Драматическая социология Андрея Алексеева

Материалами, собранными в разделе «Нескончаемы беседы с Андреем Алексеевым» http://proza.ru/avtor/bdbd80&book=7#7, не ограничивается мое описание жизни и социологических поисков Андрея Николаевича Алексеева. Его идеи, относящиеся к сущностным аспектам биографического анализа, пронизывают многие рассказы, размещенные и в  других разделах.  Это объясняется тем, что Алексеев раньше многих других отечественных социологов начал искать подходы к синтезу объективного и субъективного в формировании социологического знания. Он теоретически обосновал право социолога на личностное видение и личностную интерпретацию деятельности сложных общественных образований. Одновременно, своими многолетними, «подозрительными» для властных структур наблюдениями и выводами, Алексеев показал, насколько важны для познания мира социальных отношений гражданская позиция и личное мужество социолога.
Это и есть суть того, что Алексеева назвал «драматической социологией».

                ******
Осуществленное А.Н. Алексеевым в 1980–1988 гг. исследование невозможно отсечь от его биографии, и, наоборот, многие важнейшие события его жизни стали предметом его собственного социологического анализа и содержанием опубликованной им тетралогии «Драматическая социология и социологическая ауторефлексия» [1], [2]. Небольшой тираж четырехтомника (400 экземпляров) делает круг людей, имеющих его на своих полках, крайне узким; но его потенциальная читательская аудитория огромна: все четыре тома этого труда выложены в Интернете.
В начале 1980-х гг. ряд обстоятельств личного и общественного характера привели Алексеева, в прошлом успешного журналиста, сложившегося социолога, кандидата наук, сотрудника академического социологического института, на один из крупных ленинградских заводов. Это не был вынужденный акт, скорее – собственная инициатива. Став наладчиком и оператором координатно-револьверного пресса, позволявшего производить на листовых деталях высокоточные дыропробивные работы, он в течение восьми с половиной лет наблюдал различные формы взаимоотношений в производственном процессе и общественной жизни на заводе. Многое из увиденного – прочувствованного – осознанного стало ядром его повествования.


Исходно наблюдаемая Алексеевым социальная реальность включала собственно производственные процессы и межличностные коллизии внутрицехового и общезаводского масштаба. Анализируя эти взаимоотношения, социологу-рабочему удалось «подсмотреть» множество форм поведения рабочих, противоречивших стереотипным представлениям о «социалистическом отношении к труду»: разрешенные и отчасти даже поощряемые руководством нарушения трудового законодательства; пьянки «с умом» на рабочем месте; «халтура» по-рабочему, т. е. не плохая работа, а, наоборот, сделанная при минимуме трудозатрат и выгодная себе и производству; «партизанщина» – самовольное нарушение технологии; искусственное сдерживание роста производительности труда; и многое другое.
К началу 1980-х гг. подавляющая часть выявленного Алексеевым была хорошо известна «работягам», не было это все тайной и для большинства заводских социологов. Однако «лукавая» отраслевая и общегосударственная статистика многое намеренно маскировали, а массовые опросы не фиксировали тщательно оберегаемые от внешнего наблюдателя стороны жизнедеятельности производственных коллективов. К тому же широкое обсуждение негативных аспектов организации труда рабочих — «ведущей силы» советского общества — грозило исследователям массой неприятностей. В полной мере их испытал на себе и Алексеев.


Поначалу то, что им делалось, относилось к социологии труда, но через пару лет предмет его исследований заметно расширился, хотя он не стремился к подобному разрастанию проекта. Как говорится, в один прекрасный день на квартире Алексеева был произведен обыск в связи с уголовным делом, к которому он не имел никакого отношения. Милиция вскоре признала «ошибку», но все дневники, письма, материалы наблюдений владельцу не были возвращены – их передали в органы госбезопасности. Начались встречи с сотрудниками КГБ и их беседы с его друзьями и знакомыми, у которых пытались найти подтверждение его антигосударственной деятельности. Через три месяца часть отобранного вернули, но отказали в возврате нескольких научных сборников с грифом «Для служебного пользования» и около 800 страниц рабочих материалов. Вслед за обыском «случайно» произошел взлом квартиры, но ничего из того, что обычно представляет интерес для воров, не пропало. На заявление потерпевшего был дан ответ: все совершено тринадцатилетним хулиганом, слишком юным для предъявления ему обвинения.
Жизнь и далее активно «помогала» Алексееву, открывая перед ним бесконечные возможности для наблюдений и обобщений. О них он и мечтать не мог, не то что планировать. По представлению КГБ завод начал процедуру его исключения из КПСС, в которой он к тому времени состоял почти четверть века. Его обвиняли в пренебрежительном отношении к советской науке, рабочему классу, в проведении социологических исследований политически вредного характера и распространении клеветнических материалов на советскую действительность. Вскоре его исключили из партии. Далее свои ряды от него «очистили» Союз журналистов, членом которого Алексеев был свыше двух десятилетий, и два других профессиональных объединения: Советская социологическая ассоциация и Всероссийское театральное общество.


