. Столько мальчишек сходили по ней с ума, но она выбрала именно тебя! А помнишь, как ты поцеловал её на выпускном балу у всех на глазах? Ты тогда так искренне признался ей в своих чувствах, что растрогал всех девчонок, даже я пустил слезу. А потом вы удрали чёрт знает куда и зачем посреди бала, и все говорили только о вас до самого вечера. Если не ты должен быть с ней, то кто?
«Кто… кто?» эхом прозвучало в голове Гилберта. Этот вопрос давно терзал его душу, не давал спать ночами, спокойно жить жизнью обычного человека. Кто бы смог сделать счастливой самую любимую им во всём мире женщину? Кто, как не он сам? Он снова посмотрел на дрейфующий с одного места на другое силуэт в окне напротив. Казалось, совсем недавно она была так молода и красива, она была любима всеми, но не все были столь же любимы ей.
В его голове стаями проносились воспоминания, они то ускользали от него размытыми картинками, не давая повторно ощутить свой вкус, то яркими красками ударяли в мозг, вызывая грусть, радость, слёзы. Перед его глазами проплывали лица, большую их часть он уже не помнил по имени, не слышал их голоса. Они смешивались воедино и исчезали, навеки растворяясь в глубинах памяти. Но были лица, которые невозможно было забыть даже под самым страшным гипнозом, их словно мастерски выгравировал в его голове художник. Они смотрели сквозь его душу и вопрошали «Кто?».
— Мартин Дэвис, например. — шёпотом, еле слышно произнёс Джон.
— Ты серьёзно? — брови Лойда Вилли поднялись так высоко, как не взбирались ещё альпинисты на Эверест. Он сомнительно выдохнул и потёр переносицу, погрузившись в недолгие, но глубокие раздумья, копошась в памяти и перебирая картинки из давно забытой юности. — Та-а-ак, — протянул он, — Это тот самый Мартин, который вечно зачёсывал волосы набок, подражая отцу? Ещё по праздникам он покупал сладости за родительские деньги и раздавал всем желающим. Любимчик учителей, круглый отличник, золотой медалист… Ах да, это ведь он всё пытался заполучить внимание Маргарет?
Гилберт согласно кивнул.
— Но ведь Маргарет выбрала тебя! И ты ничуть не хуже Мартина Дэвиса с его привлекательной физиономией. Пускай он был хорош во многом: красиво говорил, смешно шутил, мог очаровать любую девушку, его предки были до жути богатыми людьми и оставили ему такое наследство, которое никому и не снилось. Но несмотря ни на что, пойти на бал выпускников она согласилась с тобой, а не с ним…
— Это не так. — перебил Джон, — Я совершил большую, огромную ошибку, возможно, самый ужасный поступок в своей жизни. Я никогда не смогу простить себя за это, и не жду, что она простит меня.
— Я тебя не понимаю, Джон, ты что такое говоришь? Маргарет любила тебя, любит и будет любить всегда! Да, вам сейчас не легко, но ведь трудности бывают у всех, кому как повезёт. Ведь Маргарет была с тобой по-настоящему счастлива, разве я не прав? Если она согласилась пойти с тобой на бал, затем обвенчаться, значит ты дорог ей.
— Нет, она не выбирала меня, и никогда не выбрала бы. Она бы никогда не выбрала меня вместо Дэвиса. Его она любила по-настоящему, не меня…
— Но ведь… — вмешался Лойд.
— Стой. Не надо. Не говори, что это не так. — Джон со скрипом до боли стиснул зубы, — Ты не знаешь правды. Ты не знаешь всей этой ужасной жизни, зыбучих песков, бездонного топкого болота, в которое я втянул её, и теперь она тонет в нём, захлёбываясь грязью и собственными слезами. И больше никто и ничто, ни я, ни какое-нибудь необъяснимое чудо не сможет ей помочь.
Лойд Вилли шумно сглотнул. Капля холодного пота стрелой пробежала по его виску, но он в ту же секунду стёр её платком. Его тело изредка немного вздрагивало от волнения, а слова собеседника вызывали тревожный трепет в сердце. В голове роем жужжали мысли, подыгрывая в такт шумевшему дождю. На языке вертелись слова, они собирались во фразы, выражения, но тут же распадались на микрочастицы, ведь все они были не в тему. Взгляд бегал из стороны в сторону, стараясь случайно не упасть на человека за противоположным краем стола. В окне напротив всё суетливо ходила женщина.

Глава 2
— В тот день, — начал свой рассказ Гилберт, — была немного облачная погода, лишь изредка лучи солнца просачивались сквозь толщу облаков и падали на землю в виде отдельных островков — всё, как любила Маргарет.
Я смотрел на небо, но видел лишь её глаза, эту бесконечную, бездонную синеву, такую глубокую, что я хотел утонуть, пытаясь достичь самого дна. Умереть, захлебнувшись, и навеки остаться с ней, стать её частью. Мне всё напоминало о ней, даже шелест листвы, дуновение ветра. И запах трав напоминал мне запах её духов. Я шёл вдоль дороги и думал о ней, представлял её в нарядном выпускном платье на невысоких строгих каблуках. Она заплетёт волосы какой-нибудь замудрёный пучок или распустит их, они лягут на её плечи и будут пахнуть лесными травами.
Маргарет. Маргарет…
Я всё шептал её имя, сжимая в руке записку, письмо, которое хотел незаметно положить в её шкафчик. Я представлял, как она разворачивает этот листок бумаги своими тонкими аккуратными ручками, и читает про себя, а её губы беззвучно произносят слова, что я старательно выводил своим почерком, пытаясь не сделать помарку и не поставить кляксу. Она читает и улыбается.
Я хотел, чтобы она ответила мне, чтобы согласилась стать моей парой на выпускном вечере, чтобы она хотя бы дочитала письмо до конца, не посмеявшись надо мной, или вложила его между страниц в какой-нибудь учебник вместо закладки. Пусть оно напоминало ей о наивном дурачке, что надеялся на взаимность с её стороны, и забавляло, когда становилось скучно. Я хотел хоть в чём-либо принести ей пользу своим существованием. Но в то же время я мечтал, что она, в своём прекрасном бальном платье, самая красивая девушка школы, будет стоять рядом со мной, и танцевать со мной, и говорить со мной.
Одна мысль о том, что она возьмёт меня за руку, положит свою крохотную ладошку мне на плечо, и мы будем плавно кружиться в вальсе, боясь наступить друг другу на ноги, заставляла моё сердце трепетать от счастья. Эти мечты казались такими далёкими и недостижимыми, но где-то в глубине души я верил, что она согласится пойти на бал именно со мной, с незаметным мальчишкой, что никак не мог добиться её внимания.
Я словно погрузился в царство Морфея. Я шёл, не замечая никого и ничего на своём пути. Пару раз я ударялся о чьи-то плечи, и люди недовольно ворчали мне вслед. Они делали мне замечания, называли недотёпой, но я не слышал их, я лишь мечтал.
И вот я уже стоял прямо у её шкафчика, взволнованный и с бешено бьющимся сердцем. Я смотрел на его железную дверцу, но никак не решался открыть. Я не мог поверить, что стою здесь, что я сам осмелился прийти сюда и смог это сделать, смог преодолеть страх.
Дверца казалась такой таинственной и непреодолимо далёкой, хотя я мог дотянуться до неё рукой, не разгибая локтя. Таким же непреодолимым было и моё желание узнать тайны этой дверцы, увидеть то, что находится за ней. Может, мне стоит, закрыв глаза, оставить в шкафчике своё письмо и быстро закрыть дверцу, словно я до неё и не дотрагивался, думал я. Но всё же, я робко протянул руку, и распахнул шкафчик.
