Глава 70, -О сигарах, Достоевском и Петербурге

Посвящается Петербургу

Всему узкому кругу близких автора, а также значительному числу его биографов известно, что он не курит. Однако каким-то весенним погожим деньком после лёгкого, но довольно интересного обеда автор, в виде исключения, взял из большой деревянной коробки привезённую старинным другом из Англии отборную кубинскую сигару. Настоящий «Боливар». Тёмная, как южная ночь, туго скрученная редкость поблёскивала в по-прежнему изящной руке автора, отражая игру света в хрустальном бокале с послеобеденным коньяком.
Автор начал священнодействовать с тяжёлой гильотинкой ручной работы и итальянской зажигалкой «Колибри». Надо было правильно подготовить сигару к курению, не наделав мальчишеских ошибок. Тут, конечно, торопливость неуместна, но и передержать, перегреть табачный лист, стыдясь потом нераскрытого внутреннего мира «Боливара», просто преступно.
После всех этих хлопот автор сделал первую, самую важную затяжку и, повременив с коньяком, чтобы не нарушить формирующийся глубокий вкус кубинского чуда, подошёл к своему любимому восточному окну кабинета. На подоконнике лежала оставленная вчера работа господина Ф. М. Достоевского дореволюционного издания, со всеми ятями и фитами: «Б;СЫ» («ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ»).
Автор припомнил к случаю, что Фёдор Михайлович много курил, отпугивая девиц в борделях крошками дешёвого табака, застрявшими в бороде, не любил родственников, играл в азартные игры, бесконечно был всем должен, а спасался пиявками, пьянками и плохо сочетающимися с алкоголем поездками на воды.
— Да, — подумал автор, сделав осторожную затяжку (с «Боливаром» лучше быть аккуратнее), — а ведь интересно пожил Фёдор Михайлович.
Вот папа его, Михал Андреич, крепостник, бытие вёл тихое и богобоязненное, а в свободное от эксплуатации простого народа время трудился дамским врачом в больнице для бедных. Поехал папа как-то к себе в имение да и обнаружил, что крестьяне лес воруют. Выследил, как положено, поймал, что называется, на кармане. А крестьяне взяли да и забили эксплуататора насмерть. Неблагодарные.
Федя, судя по всему, тогда народ всем сердцем и полюбил. Особенно крестьянство. Что и отражал в своих произведениях. По молодости, да и в зрелости, гению нравилось с утра читать в газетках уголовную хронику, а по вечерам посещать молодых дам со сложной судьбой.
Некий нетерпеливый читатель, незнакомый с глубинами созерцательной позиции автора, начнёт сейчас зевать в предвкушении очередного рассказа об увлечении Феди малолетними девочками, которым и десяти-то не исполнилось. Отнюдь. Во-первых, великим многое позволено. Во-вторых, каждая вторая сводня в Петербурге предлагала тогда это развлечение так же активно, как сейчас предлагают чистить зубы пастой «Colgate» и пользоваться шампунем «Head & Shoulders». Так что автор воспринимает Достоевского в этом контексте скорее как жертву маркетинга того времени. Возможно, великий писатель и не видел в этом ничего плохого, в отличие от своего героя Ставрогина, также увлечённого десятилетними девочками.
Хотя, например, Софью Ковалевскую (в девицах — Корвин-Круковскую) это пристрастие очень возмущало. Она писала об этом в девичьем дневничке. Но, может быть, будущая математичка была и ханжой. Самой ещё четырнадцать не исполнилось, а уже по полной стреляла глазками в пожилого дядьку Достоевского, решившего тогда жениться на её сестре Анюте Корвин-Круковской.
Софья, когда выросла, вообще-то не только математикой увлекалась, как многие думают, но ещё и всей семьёй Ковалевских. Вместе с мужем Володей Соня занималась строительством доходных домов и общественных бань. Но что-то там Володя, хоть и был учеником Чарльза Дарвина, не посчитал, прогорел и покончил с собой. Что можно частично объяснить странными представлениями о чести в те, отдалившиеся от нас, времена, наложенными на доступность огнестрельного оружия. Сегодня в таких случаях застройщики всего лишь нехорошо улыбаются кредиторам, намекая на идиотизм последних.
После этой неприятности с супругом интегралы Соне глаза вовсе не застили. Она закрутила мощный роман с родственником покойного мужа, юристом Максом Ковалевским. Это было удобно — не надо привыкать к новой фамилии. Правда, изводила его ревностью и истериками. Максима это всё страшно достало. Он бегал от математички по всей Европе, крутил интрижки со всеми подряд, правда, при этом зачем-то таскал за собой какую-то служанку, об исключительных свойствах которой высоко отзывался даже Карл Маркс.