Так исследование, исходно фокусированное на анализе маленькой клеточки социального организма (первичный трудовой коллектив), постепенно включило наблюдение за крупными системными образованиями и поднялось до уровня изучения человека в системе «социалистических общественных отношений».
Краеугольным элементом методологии Алексеева, позволившей ему обнаружить и описать недоступное другим социологам, стала введенная им новая разновидность социологического метода наблюдения. Традиционно выделяют включенное, или участвующее, наблюдение, в котором социолог старается занять объективистскую позицию и минимизировать свое влияние на наблюдаемые им процессы. Новшество Алексеева — наблюдающее участие, предполагающее изучение «социальных ситуаций через целенаправленную активность субъекта, делающего собственное поведение своеобразным инструментом и контролируемым фактором исследования». В этом случае наблюдатель становится активным участником происходящего и познаваемого, разрешая себе изнутри вносить в наблюдаемый им процесс некие определяемые им самим «возмущения». Тогда в конкретном явлении или процессе раскрываются, проступают те стороны, свойства, которые присутствовали в них, но сами бы не заявили о себе. Так, по Алексееву, заурядное становится моделью общего.


Эта «процедурная» добавка, точнее социологическое действие, превратила участвующее наблюдение в наблюдающее участие и принципиально изменила логику исследования. На смену наблюдению с целью познания пришло познание через действие, или познание действием. Социолог выступает уже не просто участником, актором наблюдаемого действия, но в значительной степени драматургом и постановщиком «социологической драмы». Отсюда и возник термин, которым Алексеев характеризует свой подход, — драматическая социология. Когда же он распространил принципы наблюдающего участия на самого себя, возникла социологическая саморефлексия, или ауторефлексия.
Можно предложить и несколько иную интерпретацию природы метода Алексеева и результатов его социально-научного эксперимента. Он смог выйти за рамки традиционного для 1980-х гг. видения советской социологией механизмов функционирования трудовых коллективов, особенностей образа жизни некоторых групп населения и деятельности ряда властных институтов. Поэтому его социология сразу стала драматической. В новом для того времени семантическом пространстве слабо действовали наработанные советскими социологами приемы анализа социальной информации, возникла потребность в выработке новых способов прочтения и описания наблюдаемого. Так появилась потребность в ауторефлексии.


Помимо нетривиального общетеоретического и методолого-методического содержания, «Драматическая социология» привлекает внимание своей гражданственностью, более точно – поисками социальной роли социолога. При этом автор избегает использования термина «эксперимент на себе», считая, что это звучит слишком красиво, но именно этот термин адекватно передает его исследовательский метод. И.С. Кон в письме Алексееву (автор письма прислал мне копию) справедливо заметил: «Люди предпочитают анализировать не свои, а чужие страдания, так что подражать Вам мало кто захочет» (Электронное письмо И.С. Кона А.Н. Алексееву от 22 июля 2009 г.).
Особая тема – жанр книги, ибо подача материала в ней далека от академических канонов и поэтому может порождать представление о том, что книга должна идти не по «департаменту» социологической науки, а номинироваться «по разряду» литературных или журналистских произведений. Подобная точка зрения представляется мне ошибочной. Во-первых, совершенно неоправданно исключать эту работу из круга социологических исследований, каковой она является в первую очередь. Во-вторых, признание справедливости этой точки зрения фактически означало бы, что феноменология проекта Алексеева определяется не всей совокупностью действий, осуществленных им, но лишь формой изложения полученных результатов.


В действительности форма изложения содержания обсуждаемой книги является производной от объективных обстоятельств, детерминировавших логику и технологию исследования автора. Каждый, кто поставит себя на место социолога, не просто наблюдающего процессы, которые происходят в трудовом коллективе в связи с необходимостью решения комплекса производственных проблем, но работающего в этом коллективе, придет к заключению, что оптимальным приемом фиксации увиденного будет ежедневное ведение подробного дневника. Последовавшие вскоре после начала эксперимента события в жизни Алексеева и его контакты с представителями различных формальных и неформальных образований внутри завода и за его пределами стали источником огромного числа документов, производимых и этими образованиями, и самим «наблюдателем». Следовательно, каким бы ни было (в будущем) решение о форме изложения итогов наблюдений, безусловно, оно должно было предусматривать обращение к дневниковым записям и собранным документам. Более того, стремление соблюсти нормы оформления материалов научного эксперимента обязывало бы автора к возможно более полному воспроизведению документов и максимально развернутому цитированию дневниковых записей и его писем коллегам на темы исследования.


Установка на рефлексию и саморефлексию автоматически вносит фигуру автора, его «я», в текст отчета о результатах работы. Эта «личностность» не вписывается в ортодоксальное понимание эпистемологии исследований, базирующихся на использовании жестких методов. Своего, личностного советские социологи, как правило, избегали в доперестроечные годы, поэтому в своих текстах они сдерживали себя в рефлексии и воздерживались от саморефлексии.

Литература

1. Алексеев А. Н. Драматическая социология и социологическая ауторефлексия: В 4 т. СПб.: Норма, 2003. Т. 1–2.
2. Алексеев А. Н. Драматическая социология и социологическая ауторефлексия: В 4 т. СПб.: Норма, 2005. Т. 3–4.