Моему взору предстала картина, которую я даже боялся себе представить. В полупустом шкафчике лежала стопка тетрадей, аккуратно подписанных именем Маргарет, а их, подобно вишенке на торте, украшала записка. Я робко взял свёрнутый лист бумаги в руки, письмо было от Мартина Дэвиса. Моё сердце остановилось на мгновение, а в моих мечтах о бале выпускников моё место рядом с прекрасной Маргарет занял он, изящный, в строгом костюме и зачёсанными набок волосами. Он держал её ладонь, и танцевал с ней, и говорил с ней.
Что мне делать? Как мне поступить в этой ситуации? Моя голова переполнялась вопросами. Оставить свою записку рядом с запиской Мартина? Но ведь его письмо затмит моё своей яркостью и изысканностью, превратит его в тусклый и незаметный клочок бумаги, который вырвали из тетради, измарав чернилами. Я был таким всё это время, тем самым ненужным клочком бумаги, что даже не годится для того, чтобы на нём расписали ручку. Я хотел стать чем-то более важным для Маргарет.
Я всегда знал, что Дэвис не был ей абсолютно безразличен. Каждая девушка мечтала быть приглашённой им на бал, и Маргарет не была исключением. Быть может, она не так сильно жаждала этого, как остальные, но так, как она смотрела на него, она не смотрела ни на кого больше. Он привлекал её своим умом, внешностью и интеллигентностью, а она, в свою очередь, привлекала его.
Как бы я хотел быть на его месте. Я был молод и, отчасти, глуп и эгоистичен. Я хотел, чтобы она была счастлива со мной, чтобы она стала моей, а ни чьей-либо ещё. Я хотел забрать её у всех, присвоить её себе, и это была моя главная и самая ужасная ошибка.
Мелкие кусочки бумаги, на которых виднелись отрывки букв и слов, водопадом упали с моих рук в мусорное ведро. Мне было грустно и тяжело на сердце, но в тоже время радостно от мысли, что изюминка на стопке тетрадей Маргарет — записка с моим именем.
Я знаю, что она была очень расстроена, не найдя в своём шкафчике приглашение от Мартина Дэвиса. Возможно, она немного поплакала, закрывшись в кабинке туалета и тихо всхлипывая, или же убежала за школу и там разрыдалась во весь голос. Но она никогда не имела привычки долго расстраиваться по какому-либо поводу, поэтому, крепко сжав в руке мою записку, она решила, что ни за что не покажет никому, тем более Мартину Дэвису, своё разбитое сердце.
Я стоял у окна, поедая глазами синее небо, и ждал её. Но она всё не приходила. Подождать ещё минуть пять, думал я, или уйти, ведь она лучше останется одна, чем придёт к такому, как я. Я стал мысленно винить себя за то, как поступил с Маргарет и Мартином Дэвисом, пускай, он и мой соперник. Я подумал, что зря вообще решил пригласить её на бал и оставил записку в её шкафчике, как вдруг, почувствовал, что чьи-то тоненькие пальчики слегка коснулись моего плеча, а затем резко отпрянули, словно испугавшись чего-то или передумав. Я обернулся, и наши взгляды встретились.
Маргарет, как она была красива. Лучи солнца с окна падали на её лицо, заставляя немного прищуриваться. Она смотрела мне прямо в глаза, что очень смущало меня, но я не мог, я не хотел отводить взгляд.
— Я согласна, — робко произнесла она, улыбнувшись. На её щеках яркой краской заиграл румянец. — Согласна пойти с тобой на бал.
Я обомлел. Я не смог сказать ни слова в тот момент. Я был счастлив и поражён. Её голос продолжал звучать в моей голове: «Я согласна». Между нами повисло неловкое молчание, но я был не в силах его прервать. Маргарет улыбнулась и ушла, оставив после себя запах цветов и травы. Я не мог поверить в то, что все мои мечты вскоре превратятся в реальность. Время тянулось невыносимо долго, а я нетерпеливо ждал тот день, на который был назначен бал. Я чувствовал себя победителем, идущим к своему пьедесталу. Я выиграл!
Я старался как можно аккуратней подшить длинные отцовские брюки и рукава его рабочих рубашки и пиджака. Я знал, что буду выруган и наказан за то, что взял его одежду без спроса, тем более испортил её, укоротив и ушив под себя, но был готов вытерпеть любое наказание, даже самое жестокое, но только после бала.
Я вымыл и вычистил до блеска свои школьные туфли, и вот, наконец, я стоял у большого зеркала, довольный собой. С моего пускай и не очень праздничного наряда всюду выглядывали нитки и узлы, которые я тщательно и туго завязывал, чтобы костюм не разошёлся по швам в тех местах, по которым я проходился иглой. Это не сильно бросалось в глаза, и, если прищуриться, я выглядел очень даже неплохо. Я подмигнул своему отражению, и постарался настроиться на лучшее.
Со школьного двора доносилась громкая музыка. Её было слышно даже на больших расстояниях, хоть в таком случае она смешивалась с окружающими звуками и была похожа на шум дороги или крики детворы. Толпа нарядных выпускников разгуливала по школьному двору, веселилась, танцевала и разговаривала. Я разглядывал их, всматривался в их лица, пытаясь увидеть среди них Маргарет. Я боялся, что она передумает, не захочет танцевать со мной или вовсе не придёт на вечер.
До бала оставалось несколько минут, шум суеты нарастал вокруг меня. Я смотрел по сторонам на своих сверстников, весело воркующих в парочках и группках, и не было среди них никого столь же одинокого, каким я чувствовал себя в те минуты. Я хотел уйти, но моё сердце трепетало в ожидании, и, наконец, я увидел её. Она лучами света пролилась на школьный двор, ослепив всех вокруг. Она была спокойна как водная гладь в безветренную погоду, и лишь я мог нарушить это спокойствие, пустив рябь по волнам одним лишь лёгким касанием, но я не смел. Я восхищённо смотрел на неё, как астроном смотрит на новую комету, затаив дыхание, а она смотрела на меня, не обращая внимания на столь же восхищённую её красотой толпу вокруг, не замечая никого, кроме меня.
Она была ещё прекрасней, чем я мог себе вообразить. Во всём мире, ни на одном языке не нашлось бы таких слов, чтобы описать всё её величие, её изысканность и всё её прелестное существо. Она смотрела на меня своими большими синими глазами, но ничего не говорила, и я, поражённый в самое сердце, молчал в ответ. Я ждал, что она улыбнётся мне, но ни одна мышца на её лице не дрогнула. Я не чувствовал её тепла, не слышал её дыхания, стука сердца; я понимал, что она пришла сюда не ради меня, но был рад осознавать, что в этот вечер она принадлежит только мне и никому другому.
Заиграла медленная музыка, и все погрузились в вальс. Я встал на одно колено и протянул Маргарет свою руку.
— Для меня было бы огромной честью украсть ваш первый танец.
Она вздрогнула от неожиданности, её брови слегка поднялись, а щёки загорелись румянцем от смущения.  Я замер в ожидании, боясь, что сказал что-то лишнее, не то, что ей бы хотелось услышать в этот вечер. Я стал в мыслях винить себя за свои необдуманные действия, как вдруг почувствовал её холодные пальчики в своей руке. Она робко кивнула головой в знак согласия и улыбнулась мне, слегка посмеявшись. Я был счастлив, что её улыбка принадлежит мне. И мне больше ничего не было нужно, только лишь, чтобы она была со мной и улыбалась.
