Летучая обезьяна

Нога Сергеича, никогда, за все его длительное пребывание на ЖивПромХиме, не ступала на голубенькую плитку проходной. Но и в проеме ворот, находящихся немного ниже основного входа, он не показывался. Для прохода через сияющий никелем турникет требовалась белая пикалка. Белая пикала давалась подобно ханскому ярлыку, тем, кто проявил уважение и внес мзду в карман хозяина ЖивПромХима, нынешнего основного арендодателя  – Саида. Повелитель, однако, соблюдал принципы демократии – тот, кто не пожелал заплатить ордынский выход, мог преспокойно попасть на территорию через проем ворот.

Сами ворота, скрипящие, с огромной, ржавой надписью "ЖивПромХим", в прошлом году цыгане увезли на телеге в направление дач. Надрывалась тощая лошаденка, поскрипывала покосившаяся на сторону телега, ухмылялся молодой, чумазый цыган, погоняя веточкой кобылу, а  ворота стояли молчаливые, словно деревенская девка,  удивленные своим неожиданным  бесчестьем. А меж раскрытых, на всеобщее обозрение, коленок забора, виднелись ряды стройных и высоких кипарисов... И трудно было сообразить – что пугало Сергеича больше – белая пикалка, или поругание женской чести, но на завод он всегда проникал своим, срединным путем. Путь этот, срединный, был через давно покосившийся кирпичный забор, истыканный ржавой арматурой. Либо, через примыкавшие к охвостью завода территории брошенных дач, сплошь заросшие дикими яблонями.

Надо заметить, что при всех своих приключениях в недрах амазонки или на полосе препятствий, Сергеич приходил на работу раньше всех. На границе советского времени  он отучился на авиатехника, но для армии наступили непростые времена; потом работал на железной дороге, но попал под сокращение, не дотянув год до выслуги лет; зарабатывал в столице на стройках, но жена устала от его разгульных командировок и затребовала к себе; продавал радиоуправляемые игрушки, но фирма прогорела; строил дома в родном городе, но друга, пристроившего его туда уволили, пришлось и ему уходить. Он пытался устроиться в охрану, но там, проверив его шальной послужной список только махнули рукой.

 Так он с восторженным и идиотским выражением лица  ступил на пестрое лоскутное одеяло псевдо-машиностроительных шарашек нашего провинциального города. Нести знамя машиностроителя ему помогали воспоминания прежних лет. Вот-вот мелькнет, как наяву перед ним – красное знамя, прекрасная страна победившего социализма, боевые товарищи. Но спадал с глаз пьяный дурман и снова болела голова, а перед глазами оказывался  ржавый металлом, пустой проем брошенных ворот и дальняя, пыльная дорога в чужие дачи...

Кем у нас работала Сергеич? Сказать было трудно, он занимался всем понемногу. Казалось, он умел делать все на свете, так, что начальство использовало это его качество очень охотно, тем более, что он особо и не возражал против этого бесплатного, своего труда.  За этот труд, конечно же, никому не платили. Приходя  утром в цех я сразу замечал его высокую, сгорбленную над верстаком фигуру.  Я здоровался с Сергеичем, не сразу он отвечал мне. Пристальным взглядом он измерял меня от макушки до пят, словно ожидая подвоха, а потом говорил:
– Ну привет, привет.

И опять отворачивался к верстаку и думал что-то свое. Снова и снова разбирал поломанный редуктор, зная наперед, что ничего не выйдет. Снова и снова, со вздохом тормошил потроха ржавых токарных станков.
Однажды из-за чужой ошибки уволили молодого инженера. Сергеич проходил мимо него и ядовито, сквозь зубы пробубнил:

–Ду-ра-чок.

А когда через несколько дней самого Сергеича принялись хвалить за ударный труд, он только отворачивался в сторону и повторял:

– Ну-ну-ну.

С этим "ну-ну-ну" и проходила его жизнь.

В тот день я рано пришел в цех. Еще никто кроме нас не работал, но Сергеич рыскал где-то неподалеку и ворота ангара уже были на распашку.  За ними, словно в конце ржавого-грязного туннеля виднелся свет. Показывались яблоневые заросли, во влажной глубине которых стрекотали синицы и дрозды, а над ними, по синему небу уплывали вдаль облака. Тихим покоем дышало небо в начале осени. Казалось бы нет ему конца и края. А внизу, на старом асфальте, розовым мелком была нарисована диковинная обезьяна.

– Что это? Что это? – пытался выяснить я.

Ближе к обеду мне объяснили – Сергеич "балуется". Между прочим, выяснилось, что его выдвигают в начальники цеха. И начальство из столицы должно сегодня быть в цеху и наблюдать его.

– Ну вот и все, – подумал я тогда, – Сергеич определился. Теперь и зарплату ему поднимут наверное...

В обед я вместе с водителем джипа поехал встречать столичных гостей. А когда мы возвращались обратно, трясясь на раздолбанных плитах, вдоль завода, я бросил взгляд вправо  – Сергеич висел на заборе пьяный в стельку. Он зацепился новой, выданной женою по случаю, курткой за ржавую арматуру, не касаясь ногами земли. Голова его была опущена и лица я не разобрал. Что мог я сделать? Чем помочь Сергеичу? Я лишь глупо улыбнулся и стал смотреть в другую сторону. Как будто ничего и не было.

В цеху мужики хихикали по углам, говорили что "Сергеич полетел". Но мне было тяжело на душе. Я подошел к воротам, где был странный рисунок на земле и долго-долго смотрел на синее небо, уходящее вдаль, на три белые полосы в его просторах и думал:

– Вот они! Вот-вот несутся летучие обезьяны.