Однако мы сильно отвлеклись от Фёдора Михайловича на Софью Ковалевскую, а речь-то шла даже не о ней, а о её сестре Анюте, кстати оказавшейся совершенно не дурой, хоть и лет ей было тогда семнадцать или что-то в этом роде.
Во всяком случае, Достоевскому, нервно пощипывавшему рыжую бородку на диване, она категорически отказала. Мало того — уехала в Париж, начала там участвовать в товарищеских недоразумениях (их потом назовут Парижской коммуной), вышла замуж за революционера товарища Виктора Жаклара и боролась, не поверите, за закрытие в Париже публичных домов.
Это вообще анекдот. Закрытие в Париже публичных домов! Прекращение продажи пряников в Туле.
Кстати, сновала между Бакуниным и Марксом, которые терпеть друг друга не могли, успокаивала их как могла, по-своему, по-женски. А у Маркса встречалась с сестрицей Алёнушкой… тьфу, Сонечкой.
Клеился Достоевский к Анюте Корвин-Круковской очень серьёзно, бегал делать предложения, словно на работу устраивался, но при этом просто смертельно надоел своими вздохами и нытьём из-за Поленьки Сусловой, с которой у него крутился многолетний фоновый роман.
Поленька, как и Анюта, была моложе гения больше чем на двадцать лет, но к моменту знакомства Достоевского с Анютой Поленьке уже исполнилось двадцать четыре, а это было ни в какие ворота. Годы берут своё. Двадцать четыре — это вам не шутки. Нет уже той свежести чувств и упругости тела.
А Поленька Суслова к своему четвертаку ещё и распустилась донельзя: флиртовала со студентами, выводя Федю из состояния равновесия. А Анюта была в самый раз — семнадцать, они и есть семнадцать. Но, как уже упоминалось, отказала и уехала. Или уехала и отказала — автор немного запамятовал.
В защиту Поленьки Сусловой с её испанским студентом следует заметить, что великий писатель много лет морочил ей голову, обещая развестись с женой Машей.
Мы как-то забыли в ходе повествования, что классик был вообще-то женат. Супруга Достоевского была найдена им не в капусте, а изначально являлась женой довольно высокопоставленного таможенника Александра Исаева. Тот, что вообще характерно для сотрудников этой отрасли экономики, крепко пил, не мешая роману жены Маши с рыженьким писателем, а потом как-то тихо умер, оставив ребятам дом и сына Павлика.
Как говорил один знакомый профессор:
— Не надо усложнять, и не будем упрощать.
Классику литературы просто ничего не оставалось, как, получив обидный отказ от Анюты, вступить в отношения со своей стенографисткой, у которой было два серьёзных преимущества. Во-первых, не надо было запоминать нового имени — её тоже звали Анечка. Во-вторых, возраст был именно такой, как любил Достоевский, — двадцать один год. Игрок Фёдор Михайлович, ох игрок, что тут скажешь.
Стенографистка Анечка пережила множество загулов супруга с проигрышами в картишки всего и вся. Один раз Фёдору Михайловичу не шла карта, и он даже проиграл Анечкино платье, поставил её нижнее бельё, но девушке повезло — ставку не приняли.
Девушка оказалась — золото. Против посещения супругом борделей и других дам не возражала, к проигрышам всего и вся привыкла, дома установила порядок, все особенности сексуальности гения русской словесности удовлетворяла без капризов, к тому же ещё и литературным наследием занималась, разбиралась в его залежах.
Достоевский, бывало, с игры придёт или из борделя, к примеру, да обыск Анне Григорьевне учинит в целях профилактики измены: письма ищет, подарки какие-нибудь, записки.
И его можно понять. Жена молоденькая — то ли дочка, то ли внучка. В интиме — искусница, сам девушку всему научил. А сокровище беречь надо. Да и потом, если что, опять кого-то искать… Доверяй, как говорится, но проверяй.
А Аня только царю верноподданнические письма строчила. Очень любила помазанника, просто всей душой. Веру Засулич просила повесить. Хотелось ей как-то вот со всеми так, в едином порыве, как говорится, чтоб душа пела и плясала в монархическом экстазе.
Да! Так к чему это всё? Автор сделал третью, самую сладкую затяжку «Боливара», позволил себе глоток великолепного коньяка, взял с подоконника книжку, пролистал пожелтевшие страницы и задумался.