Неторопливый вальс унёс нас в центр всеобщего внимания, но нам казалось, что нет никого вокруг, мы одни в безграничном космосе, таком же синем, как её глаза. Мы тихо говорили, перешёптывались, она смеялась, когда я шутил или говорил какую-нибудь глупость, и я был рад видеть её такой. Когда она внезапно положила свою голову мне на грудь, моё сердце забилось так сильно, что, я уверен, она это услышала. Но она ничего не сказала и, закрыв глаза, продолжала тонуть в безмятежном вальсе.
Я не знал, сколько времени прошло, но наш танец казался мне вечностью. Я чувствовал запах её духов, я был уверен, что уже и сам, как губка, впитал в себя этот аромат. Все мои волнения и переживания куда-то пропали, словно их и не было вовсе. Я наслаждался каждой секундой, проведённой рядом с ней.
— Поцелуй меня.  — прошептала она.
Я почувствовал, как кровь от самого сердца резко хлынула мне в голову, ударив по барабанным перепонкам. Я замер, не в силах сдвинуться с места, и она остановилась напротив меня. Я не мог поверить своим ушам, боясь, что неправильно услышал её или не так понял.
Она слегка привстала на носочках, положив обе руки на мои плечи. Я робко наклонился к ней, и она закрыла глаза. Я украл её первый танец, а она — мой первый поцелуй.
Я видел Мартина Дэвиса, огорчённого и подавленного. Он, не оборачиваясь, уходил прочь, всё такой же гордый и несломленный. Душа Маргарет кричала ему вслед, рвалась за ним, но её взгляд был полон обиды, а глаза блестели, полные слёз. Она ещё крепче вцепилась в мои плечи, а я обнял её. Я знал, что больше никто не сможет забрать её у меня.

Глава 3
Сгущались тени, включался свет. Он лился с окон на улицу и смешивался с дождём, отражаясь в лужах и сверкая в каплях на мокрой листве. Женский силуэт скрылся за тёмными занавесками, и окно погрузилось во тьму.
Над чайным столиком в гостиной висела яркая люстра, что освещала лица утомлённых мужчин. В комнате вновь повисло задумчивое молчание, лишь тяжёлое дыхание колыхало воздух. Как много слов придумали люди, чтобы описывать свои чувства, но ни одно из них не смогло бы описать то, что творилось в душах и головах молчаливых собеседников.
— Я ужасный человек, Лойд. Я не достоин того, что имею. Я не достоин Маргарет, я не имею права даже дышать с ней одним воздухом, ходить по одной земле.
— Джон, не вини себя одного во всех грехах человечества! Конечно, ты поступил не как герой, немного эгоистично и самолюбиво, но ты был юн. Ты хотел любви, а рядом была такая привлекательная девушка, это нормально.
— Нет, это был отвратительный поступок. За всю жизнь я не сделал ничего, что бы по-настоящему обрадовало её, что сделало бы её счастливой. Когда мы с Маргарет жили в Филадельфии, она была вынуждена сидеть взаперти в четырёх стенах нашего дома. Она не могла выйти за ворота нашего двора, не могла заниматься тем, что ей нравится, гулять, общаться с людьми. Жена учёного! Гордо звучит? Она тоже так говорила, улыбаясь мне через силу. А по ночам я слышал, как она рыдает, роняя в подушку слёзы. Большую часть времени она проводила в пустом, одиноком доме, часто ночевала одна, пока я неделями жил в лаборатории, словно кинутая всем миром. Я боюсь представить, как ей было тяжело в эти моменты. Она как птица в клетке, которой обрезали крылья, и ждут, чтобы она пела.
Джон Гилберт обеспокоенно вышел из комнаты и спустя некоторое время вернулся, сжимая в руках лист бумаги. На листе печатные слова складывались в строки, а в правом нижнем углу подпись, аккуратно выведенная женской рукой. Джон подошёл к Лойду Вилли и встряхнул бумажный лист почти перед его носом.
— Соглашение о неразглашении государственной тайны о научных исследованиях. — зачитал он, — Я, нижеподписавшаяся Маргарет Гилберт, обязуюсь хранить в тайне все государственные научные исследования и открытия и не распространять информацию о них ни при каких обстоятельствах. Во исполнение условий соглашения, я обязуюсь находиться под строгим контролем государства, а также не покидать пределы своего дома и не вступать в какой-либо контакт с людьми. — Джон шумно выдохнул и посмотрел в глаза Вилли. — И она это подписала.
— Потому что она любит тебя.
— Это я заставил её себя полюбить. И теперь она терпит всё это из-за меня.
Гилберт нервно смял документ и швырнул его под стол. Бумажный ком ударился о ботинок Лойда, и тот поёрзал на стуле.
— И вот, я окончательно разрушил её жизнь. Она так сильно и давно хотела ребёнка, возможно, с самого момента нашей свадьбы. Она хотела, чтобы он был похож на меня, но с её цветом глаз, таким же синим и бездонным. Она уже придумала, как мы назовём малыша, если он будет мальчиком или девочкой. Больше всего ей нравились Льюис и Бетти, в честь её покойной бабушки — он грустно улыбнулся, — У нас никак не получалось завести ребёнка много лет, и врачи ничем не могли нам помочь. Но четыре года назад у нас появился Льюис. — Джон закрыл глаза ладонью, сдерживая подступившие слёзы, — Он болен врождённым муковисцидозом и анофтальмом на оба глаза. С каждой секундой он медленно умирает. Его собственный организм убивает его изнутри. Нам пришлось уехать из Филадельфии, чтобы Льюису обеспечили лечение, но врачи не дают даже одного жалкого процента на то, что он доживёт хотя бы до семи лет. Он не может видеть, не может сказать ни слова, он даже не может самостоятельно дышать. Мы оба понимаем, что он не проживёт долго, но она всё верит. Ему четыре года, но он до сих пор не встал на ноги. И эта трубка с крышкой в его горле…
— Не рассказывай. — Лойд поморщился и отвернулся к окну, но увидев в нём отражение Гилберта, опустил взгляд в пол.
Джон затих, как и дождь за окном. Лишь ветер выл свою печальную песню.
— Я заставляю Маргарет страдать. — тихий шёпот прорезал повисшую тишину, — С того самого дня, как я появился в её жизни.
— С судьбой не поспоришь. Что случилось, того уже не изменить. Остаётся только жить дальше, смирившись с тем, что уже произошло.
— Это не так. Я могу всё изменить. Я менял всё уже сотни раз, но с каждым таким разом она всё несчастней рядом со мной, она вянет как цветок, которого лишили воды и света. Я перепробовал уже все возможные варианты, остался только один — исчезнуть из её жизни в самом начале, в тот день, до бала выпускников.
— Ты уже с ума сходишь, Джон. Это было очень давно, ты прожил уже полжизни после того случая и всё ещё винишь себя, хочешь исчезнуть?
— Да.
— Психушка плачет по тебе, Гилберт.
— Я не шучу, Лойд. Мне сейчас далеко не до смеха. Мне не до смеха последние десять лет. Я нашёл способ, чтобы исправить ошибки прошлого. И я хотел рассказать об этом только тебе.
— Ответь мне, все учёные такие… как бы сказать… свихнувшиеся с катушек? Ещё скажи, что ты, вдохновившись книгой Герберта Уэллса, построил машину времени и собираешься вернуться в прошлое, чтобы убить юного Джона Гилберта и навсегда покинуть этот мир.
— Я бы сказал, что такое изобретение, как машина времени, которая перемещает и тело человека, и его сознание вдоль линии времени, невозможно.
— Ну слава Богу, хоть что-то хорошее.
— Но я нашёл другой способ. Ведь не обязательно перемещать тело человека.
Лойд Вилли недовольно покачал головой, но не пытался больше возражать.
