Диво

Жил-был Петруша. Жил себе да не тужил. Днем - в поле, вечером - на заборе. В поле пахал, трудился. Семь потов сойдёт, и лишь тогда он домой собирается, к вечерней зорьке спешить старается. Придёт, крынку парного молока на одном дыхании выдует, пару картошин в рот закинет и - благодать…
Живёт бобылём. Из мебели – пара дубовых стульев да стол. Полы не крашены, белые занавески в пол-окна, глиняный горшок с одинокой, как он сам, геранью и две дорожки из льняных обрезков на полу – вот и всё его несметное богатство. Но ещё богаче его нетронутая гордыней душа. Вот только бродит она неприкаянная, жжёт изнутри и гонит Петрушу к забору – зорьку смотреть, а на её фоне девок выглядывать. Вдруг найдётся ничейная, работящая, лицом милая, сердцем добрая.
Так из вечера в вечер стоял Петруша, опираясь руками на деревянный, слегка покосившийся штакетник и мечтал. Мечтал, как будут они жить вместе душа в душу, горя не знать, Бога прославлять. Соседи, проходя мимо, задорно прикрикивали: «Эй, Пётр! Да когда ж ты женишься?! Почто зря забор качаешь да ноги разминаешь?»
- А что мне делать-то? В поле зерно колосится, работа спорится, а дома – печь да тоска, совсем жизнь не та.
- «Эх, недогадливый ты, малец! Иди сегодня к озеру», - проникшись жалостью к бедовому, немного неотёсанному хлопцу, сказала Катерина Матвеевна.
- Да ты что, с дуба что ли рухнула? Мне в такую рань вставать! Поле ждёт, а не кровать. И зачем мне на ночь глядя к озеру тащиться надо?
- Ты послушай-ка меня. Там ведь ждёт судьба твоя. Чей венок из трав поймаешь, с той и жизнь до конца дней своих скоротаешь.
Почесал парниша затылок, посмотрел вдаль, вскинул вокруг себя своей кудрявой шевелюрой и пошёл: сначала замедлив шаг, нехотя передвигая ноги, затем постепенно прибавляя, вприпрыжку, а уж потом и опрометью.
Бежит, о лохматые ветки ранится. Страх от предстоящей встречи преодолевает, алый сполох костра видит и останавливается… Девки, кто гурьбой, кто поодиночке, одна краше другой, возле огня расположились, о чём гутарят, неведомо, но глаз не отвести. Неведомая тайна закружила вниманием Петруши. Запах трав, летящие искры костра, июльское стрекотание зелёной нечисти заворожили, сплелись в туманной дымке и убаюкали молодца в лесной глуши.
Проснулся он, когда солнце уж вовсю било ему в глаза. Птичий гомон венчал наступление дня, и где-то недалеко плескалась, будто юная пава, голубая вода. Петруша вскочил, докрасна растёр глаза и бегом к озеру. А там…во диво! Венок васильковый плывёт, за ним девица в белом сарафане идёт. Волосы русые, ниже плеч опущены, глаза ангельские, с отражением небес.
- Кто ты? – тяжело дыша спросил молодец, поражённый сим видением. – Не привиделось ли мне? Не сплю ли я? Иль ведьма ты? Отвечай, покуда спрашиваю!
Та молчит, дивные глаза за ресницами прячет, смотрит искоса да руку ему протягивает.
-Эх, шальная! – переведя дух вымолвил Петруша и, будто заговорённый, подошёл ближе, взял незнакомку за руку и осторожно надел степной венок на голову.
- Её… Как раз…- он внутренне радовался простым, но для него доселе неведомым вещам.
Озерные капли, будто бусины, спускались с венка по лицу девушки. Петруша не отрывал глаз от своей суженой и погружался в то прекрасное, мнимое, чистое, в то, чего он так долго ждал и верил.