Мысли автора ушли в далёкое прошлое. Он припомнил одну прогулку в районе Кузнечного рынка, аккурат в любимых местах Фёдора Михайловича. Там было, как и положено в Питере, грязно, шумно, холодно и темно. А ещё стояла слякоть, моросил мелкий и вечный местный дождь, который привычные к нему жители ласково именуют «дождиком».
Юного автора сопровождала в той прогулке тоже вполне юная дама, взявшая на себя неблагодарную, но вполне распространённую в те времена заботу — «показать город». Звали девушку Лера.
Молодой автор, будучи большим поклонником творчества Достоевского, после стандартного маршрута («Стрелка Васильевского острова», «Зимний», «Исаакий», «Казанский» и всё такое) попросился, разумеется, пройтись по «Петербургу Достоевского».
Короткое осеннее солнце, как и положено, толком не появившись, исчезло, и наступила мрачная, как произведения Фёдора Михайловича, вторая половина дня, именуемая в здешних местах «вечером».
Лера училась на истфаке университета, тогда ещё имени Жданова, всегда, как и Достоевский, страдавшего антисемитизмом.
Девушка, неожиданно свернув за угол Гребецкой улицы, где находится дом купчихи Кучиной, высказала мысль, к которой ваш любимый автор, оторвавшись от изучения древних манускриптов, возвращается до сих пор.
Лера сказала, что Ленинград (так называлось тогда Петра творенье) — некрасивый город.
И пояснила этот тезис следующим образом.
Красота — не сочетание пропорций зданий и мостов на фоне плещущейся воды. Красота — это гармония.
Есть города гармоничные, возникшие и существующие во времени как понятное, принятое, естественно возникшее место жизни многих поколений людей. Иногда — сотен поколений.
А Петербург родился в насилии. Над людьми и природой. И жил в насилии. И строился не потому, что был призван дарить радость, а потому, что вызывали во дворец очередного итальянского архитектора и золотом вперемешку с угрозами повелевали строить соборы, памятники, мосты.
И всем, и всегда было плевать на то, сколько и на какой стройке погибло народу, чего стоило заковать в гранит десятки тысяч метров заледенелой местной воды и какова была судьба мрущих чахоточных людишек.
Что Достоевский со всем своим творчеством, своей жизнью и судьбой тоже является частью этого насилия. Потому Достоевский страшен. Потому его и читают во всём мире.
А люди, живущие здесь, разрываются между историей и современностью, насилием и красотой, находящимися в вечном конфликте, лишь слегка припудренном сверху Мариинским театром, консерваторией и еврейскими подвижниками из Дома пионеров.
Этот город, говорила тогда Лера, всегда возглавлялся мерзавцами и трусами. Они ели пирожные в блокаду, предавали и уничтожали его культуру, как могли пользовались им и не любили его.
Потому что любовь, как и красота, — это тоже гармония. А это чувство было и остаётся им незнакомо хотя бы из-за их убогости.
Любит этот город лишь тот, кто не знает и не понимает его. Точнее, думает, что любит.
Или тот, кто сам в своей сущности является проекцией разрыва между оправданием насилия и внутренней потребностью делать добро, хотя бы даже тем, что писать гениальные книги, будучи носителем зла.
Совсем молодой автор, внимательно выслушав это удивительное для того времени суждение, проводил Леру до дома. Жила девушка на набережной Фонтанки, в весьма отдалённой от Невского части.
А потом, совсем уже замёрзший и голодный, вернулся в нанятую им на несколько дней комнату в коммуналке, лёг на подломанную синюю раскладушку.
Город, его дворцы, улицы, мосты, невская вода, соборы и парки словно нахлынули на него. Мелькали памятники, тусклые фонари, бледное красивое лицо Леры, ангел на Александровской колонне, Арка Главного штаба и Дворцовая площадь, словно олицетворявшие уходящее могущество Великой империи.
Лера не стала известным историком или филологом, не уехала в Израиль, не родила детишек и не превратилась из молодой максималистки во взвешенную в своей мудрости еврейскую тётеньку.
Она очень рано ушла из жизни, не успев оставить значительного следа на земле.
Автор сделал последнюю затяжку «Боливара», допил коньяк и в очередной раз осознал, что в его отношениях с Петербургом точка так и не поставлена.
«Надо вернуться в город, побродить по улицам, дойти до того дома на Фонтанке», — сказал себе автор и аккуратно переложил работу г-на Достоевского с подоконника на причитающееся ей место за стеклом, на книжной полке.
Слово «город» без названия автор почему-то использует в отношении только одного места на Земле.