— Что, если перемещать во времени только лишь сознание, сами мысли человека? Это вполне возможно, ведь все мы материальны и живём в трёхмерном измерении, которое состоит из трёх осей координат, что составляют наше трёхмерное пространство. В свою очередь, это трёхмерное пространство постоянно и непрерывно движется в четырёхмерном пространстве вдоль новой оси, которую мы называем временем. И относительно этой оси каждую новую секунду, миллисекунду и самую мельчайшую частицу времени физическое представление нашего пространства меняется: летают самолёты, плавают корабли, предметы перемещаются с одного места на другое, молекулы и атомы вступают в реакции, ударяются друг о друга, распадаются. Каждую новую единицу времени наш мир кардинально изменяется, и прежним он не станет уже никогда. Движение трёхмерного пространства вдоль оси времени можно рассчитать по формуле четырёхмерного измерения, зависимость физического состояния пространства от временной координаты. Это как формула гиперболы, только намного, намного сложнее, так как она описывает все четыре координаты. Благодаря этой формуле можно рассчитать положения всех тел в данный момент, в момент, который оказался забытым за долгие тысячелетия, или даже такой момент, которому только предстоит случится спустя годы. Благодаря существованию этой формулы невозможно из ниоткуда добавить какое-либо физическое тело на временную координату или перенести уже существующее тело с одной координаты в другую. Формула, относительно которой меняется наш мир — это лишь результат всех состояний пространства вплоть до текущего. Но мысли нематериальны! Они не имеют формы, не занимают никакого объёма и не характеризуются определённым местоположением в пространстве. Мы можем мыслить одну и ту же мысль сколько угодно раз, мы можем перебирать в нашей памяти воспоминания, можем мечтать об одном и том же каждый день, и в отличие от пространства, которое постоянно меняется, мысли неизменны, они существуют независимо от времени. Следовательно, мысли — это единственное, что способно перемещаться во времени, а также это единственное, что способно изменить саму формулу.
— Э-э-эм… — Лойд недоумевая разглядывал Гилберта, поглощённого своим рассказом. — Джон, я не учёный, я даже не могу назвать себя умным человеком. А ты пытаешься говорить со мной на равных. Я, конечно, примерно понял суть твоего монолога, но как ты собрался воплощать свою идею в реальность?
— Я уже сделал это. Я сконструировал такой механизм, который способен рассчитать формулу пространства опираясь на его текущее состояние. Он позволяет перемещать мысли человека из настоящего в прошлое. Проще говоря, изменить прошлое возможно, но при этом всё, что должно было произойти после перемещения мыслей, перестанет существовать, и не будет больше возможности вернуть всё, как было. Так происходит, потому что, переместив мысли с одной координаты времени в другую, человек начинает мыслить иначе и вести себя по-другому, тем самым поведение окружающих объектов пространства меняется и перестаёт соответствовать прежнему варианту формулы. Из-за чего формула перестраивается под новый исход событий, начиная с текущего момента, момента изменения поведения пространства, и все последующие положения пространств разрушаются, прекращают своё существование, а формулой прописываются новые.
— Ты уже тестировал этот свой прибор? Или это пока только твоя гипотеза?
— Я не только тестировал его, я использовал его на себе сотни раз. Он может переместить девяносто процентов мыслей. Но в таком перемещении во времени существуют границы, которые мысли человека не могут преодолеть, а именно — перемещение не может осуществляться на временную координату до рождения человека или после его смерти. Ты нажимаешь на кнопку прибора, и в один миг оказываешься на несколько лет моложе, всё вокруг такое, каким оно было в то время. Перед тобой словно проплывают воспоминания прошлого: та же обстановка вокруг, те же ощущения, как во сне, но только всё по-настоящему. Голова раскалывается от внезапной перемены сознания, ведь столько мыслей хлынуло в голову, как цунами, они разрушили твои старые убеждения и возвели крепкие стены новых, стёрли в порошок твои прежние мечты и уничтожили цели, что тогда казались тебе великими. Но всё, кроме тебя, такое же, каким оно и было прежде. И нет больше у тебя той машины времени, что сможет снова перенести твоё сознание ещё дальше в прошлое, ведь ты ещё не создавал её, и ты изобретаешь её снова и снова. И так бесконечное множество раз. Я уже выучил все формулы и расчёты наизусть, так что даже могу воспроизвести весь механизм по памяти. Я всё пытался найти тот момент, который всё изменит, момент, который непроглядной тенью лёг на жизнь Маргарет, погасив последние искры огня в её душе. Я хотел, чтобы она снова улыбалась, как много лет назад. Я повидал уже столько вариантов исхода событий, но так и не смог найти этот момент.
— И сколько же ты потратил времени на всё это?
— Если суммировать всё время, которое я заново проживал, то получится, что мне уже около двухсот лет. Но, учитывая то, что каждое такое изменение времени полностью разрушает пространство вплоть до момента перемещения и убивает меня самого, оставляя в живых лишь мои мысли и перемещая их в моё более молодое тело, то мне сейчас столько же лет, сколько и должно быть.
— И что же, весь мир полностью исчезает после твоего перемещения?
— Если можно так сказать, то да.
— Получается, ты каждый раз убивал всех людей на планете лишь потому, что тебе так захотелось? — возмущённо выкрикнул Лойд, — Ты представляешь, жизни скольких людей ты погубил? Ты убийца, Джон! Ты убиваешь миллиарды людей за раз, ты разрушаешь целые миры без весомой на то причины. И ради чего? Чтобы сделать счастливым одного человека?
— Это нельзя назвать убийством. Я всего лишь немного исправляю ход событий, от этого никто не страдает. Я даже не причиняю никому боль…
— Кто дал тебе права решать за других? Управлять чужими жизнями? Поворачивать ход событий так, как тебе вздумается? Ты возомнил себя Богом и играешься с судьбами всего мира.
— Послушай, Лойд, всё не так, как ты говоришь…
— А как, Джон? Ты уже окончательно потерял рассудок. Ты готов пойти на всё, пожертвовать всем, даже жизнями невинных людей, ради своей цели. Ты двести лет рушишь миры, убиваешь, и всё никак не остановишься.
— Ты не прав. Ты не до конца понял меня и мои намерения. Я не возвожу себя в лик святых, но я не делаю ничего столь ужасного, меняя прошлое. Я меняю лишь свою судьбу и судьбу Маргарет, а жизни других людей идут своим чередом. Я не создаю воины, где погибали бы тысячи людей, я не переписываю историю стран, не пытаюсь встать во главе планеты. Для всего мира создаваемые мной изменения — лишь песчинки в бесконечной вселенной. Они касаются только меня и Маргарет и не выходят за пределы нашего дома. Именно поэтому я, как государственный учёный, совершаю большое преступление, что храню такое серьёзное изобретение в тайне от государства. Ведь если они получат его в свои руки, то не избежать войны. Пойми меня, Лойд, я не желаю никому зла.
— Ты сам не понимаешь, что делаешь, Джон. Ты пытаешься оспорить неоспоримое, изменить неизменяемое. Ты разинул рот слишком широко и не сможешь прожевать всё то, что хочешь. Я глубоко в тебе разочарован.
Лойд Вилли молча встал из-за стола и направился к выходу.
— Лойд! — крикнул ему вслед Гилберт. — Вилли!
Входная дверь с шумом захлопнулась, и свежий ветер пронёсся по гостиной, растворившись в воздухе запахами лесных трав.

Глава 4
Джон Гилберт просидел у окна в гостиной до самого рассвета. Он ни на секунду не сомкнул глаз, ведь стоило ему это сделать, как перед ним возникало лицо Лойда Вилли. Оно прожигало его насквозь своим разочарованным взглядом, испепеляя душу и сердце, которое билось из последних сил. «Ты убийца, Джон! — кричало оно, — Ты сам не понимаешь, что делаешь.», но он ничего не мог сказать в ответ. Он осознавал, что, отчасти, Лойд был прав.
Он понимал, что, возможно, самую большую ошибку в своей жизни он совершил не в тот день, много лет назад, а совершает её сейчас, поддаваясь многолетним душевным терзаниям. Он думал о том, что не хочет больше брать в руки своё изобретение, безжалостное и могущественное, не хочет создавать его снова. Он мечтал забыть все свои чертежи и расчёты, каждый раз надеялся, что они не окажутся в числе девяноста процентов мыслей, сохранившихся после перемещения. Он не хотел больше видеть боль в глазах Маргарет, в самых любимых им глазах, полных бескрайней синевы, что выливается из них по ночам и в те минуты, когда она остаётся одна.
Но в то же время он знал, что не может поступить иначе.
Солнце ещё не вышло из-за горизонта, но небосвод уже заливался алым. Медленно потухали звёзды, отдавая всю свою яркость и силу оживающему небу. Ночью всё казалось иначе, не таким, каким оно являлось на самом деле: деревья, что казались тенями, отброшенными на землю с облаков, постепенно приобретали цвет, а свежая и влажная листва теперь сияла, отражая солнечные лучи. Даже мысли, что подобно пузырькам газировки кучами блуждали в голове, словно обрели порядок.
Он встал и неторопливо направился к окну, что открывало вид на неширокую грунтовую дорогу. Там, за горизонтом, уже поднималось утреннее солнце. Оно было ещё не таким ослепляюще ярким, что выжигает траву знойным днём, поэтому Гилберт любовался им, глядя прямо на него, такое тускло-оранжевое и маленькое, но в то же время великое и прекрасное. Солнце, что способно испепелить весь мир своими горячими лучами, лишь нежно согревало и освещало его.
Краем глаза он уловил мерцающий вдали огонёк, что загорался во всю свою силу, затем потухал, а потом снова светился, словно пытаясь засиять ярче солнца. Задрожали камни грунтовой дороги, и вдали послышался приближающийся шум тяжёлых колёс. Может, это скорая помощь ехала на срочный вызов, думал Джон, или куда-то торопилась пожарная машина, хотя, что могло приключиться в столь крошечном посёлке вдали от города и любой цивилизации. Ему не было никакого дела до чужих проблем, как нет дела любому городскому жителю до проходящих мимо него людей.
Машина подъезжала всё ближе к дому Гилберта, заставив его насторожиться. Она ни разу не свернула на своём пути, а ехала только прямо, раскидывая камни и гравий и оставляя за собой пыльную дорожку в воздухе. До слуха донеслись первые звуки сирены, а всё тело словно окоченело от волнения.
Громкость сирены нарастала, облака пыли сгущались. Проедет мимо? Или остановится? Хотя, с чего бы кому-то останавливаться у его дома, такого необычайно одинокого и пустого? Но, видимо, была причина. Джон испуганно вздрогнул, капля пота скатилась по его виску, когда колёса машины резко затормозили.
— Джон Гилберт, вы арестованы за злоупотребление полномочиями и хранение в тайне от государства объекта государственной важности. У вас есть ровно одна минута, чтобы сдаться. Бросьте оружие и покиньте здание с поднятыми руками над головой. Если вы не сделаете этого через минуту, мы будем вынуждены вмешаться.
Громкий голос эхом пронёсся по всей территории небольшого посёлка, отразился от толстых стен домов и растворился в воздухе. Сердце Гилберта бешено застучало. Они всё знают: о нём и о его чудовищном творении. Возможно, даже о каждом его перемещении, о каждом разрушенном им мире, разрушенной жизни. Они раскрыли его самое ужасное преступление, самую сокровенную тайну, которую Джон Гилберт долгие годы в одиночестве носил на сердце. Он не мог ни с кем поделиться, не мог доверить свой секрет никому, за исключением лишь одного человека.
Его губы беззвучно замерли, выпустив воздух из лёгких. Он почувствовал, словно его сердце сжали чьи-то руки, так крепко, что оно не могло биться во всю свою силу. Эти руки были ему ближе собственных, он знал их с самого детства, помнил каждую их деталь. Он мог рассказать им всё, вылить в них свою душу, и они бы несли её до конца жизни, не пролив ни капли. Он решил, что поведал им слишком много и переполнил их настолько, что его душа пролилась сквозь пальцы, и её больше невозможно было собрать обратно. За тёмными стеклами машины он видел обладателя этих рук, знакомый силуэт, что с грустной задумчивостью, словно в чём-то провинившись, отвернулся от окна, опустив голову.
— Лойд... — голос Джона дрогнул и превратился в трепещущий шёпот, — Почему?
Минута. Ровно одна минута на то, чтобы запустить механизм.
Он вспоминал, как каждый день в течение нескольких последних месяцев нерешительно подкрадывался к своему изобретению, чтобы взглянуть на него, хотя бы мельком. Он смотрел на него в надежде, что у него хватит духу решиться использовать его в последний раз, чтобы раз и навсегда исправить свои ошибки. Но чем дольше он вглядывался в прибор, чем ближе подбирался к нему, тем тяжелее становился груз страха, что лежал на его плечах, и с болью сжималось сердце.
Но сейчас он держал его в руках, такую холодную, бесчувственную груду металла, что только и может, как убивать людей, забирая себе их мысли и душу. Устройство казалось ему куском льда, что вот-вот растает и прольётся между пальцев, или расколется вдребезги от малейшего дуновения, неосторожного движения.
Он хотел испариться, просто исчезнуть, ни в прошлое, ни в будущее, в никуда. Чтобы единственным, что он оставит после себя, было лишь лёгкое колыхание воздуха, слабое дуновение ветра. Он не хотел больше уносить за собой целые миры, миллиарды жизней, только одну, его собственную.
— Джон Гилберт, у вас осталось ровно десять секунд, чтобы добровольно сдаться государству. Иначе нам придётся применить силу.
Перед глазами всё помутнело, потеряло форму и цвет, словно по свежей, только что написанной масляной картине провели рукой. Голоса смешивались в один монотонный шум и медленно затихали, а в голове на мгновение воцарились тишина и спокойствие, лишённые какого-либо смысла или понимания. В то мгновение Джон успел размыто увидеть, как вдребезги разлетелась входная дверь, как яркий свет с улицы просочился в дом и ... пустота.

Глава 5
— Джон Гилберт! — громкий голос Вилли эхом прозвучал в голове Гилберта, ударив по барабанным перепонкам.
Темнота перед глазами рассеялась, и звон в ушах медленно стих. Недавнее ощущение лёгкости в теле и сознании, что Джон успел почувствовать на мгновение, сменилось болью и тяжестью в голове. Снова эти ощущения, словно на мозг и череп со всех сторон давили несколько атмосфер, думал он. Столько мыслей тревожили его одновременно, что ему самому было трудно себя понять.
Он вздрогнул, вспомнив последние события, и испуганно осмотрелся, как дикий зверь, которого загнали в угол. В комнате было тихо и спокойно, как и за её пределами. Такая необычайно таинственная тишина, что не таила в себе никаких тайн и загадок. Единственным источником звука был дождь, что неутомимо стучал в окна, словно умоляя запустить его в дом, и грустно стекал по стёклам, отвергнутый всеми.
На чайном столике не было ничего, кроме напряжённых мужских рук, крепко сцепленных в замок. На них выступали синие вены, а пальцы то и дело меняли своё положение, всё плотнее прижимаясь друг к другу. Джон взглянул на эти руки, а затем медленно поднял глаза. Слабый холодный свет с окна освещал его лицо.
— Господи, Джон, до чего ты себя довёл...
Джон пустым взглядом смотрел сквозь собеседника. Он не замечал, как меняются на его лице эмоции, не различал движение его глаз, губ, рук. Он отводил взгляд в сторону, опускал глаза, а затем и вовсе повернул голову к окну, не издавая ни звука.
В окне напротив мелькал всё такой же тревожный женский силуэт. Джон помнил каждое её движение, каждый поворот головы, взмах руки. Он наблюдал за ней и, казалось, чувствовал всё то, что чувствовала она. Он видел, как она подходила к окну и смотрела на небо, что было столь же печальным, как её глаза, а её губы всё без конца беззвучно твердили какие-то слова, одно за другим. Джон хотел узнать их, услышать хотя бы отрывок из её монолога, но до его слуха доходил лишь шум дождя. Его мысли больше не находились в голове, они вышли за пределы комнаты и были там, в окне на втором этаже. И он услышал. Каждое слово, что произнесли её уста, чётко звучало в его голове. Стирая с лица солёные слёзы, она читала молитву.
— А помнишь, как… — Лойд тяжело выдыхал, говорил то громче, то тише. Он смягчал тон, привставал со стула и садился обратно.
— А потом…
Лойд Вилли всё говорил о чём-то, но Джон его не слышал, лишь невнятные отрывки фраз и слов касались его ушей, но то были лишь касания, поэтому они безвозвратно проплывали мимо в своём нескончаемом и бурлящем потоке. Он смотрел в окно, такое тёмное и бесконечное, бездонный колодец, ограниченный лишь четырьмя стенами своей рамы. Казалось, за ним не было ничего, кроме чёрной пустоты, которая поглощала всё, что осмелится в неё войти, переступить тонкую стеклянную границу и утонуть.
Он смотрел в окно, но видел лишь своё отражение, такое жалкое и никчёмное, измученное самим временем. Он не помнил дней, когда был другим, но знал, что такие дни были в его жизни. Он не помнил иных ощущений и чувств, кроме нескончаемых переживаний, страха, вины и безграничной любви, что без конца билась крыльями, но не могла взлететь. Любви, что лишь ранила сердце и приносила боль, что душила все чувства, перекрывая кислород.
Он вгляделся в отражение Лойда, что показалось ему столь же мерзким и никчёмным, как его собственное. Он понимал, что больше никогда не сможет поверить кому-либо, закроет душу на сотни замков и не откроет до гроба. Каждая его мысль теперь казалась ему самой сокровенной тайной, а любая идея — преступлением.
— Уходи. — всё вокруг внезапно стихло.
Лойд Вилли замер в недоумении, и будто бы весь мир погрузился в тяжёлое молчание. Казалось, даже дождь затих на секунду. Не было слышно даже лёгкого шороха, осторожного дыхания.
— Джон?
— Уходи!
— Но почему? Я что-то не то сказал? Прости, меня, Джон, я не хотел обидеть тебя.
Джон Гилберт молчал, не видя ни Лойда, ни его отражения.
— Уходи. — прошептал он, не оборачиваясь.
Входная дверь захлопнулась, и в доме воцарилось молчание. Лишь шумящий за окнами дождь остался верным собеседником Гилберта до самых первых солнечных лучей. Рассвет был столь же невообразимо прекрасным и манящим. Прохладный ветер залетал в распахнутые настежь окна и уносил с собой все переживания, оставляя после себя запах свежести.
Джон Гилберт стоял у открытого окна и смотрел на дорогу, что одиноко и молчаливо уходила в даль, скрытую от его глаз. Она пряталась за горизонтом и исчезала в неизвестности. Она была спокойна и неподвижна, словно погрузилась в глубокий сон, и ничто не смело пробудить её от этого сна: ни шум колёс, разбрасывающих за собой гравий, ни облака пыли, встревоженные ветром, ни сам Джон, молчаливо любующийся её непоколебимым покоем.
Яркое солнце поднялось из-за деревьев и стало слепить глаза, проявляясь по всюду в виде больших белых пятен. Оно стало не спеша сушить насквозь промокшую землю, и ветер, нагревшись в его лучах, дул обжигающе горячим.
Этим утром в крохотном посёлке, расположенном вдали от города, не произошло ничего необычного. Всё было таким же тихим и спокойным, каким оно было и должно было быть всегда.
Джон шумно выдохнул, запрокинув голову и закрыв глаза. Душный воздух и яркий свет постепенно успокоили и утомили его. Обессилев, он медленно опустился на пол. Веки казались ему невыносимо тяжёлыми и неподъёмными, а по уставшему телу пробегал жар. Он прислонился спиной к холодному покрытию стены, расслабив напряжённые мышцы. Гилберт чувствовал, словно мир вокруг него равномерно и монотонно покачивается в ритм его дыхания, сон стал осторожно окутывать его своими пленяющими чарами.
Услышав громкий удар, словно что-то тяжёлое рухнуло на деревянный пол, Джон приоткрыл глаза, смотря перед собой. В один миг его зрачки расширились, почти полностью спрятав за собой цвет его глаз, как тёмный диск луны прячет солнце при затмении. Он резко вздрогнул и отпрянул от стены. Воздух вокруг будто в один миг стал обжигающе ледяным, из-за чего даже лёгкие сжимались от боли.
Его взгляд столкнулся с парой больших синих глаз, переполненных горечью и отчаянием, что нескончаемыми ручьями выливались из них, стекая по бледным щекам Маргарет. Она кричала, надрывая голос, но звук не покидал пределы её тела. Всё её существо вздрагивало, колыхаясь как слабое тоненькое деревце в жестокую бурю, казалось, она вот-вот сломается пополам. Её губы судорожно дрожали, будто от мороза. Она пыталась сказать хоть слово, но не могла издать ни единого звука, лишь беззвучно тянулась рукой к Гилберту.
— Лью… — шептал её голос, — Льюис!
Её тонкие пальчики крепко вцепились в штанину Гилберта, почти разрывая ткань. Слёзы мелкой дробью сыпались на пол.
— Он…

Глава 6
Липкая сырая земля тяжело сваливалась в большие кучи. Она сбивалась в плотные комки, что при малейшей возможности скатывались обратно в яму. Словно в зыбучих песках, лопата тонула в почве, будто земля намеренно крепко держала её, не выпуская из своих объятий. Солнце было готово испепелить любое живое существо своими лучами, а после горячий ветер мог одним дуновением развеять его прах.
Капли пота стекали по изжаренным спине и вискам, но Гилберт вновь и вновь погружал лопату в толщу земли, отрывая от неё тяжёлые куски. Он стирал ладонью пот со лба, оставляя на лице грязные следы, и продолжал погружать лопату всё глубже.
Сидя на влажной траве, Маргарет прижимала к груди неподвижное крохотное тельце, укутанное в такой же крошечный и холодный плед. Она слегка покачивалась из стороны в сторону и нежно напевала тихий мотив, вслушиваясь в который, Джон мог различить нотки колыбельной. Её слегка хриплый голос разносился по округе, прерываемый лишь монотонным скрежетом железной лопаты о толщу земли. Она тихо всхлипывала, и её синие слёзы падали на плед, высыхая в нём.
Гилберт до боли с силой стиснул зубы, пытаясь пересилить боль в груди, но сердце лишь сжималось в отчаянии, разрываясь на части. По вискам стекали холодные капли пота, а в голове слышался плачущий голос Маргарет, такой слабый и неживой.
Всё его тело хотело упасть в эту сырую яму и зарыться в ней, утонуть навеки, раствориться в земной коре, съеденное червями. Над ним могло бы вырасти большое сильное дерево, что раскинуло бы свою широкую крону над горячей землёй, создав в своей тени участок прохлады. Но руки сами продолжали копать всё глубже, словно по инстинкту зарывая лопату в почву. Гилберт чувствовал тяжёлый груз вырытой земли над собой, он давил на его спину, плечи, окутывал его ноги, сковывая движения.
Шум ударов лопаты о землю стих, когда Джон Гилберт по пояс стоял в вырытой яме. Подошва его ботинок, словно в болоте, тонула в сырой почве. Он вытер лицо рукавом рубашки и тяжело выдохнул. Небо неторопливо затягивалось серыми кучевыми облаками. Они сталкивались, объединяясь воедино, и разлетались, разрываясь на части и меняя свою форму. Солнце медленно плыло по небу, то скрываясь, то вновь выглядывая из-за облачной перины.
Джон вонзил лопату в землю, как вонзили флаг в лунный грунт первые покорители спутника. Но на его лице не было победной гордости, словно этот флаг вонзили не в толщу Луны, а в его сердце. Он взглянул на Маргарет, что подобно маятнику грустно раскачивалась, колыхаясь как колосок на ветру. Плед в её руках стал ещё холоднее.
Гилберт наклонился и протянул к нему руку, но Маргарет всем телом отпрянула он него, ещё крепче сжав бездыханное существо в своих объятиях. Она испуганно взглянула Джону в лицо, и он замер, не в силах сделать вдох.
Он не видел больше синевы в её больших глазах. Она вытекла из них вместе со слезами. Вся, до последней капли. Её глаза были серыми, как на старой, выцветшей фотографии, а сама она была похожа на призрака, безликого и безымянного.
Гилберт хотел сжать в объятиях и её, и холодное неподвижное существо, что высокой нерушимой стеной возвышалось между ними в тот момент. Он был готов отдать ему свою жизнь, свои лёгкие и глаза, любую часть своего тела, лишь бы оно смогло жить и дышать. Он хотел упасть вместе с Маргарет в траву и вылить на землю душу слезами. Но он не мог позволить себе дать волю чувствам, проявить слабость в тот момент, в который он больше, чем когда-либо, нужен ей. Он сжал её ладонь в своей руке и кивнул, закрыв глаза. В его душе бушевали тысячи ураганов и выла стая волков, но он молчал.
Маргарет вздрогнула, её глаза заблестели от набежавших слёз. Она нерешительно ослабила объятия, выпустив плед из рук, мягкий и холодный. Джон осторожно опустил его на ковёр из свежих цветов, что покрывал деревянное дно маленького гроба. Он в последний раз расправил цветы, аромат которых напомнил ему о юности, и навечно закрыл крышкой четыре деревянных стены.
Крошечный гроб погрузился на дно вырытой ямы, и земля громкими ударами посыпалась на него, скрывая от глаз факт его существования. Вскоре он полностью растворился в земле, образовав над собой небольшой, ничем не примечательный бугорок. Его не обрамлял забор, над ним не возвышался могильный камень. В будущем он мог бы порыться травой или зарасти цветами, но сейчас он был безжизненным и сырым участком земли.
Джон Гилберт выровнял почву и поднялся с колен. Его руки были покрыты синяками и ссадинами, а одежда испачкана землёй. Он глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и робко взглянул на Маргарет. Она всё сидела на траве, судорожно покачиваясь. Её тонкие волосы, запутанные и растрёпанные, колыхались на слабом ветре. Она цеплялась за них руками и лихорадочно выдёргивала, кидая на воздух. Джон осторожно коснулся её плеча, но она отстранилась от него, испуганная, как дикий зверёк. Её взгляд метался из стороны в сторону, а всё тело содрогалось, словно от холода.
Джон помог ей подняться, но она оттолкнула его и, рыдая во весь голос, кинулась к могиле сына. Она спотыкалась, её ноги путались, но всё её тело отчаянно стремилось туда. Гилберт схватил её за запястье и притянул к себе, такую хрупкую и беспомощную. Она пыталась вырваться, била его кулаками, но он крепко сжимал её в объятиях, целуя в макушку. Только сейчас он заметил, как сильно поседели её волосы. Десятки мёртвых белых полос сверкали между ещё не потерявших свой цвет прядей. Но он любил каждый её седой волос и целовал её, пытаясь успокоить.
Она рвалась туда, всё её тело словно ломалось в попытках высвободиться. Её голос, охрипший и почти беззвучный, тихим криком вырывался из груди, но вскоре стих. Обессилев, она ослабла в его руках, и поток слёз ручьями полился из её серых глаз.
***
Он бежал и падал, и снова бежал, спотыкался и проваливался в бесконечные дыры, бездонные земляные ямы. Он проносился по их стенам, ударяясь и снова падая в другие тёмные колодцы без единого лучика света. Ноги немели от усталости, но продолжали двигаться, сами по себе, словно он вовсе и не был их хозяином. Что-то необычайно большое, не имеющее определённой формы и не поддающееся пониманию, преследовало его, не отставая ни на шаг. Что-то неизвестное, от чего веяло необъяснимым страхом. Казалось, оно было по всюду, оно дотрагивалось до его плеч и отступало, будто давая шанс скрыться. И он бежал, сам не зная куда, и сколько ещё это будет продолжаться. Оно настигало, подогревая чувство страха, что текло в его венах, и они закипали. Оно хватало его за ноги, окутывало всё тело, замедляя движения, но он бежал и не видел конца бескрайнего туннеля. Где-то вдали он увидел свет, что сначала обрадовал его, но после ослепил глаза, погрузив во тьму. Он всё бежал в неизвестном направлении, и страх непроглядным туманом окутал его. Он оступился и провалился в яму, на самое её дно, и земля посыпалась на него дождём.
Гилберт резко вскочил. Его сердце отбивало бешенный ритм, а лёгкие жадно глотали воздух. На секунду ему показалось, что он ослеп. Он схватился руками за лицо, ощупывая глаза сквозь закрытые веки. Его руки дрожали. Он тревожно оборачивался вокруг себя, боясь обнаружить за своей спиной что-то необъяснимое, вселяющее страх.
Слабый свет с окна озарил комнату. Джон огляделся. Он сидел на большой кровати напротив тёмного окна, за которым шумел дождь. Сгустились чёрные тучи, что закрыли собой ночное звёздное небо. Необычная тишина и пустота поселилась вокруг и внутри него.
Он услышал громкий хлопок входной двери и испуганно обернулся на соседнюю сторону кровати. Он провёл по ней рукой, откинул одеяло, но под ним никого не было. От пустых подушки и простыни веяло холодом. Гилберт резко вскочил и кинулся к окну. Он настежь распахнул его, и дождь с размаху ударил ему в лицо, намочив волосы. Его взгляд отчаянно метался по двору, разглядывая мокрую траву и деревья. Падающие с неба капли мешали ему широко открыть глаза, поэтому он щурился, будто от яркого солнца, но всё равно смотрел, искал её силуэт.
Подул морозный ветер, крошечная фигурка Маргарет выбежала от дома в сторону одинокого бугорка земли. Её босые ноги путались и утопали в мокрой траве, но она не останавливалась. Она падала в грязь, билась о камни, покрывая кожу синяками, снова вставала и спотыкалась. Дождь шумел и бился в окна, заглушая её душераздирающие крики и слёзы. Она всё бежала, израненная и промокшая насквозь. Ноги подкашивались, но всё же держали её, несли её каждый новый шаг.
Она упала на колени перед бугорком голой безжизненной земли. На нём не было густого травяного ковра, он грустным, одиноким стражем возвышался посреди зелёной поляны. Маргарет разгребала землю руками. Она зарывалась в сырую почву, сдирая пальцы в кровь. Её слёзы смешивались с каплями дождя и падали без конца.
Сердце Гилберта сжалось. Казалось, оно больше никогда не сможет вновь забиться в привычном ритме, не сделает больше ни одного удара, навеки запечатлев ужас на его лице. Он почувствовал, что ему не хватает кислорода, и вспомнил, что перестал дышать. Он с грохотом свалился на пол, но сразу же поднялся и, ударяясь о стены, выбежал из комнаты.
Его тяжёлые шаги эхом разносились по дому. Он с силой бился о лестницу, но двигался дальше, превозмогая боль. «Трус! Какой же ты трус! — он мысленно кричал на себя, — Ты же решил всё уже давно, так почему же ты до сих пор здесь?». Он остановился в дверном проёме, тяжело дыша. Он искал взглядом то, чего всегда опасался, к чему неохотно приближался и уходил, трусливо поджимая хвост. То, что способно рушить и создавать, над чем не властно само время.
Его руки почувствовали до дрожи знакомый холод металла, что растекался по всему телу, пленяя разум. Он должен был снова сделать это, разрушить очередной неудачный мир, превратить его в пепел и растворить в чаше времени. Он винил себя за все свои ошибки, за все неудачные попытки направить всё в лучшую сторону. Он мечтал сбросить тяжкий груз всех тех мыслей, что копились в его голове всё это время, избавиться от них и вдохнуть чистый воздух спокойной грудью.
Он закрывал глаза и слышал голоса, казалось, всех людей одновременно. Они рыдали. Их тяжёлые слёзы падали на него дождём, и он тонул в них, как в зыбучих песках. Они все страдали, и груз вины за их слёзы Гилберт нёс на своих плечах, без права освободиться, сбежать от них.
Он слышал, как страдает Маргарет, чувствовал её боль, и эта боль была самой мучительной и невыносимой, он горбился под ней и прогибался всё ниже с каждым днём.
Пора, думал Гилберт. Он хотел решить всё раз и навсегда одним нажатием на кнопку кончиком пальца. Он не чувствовал больше страха, что сковывал его всё это время, что был сильнее его решимости и чести. Он крепко держал в руках своё могучее творение, всей душой ненавидя его и самого себя. Две вещи, чьё существование казалось ему огромной ошибкой.
Картинка перед глазами стала медленно размываться, а в голове было пусто и тихо. На мгновение он не чувствовал совсем ничего, словно находился в космической невесомости, безгранично-чёрной и необычайно спокойной, какой бывает лишь прозрачная водная гладь безветренным утром.

Глава 7
— Мальчик, смотри по сторонам. — ворчливый незнакомый голос перебил навязчивый звон в ушах.
Джон поморщился. Перед глазами всё беспорядочно кружилось, словно он сутки вращался на карусели и резко встал на ноги. Он не мог понять, где находится. Вдали слышались озорные детские голоса, что громко и весело смеялись, растворяясь в шуме машинных колёс. Мимо него проходили незнакомые люди, что одаривали его удивлёнными взглядами. Он всматривался в их лица, но не узнавал никого. Их было много, и они всё шли и шли мимо него нескончаемым шумящим потоком и исчезали вдали.
Его ноги подкосились, и он с шумом врезался о прутья железного забора. Будто бы заключённый за решёткой, он взялся руками за прутья, глядя сквозь них. Столько воспоминаний всплыли в его голове в одно мгновенье. Перед ним открылся вид на просторный школьный двор и высокое белоснежное здание, каждое помещение которого он всегда вспоминал с теплом. Каждая лавочка во дворе, каждый куст колючих роз, каждое окно, что снежной зимой украшалось бумажными снежинками, были такими же, какими он их запомнил.
Мысли в голове беспорядочно кружились, сменяя одна другую. Перед глазами всплывала юная Маргарет в прекрасном бальном платье с распущенными волосами, что плавно спускались вдоль её плеч. Она нежно улыбалась ему, и танцевала с ним, и говорила с ним. Но тут же её чудесный образ сменялся ужасающими воспоминаниями, как она, насквозь промокшая, зарывается пальцами в землю и горько плачет, от чего всё тело бросало в холод.
Он пугался своих собственных мыслей и вздрагивал. Всё тело казалось ему неподъёмным и не слушалось его. Он с трудом передвигал ногами, врезаясь в прохожих и теряя равновесие. В те минуты для него вся жизнь теряла какой-либо смысл и обретала новый, печальный и разочаровывающий, что его молодое сердце отказывалось принимать. Мрачная правдивая реальность вытесняла у него из головы его юношеские мечты, стирая их в порошок. Всё, что казалось ему ярким и прекрасным сгорело, оставив после себя лишь обожжённый силуэт.
Ему стало страшно от непонимания происходящего. Он опустился на траву и взглянул на свои руки, необычайно чистые, без ран и ссадин. Его пальцы крепко сжимали бумажную записку, аккуратно сложенную в несколько раз. Джон развернул её и прочёл. Он читал медленно, не спеша, словно боясь узнать то, что не должен знать, и с каждым прочтённым им словом его глаза видели всё расплывчатей, а затем и вовсе полились на бумажный лист.
Слёзы без остановки стекали по его щекам. Он ощущал их солёный вкус на губах, слышал, как они ударяются о записку, что он держал в руках, но не останавливал этот нескончаемый поток солёного горя. Он читал записку снова и снова, пока мог различить чернильные буквы, что расплывались по бумаге с каждой новой упавшей каплей. Эти слёзы копились в его душе долгие, долгие годы, и, наконец, он позволил им вылиться наружу.
Здание школы постепенно уменьшалось за его спиной, а вскоре и вовсе пропало из виду. С каждым шагом толпа людей растворялась, словно расступаясь перед ним, и он шёл в неизвестном направлении в полном одиночестве. Слёзы без остановки падали с его глаз, а он всё вытирал их руками, растирая по лицу мокрые следы. Он грустно улыбался синему небу, такому далёкому и непостижимому. Ему хотелось упасть в это небо и навек раствориться в нём, став его неотъемлемой частью. Он хотел задохнуться его синевой, выпить её всю, до последней капли, но она было слишком далеко.
Он шёл вдоль мостовой, а в его голове играла мелодия вальса, которой только предстоит прозвучать на школьном дворе через несколько дней. Но для него она уже звучала там много лет назад, такая красивая и спокойная, и он помнил её наизусть. Он слышал её и танцевал.
Перед его глазами одно за другим проносились воспоминания, словно он проживал всю свою жизнь заново в ускоренном темпе. Они, будто запись на старой плёнке, прокручивались в его памяти и исчезали, навечно. Он вспоминал всё, что произошло с ним в будущем, которого он больше никогда не увидит, и оно забывалось им, выливаясь из глаз слезами.
Он осознавал, что он не помнил ни одной формулы и расчётов, благодаря которым сделал своё великое открытие. Он не знал, как сконструировал своё самое могущественное изобретение, которое пронесло его разум сквозь время. Но в одном он был уверен точно — он ни за что не станет создавать его снова.
Он кружился в своём беззвучном и одиноком вальсе вдоль мостовой, закрыв глаза и не думая ни о чём. Во всём теле он ощущал необычайную лёгкость, будто он парил в воздухе над водой, что отражала на волнах синее небо и с той же силой манила его. Он любовался ей, но видел лишь пару любимых глаз. Их синева окутывала его, порабощая всё его тело и разум, и он, не в силах сопротивляться их воле, тонул в этой синеве, задыхаясь и навеки растворяясь в ней.